Policeman

Летнее солнце пекло Сеул, превращая детскую площадку в раскаленную сковородку. Воздух звенел от визга и топота шла жаркая битва в «Оджингео Нори». В центре круга, отчаянно уворачиваясь от нападающего, метнулся Гю Нам Гю. Его темные волосы слиплись на лбу, карие глаза сузились в концентрации. Он слегка оступился и упал. Нам Гю взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но тщетно. Он грохнулся на гравийный асфальт, больно приземлившись на колено и ладони. Громкий шлепок и резкий вдох привлекли внимание играющих. На мгновение воцарилась тишина. Нам Гю замер. Острая, жгучая боль пронзила колено. Стыд. Это слово обожгло его сильнее ссадины. Он, 11-летний Нам Гю, который предпочитал тихие уголки и не любил лишних взглядов, упал на глазах у всех. Глаза сами собой наполнились предательскими слезами. Он стиснул зубы, впиваясь взглядом в серый асфальт, пытаясь втянуть обратно эту слабость. Не сейчас. Не здесь. Не перед ними. Дети зашевелились. Кто-то спросил «Нам Гю, ты в порядке?» Голос звучал как из туннеля. Нам Гю лишь резко кивнул, не поднимая головы. Он чувствовал, как горит лицо, как предательская дрожь подступает к подбородку. И тут рядом возникли знакомые кроссовки. Не говоря ни слова, Ли Мён Ги присел на корточки. Его карие глаза, обычно такие живые и любопытные, сейчас были полны тихого понимания. Он не задавал глупых вопросов, не ахал. Он просто знал. — Пойдем — тихо сказал 10-летний Мён Ги, его голос был спокоен и уверен. Он аккуратно взял Нам Гю под локоть, помогая ему подняться. Нам Гю, все еще борясь с комом в горле, позволил себя поднять, опираясь на друга. Он еле сдерживал всхлип, стыдясь этой немощности. Мён Ги уверенно повел его прочь от любопытных взглядов, к скамейке под раскидистым деревом, где царила спасительная тень. Только тут Нам Гю позволил себе дрогнуть, слезы наконец пробились сквозь барьер, но тихо, почти беззвучно. — Сиди — мягко скомандовал Мён Ги. Он снял свой рюкзак и достал то, что всегда носил с собой, маленькую бутылку с водой и пачку бумажных салфеток в пластиковой упаковке. Он открутил крышку и протянул бутылку Нам Гю. — Пей. Мало ли. Нам Гю взял прохладную пластиковую бутылку дрожащими руками, сделал несколько жадных глотков. Вода помогла смыть ком в горле. Потом Мён Ги вскрыл упаковку салфеток. Взяв бутылку у Нам Гю он смочил салфетку. Аккуратно, без лишнего давления, он промокнул грязь вокруг ссадины на колене Нам Гю. Кровь проступила сквозь мелкие камешки, впившиеся в кожу. — Больно? — спросил Мён Ги, его пальцы были удивительно нежны. Нам Гю отрицательно мотнул головой, хотя пощипывало сильно. Но боль отступала на второй план перед облегчением, он был в безопасности, подальше от глаз, с единственным человеком, перед которым не стыдно было быть неидеальным. — Дурак — пробормотал Мён Ги, но в его голосе не было упрека, только забота. Он аккуратно удалил самые крупные камешки. — В следующий раз смотри под ноги, а не только на нападающего, который тебя ловит. Он протянул Нам Гю чистую салфетку. —Держи, если еще будет жечь. Нам Гю взял салфетку, сжал ее в кулаке. Слезы высохли. Осталась только пульсирующая боль в колене и странное тепло в груди. Он посмотрел на Мён Ги, который сейчас тщательно заворачивал грязные салфетки в чистую, чтобы выбросить потом. — Спасибо — выдавил Нам Гю, его голос был тихим, но искренним. Мён Ги лишь улыбнулся своей обычной, чуть смущенной улыбкой. — Пустяки. Отдохни немного, а потом пойдем домой. Или… хочешь, я тебе напомню, как правильно прыгать? — в его глазах мелькнул знакомый огонек добродушного поддразнивания. Нам Гю фыркнул, но углы его губ дрогнули вверх. Колено болело, ладони испачканы, но мир снова встал на свои места. Потому что рядом был Мён Ги. С его бутылкой воды, салфетками и умением быть рядом именно тогда, когда это нужно больше всего. Солнце продолжало жарить, а на площадке снова раздавался смех и крики игры, но здесь, под деревом, царил свой, тихий и прочный мир их дружбы. Тихая поляна за школой была их убежищем. Там, под тенью старой груши, где земля была усыпана белыми лепестками весной, а сейчас летом густой, изумрудной травой, они чувствовали себя по-настоящему свободными. Колено Нам Гю все еще ныло, но острая боль утихла, сменившись глухой, терпимой пульсацией. Главное они были здесь, вдвоем, вдали от шумных глаз. Мён Ги расстелил свою легкую ветровку на траве импровизированный пикник. Из рюкзака достал пакетик с солеными крекерами в форме морских звезд, две шоколадные плитки и маленькая коробочка с любимыми леденцами Нам Гю. Молчание было комфортным, наполненным лишь стрекотом кузнечиков и шелестом листьев. Нам Гю, отломив кусочек шоколада, вдруг заговорил, глядя куда-то вдаль. — Знаешь, Мён Ги… Я, кажется, решил. — Его голос был тише обычного, но тверже. — Вырасту… и стану полицейским. Или детективом. Буду ловить плохих людей. Мён Ги, жующий крекер, замер. Он повернулся к другу, его карие глаза расширились от искреннего удивления и тут же засветились теплом. — Вау! — выдохнул он, крошки сыпались с губ. — Это же круто! Нам Гю-полицейский! Будешь в форме, с дубинкой! Он представил это на секунду и рассмеялся. — А я… — он лукаво прищурился — …я стану грозным преступником! Буду грабить банки, и ты будешь за мной гоняться по всему Сеулу! «Стой, Мён Ги-злодей, руки вверх!» Нам Гю неожиданно фыркнул, уголки его губ дрогнули вверх. Редкая улыбка осветила его обычно сдержанное лицо. Этот абсурдный образ Мён Ги в роли злодея был так нелеп, что даже ему стало смешно. — Ты не убежишь, — пробормотал он, откусывая шоколад. — Я тебя быстро поймаю. Ты слишком… заметный. — Ой, да? — подзадорил Мён Ги, толкая друга плечом. — А я буду мастером маскировки! Или у меня будет супер-быстрая машина! Они еще долго спорили и фантазировали. О погонях, перестрелках, о хитроумных ловушках и поимках. О том, как Нам Гю будет начальником отдела, а Мён Ги… ну, самым неуловимым, но в итоге все равно пойманным преступником. Атмосфера была легкой, беззаботной, пропитанной летом и дружбой. Солнце клонилось к закату, окрашивая поляну в золотистые тона. И вот, в паузе между смехом и очередным крекером, Мён Ги посмотрел на Нам Гю. Настоящим, глубоким взглядом. Тепло, которое всегда было в его глазах, когда он смотрел на друга, вдруг стало ярче, почти осязаемым. Воздух на поляне словно сгустился. — Нам Гю… — начал Мён Ги, его голос потерял игривые нотки, стал тише и каким-то… уязвимым. Он откашлялся, глядя на травинку, которую теребил пальцами. — Я… мне так нравится, когда мы вот так. Вдвоем. На этой поляне. И… — Он сделал паузу, вдохнул глубже, будто набираясь смелости. — …И ты. Мне нравишься ты. Очень. Слова повисли в воздухе, звонкие и неожиданные, как удар колокольчика в тишине. Нам Гю замер. Кусочек шоколадки застрял у него во рту, внезапно потеряв вкус. Сердце странно и гулко стукнуло где-то в горле. Он почувствовал, как кровь резко приливает к щекам, к ушам. Он уставился на Мён Ги, но не мог встретиться с ним взглядом. Карие глаза друга, обычно такие открытые, сейчас казались слишком прямыми, слишком ждущими. «Нравишься…» Что это значило? Как нравишься? Как друг? Или… как-то иначе? Мысль о втором варианте вызвала внутри Нам Гю странную, сковывающую панику. Он не был готов к такому. К чувствам, высказанным вслух. К этой внезапной открытости. Его мир, такой предсказуемый и комфортный с Мён Ги, вдруг слегка накренился. Молчание затягивалось, становясь неловким. Мён Ги уже начал смущенно отводить взгляд, его уши тоже порозовели. Нам Гю резко, почти судорожно, проглотил шоколад. Он потянулся к пакету с крекерами, шурша им громче, чем это было необходимо. — Ой, смотри, муравей! — выпалил он, указывая пальцем куда-то в траву рядом с ногой Мён Ги. Голос прозвучал неестественно высоко и громко. — Большой какой! Тащит травинку! Видишь? Он уставился на невидимого муравья, делая вид, что полностью поглощен этим зрелищем. Его сердце все еще бешено колотилось. Мён Ги моргнул, сбитый с толку резкой сменой темы. Он посмотрел туда, куда указывал Нам Гю, потом снова на друга. На его лице мелькнуло недоумение, легкая тень растерянности и… что-то вроде понимания. Он видел красноту ушей Нам Гю, его избегающий взгляд. Воздух все еще вибрировал от его неловкого признания. — Ага… — тихо сказал Мён Ги, подбирая с травы крошку от крекера и подбрасывая ее в сторону воображаемого муравья. — Большой… — Он потянулся за бутылкой воды, отпил глоток. Его собственная неловкость медленно сменялась привычной заботой. — Колено… не болит? — спросил он, уже более обычным тоном, глядя на за ссадину друга. Нам Гю поспешно покачал головой, все еще изучая траву. — Нет, нормально. — Его голос звучал приглушенно. Он взял еще один крекер, но не стал его есть, просто вертел в пальцах. Солнце садилось, отбрасывая длинные тени. Золотистый свет поляны сменился розоватыми сумерками. Их тихое убежище внезапно наполнилось чем-то новым, невысказанным, что висело между ними, как паутинка, невидимое, но ощутимое. Мён Ги больше не повторял своих слов. Нам Гю делал вид, что не расслышал или не понял. Они доели крекеры и шоколад почти молча, лишь изредка обмениваясь ничего не значащими фразами о школе или завтрашней погоде. Но обычная, уютная тишина их поляны теперь была другой. В ней звенело невысказанное «нравишься», и Нам Гю, закрытый и тактильный, всем своим существом чувствовал этот звон, не зная, что с ним делать, кроме как прятаться за привычным молчанием и шуршанием пакета с остатками вкусняшек.

***

Прошлое осталось за толстым слоем городской пыли и лет. Три года после поляны тихие, наполненные обычной школьной жизнью, где неловкое признание растворилось в привычных ритуалах дружбы, будто его и не было. Потом внезапный переезд семьи Мён Ги на другой конец Сеула. Родительская работа, новые школы, другой ритм. Сначала были редкие смски, потом раз в год подарки по доставке, потом… тишина. Жизнь, как мутный поток, унесла их по разным руслам. Мён Ги, верный детской мечте Нам Гю, но шедший своим путем, оказался в наркоконтроле. Не в романтичном сыске, а в грязной, опасной реальности борьбы с ядом, разъедающим город. Он был хорош. Очень хорош. Хладнокровный, наблюдательный, с интуицией, которая редко его подводила. В двадцать семь один из лучших оперативников в своем подразделении. Задание на эту ночь казалось рутинным клуб «Пентагон» в модном, но уже подрастерявшем лоск районе. Информатор рассказл, что директор не только закрывает глаза на торговлю в своих стенах, но и сам активно участвует. Мён Ги предпочел пойти один меньше шума, меньше риска спугнуть. Быстрая проверка, сбор улик, может быть, задержание, если повезет застать с поличным. Он получил краткое досье на подозреваемого директора прямо перед выходом, в служебной машине. Листал его на ходу. Имя ударило, как током «Гю Нам Гю». Сердце Мён Ги пропустило удар, потом застучало с бешеной силой. Нет. Не может быть. Совпадение. Тысячи Нам Гю в Сеуле. Он почти выронил планшет, торопливо разворачивая файл с фотографией. И замер. На экране смотрел мужчина. Строгий, в идеально сидящем темном костюме. Волосы черные, как смоль, аккуратно уложенные. Лицо… Лицо было узнаваемым и абсолютно чужим одновременно. Детская округлость щек исчезла без следа, уступив место резким, почти лезвийным скулам и твердому подбородку. Брови, чуть нахмуренные, придавали взгляду холодную, оценивающую глубину. Губы были сжаты в тонкую, не выражающую ничего линию. Карие глаза, те самые, что когда-то наполнялись слезами от разбитого колена, теперь смотрели в камеру с ледяным, непроницаемым спокойствием, словно через прицел. Это был Нам Гю. И это им не было. Мён Ги выключил двигатель в переулке за клубом. Руки дрожали. Он сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки. — Профессионализм. Сейчас нужен профессионализм. Но внутри бушевал хаос. Мальчик с поляны, мечтавший ловить преступников… директор клуба, подозреваемый в распространении наркотиков? Как? Почему? Что случилось за эти годы? Мысль о том, что его друг, человек, которому он когда-то признался в чувствах, мог скатиться в эту трясину, вызывала тошнотворную волну отчаяния и гнева. Гнева на жизнь, на обстоятельства, на самого Нам Гю. Он глубоко вдохнул, выдохнул. Включил записывающее устройство на лацкане пиджака. Проверил оружие в кобуре на поясе. Лицо Мён Ги стало каменной маской, за которой бушевал ураган. Он вышел из машины. Гул басов из Пентагона бился в стены переулка, как пульс какого-то чудовища. Клуб встретил его стеной звука, мигающим неоном и густым, сладковато-горьковатым запахом дорогих духов, пота. Мён Ги, слившись с толпой у барной стойки, сканировал пространство профессиональным взглядом. Искал задние выходы, камеры, подозрительные фигуры. Его внимание привлекла группа явно перевозбужденных подростков у дивана. Он подошел ближе, делая вид, что заказывает напиток. Один парень, лет шестнадцати, с неестественно блестящими глазами и дергаными движениями, что-то лихорадочно жестикулируя, выронил из кармана куртки маленький прозрачный пакетик с белым порошком. Мён Ги действовал мгновенно, на рефлексах. Шаг вперед, быстрый, но не резкий захват запястья парня выше кисти. — Спокойно — его голос прозвучал низко и властно, заглушая музыку только для двоих. — Не дергайся. Полиция. Где взял? Парень замер, глаза округлились от паники. Он попытался вырваться, но хватка Мён Ги была железной. — Я… я не знаю! Нашел! Правда! — залепетал он. — Нашел? В таком месте? — Мён Ги наклонился ближе, его каменное выражение не дрогнуло. — Кто тебе продал? Быстро. Или тебе сейчас будет очень невесело. Трясущийся подросток метнул безумный взгляд в сторону VIP-ложи на втором этаже, за полупрозрачной черной занавеской. — Там… Мужик в черном… директор, кажется… Он… он всем… Мён Ги отпустил его запястье, сунув пакетик в карман как вещдок. — Исчезай. Сейчас же. И забудь дорогу сюда. Парень метнулся к выходу, не оглядываясь. Мён Ги поднял глаза на ложу. Сердце снова забилось неровно. Директор.Он двинулся к лестнице, каждым шагом приближаясь к той самой черной занавеске, за которой, возможно, сидел призрак его прошлого. Он отодвинул тяжелую ткань. В ложе было относительно тише. Небольшая группа шикарно одетых людей, столик с бутылками. И в центре, полулежа в глубоком кресле, с бокалом темного вина в изящных пальцах сидел он. Гю Нам Гю. Тот самый с фотографии. Каре, острые скулы, безупречный костюм. Но вживую он казался еще более резким, отточенным, как нож. Холодным. Его карие глаза скользнули по вошедшему Мён Ги с ленивым, почти скучающим интересом, как к очередному посетителю. Ни тени узнавания. Мён Ги сделал шаг вперед. Его ладони вспотели. Профессионализм боролся с цунами детских воспоминаний: смех на поляне, разбитое колено, тихое «нравишься», неловкое молчание. — Гю Нам Гю? — голос Мён Ги прозвучал чуть хрипло, но твердо. Он достал значок. — Наркоконтроль. У меня есть основания полагать, что в вашем заведении осуществляется незаконный оборот наркотических веществ. Я должен задать вам несколько вопросов. Приватно. Взгляд Нам Гю изменился. Ленивая скука испарилась, сменившись мгновенной, хищной настороженностью. Его глаза, такие же карие, но теперь лишенные детской мягкости, сузились, сканируя лицо Мён Ги с леденящей интенсивностью. Он медленно поставил бокал на столик. В уголке его губ дрогнула не то улыбка, не то гримаса. Профессиональная, вежливая, но совершенно пустая. — Конечно, офицер… — он сделал паузу, его взгляд задержался на лице Мён Ги дольше обычного. Что-то мелькнуло в глубине этих холодных глаз? Или это была игра света? — …Мён Ги? Ли Мён Ги? — произнес он наконец, имя прозвучало как отстраненное воспоминание, без тепла, без радости. Его пальцы слегка постукивали по ручке кресла. — Какая… неожиданная встреча. — Он поднялся с кресла, его движения были плавными, как у большого кота. — Пройдемте в мой кабинет. Там… спокойнее. Его голос был гладким, как шелк, но Мён Ги почувствовал под этим шелком сталь. И едва уловимое напряжение в пальцах Нам Гю, которые вдруг перестали постукивать и сжались в кулак, прежде чем расслабиться. Детская замкнутость трансформировалась в опасную, непроницаемую маску. И Мён Ги понял, что эта ночь только начинается, а прошлое, которое он считал похороненным, встало перед ним в образе главного подозреваемого. Кабинет директора Пентагона был таким же двойственным, как и сам его хозяин. Дорогой минимализм: черный лакированный стол, кресло из кожи цвета воронова крыла, панорамное окно с видом на мерцающий неоном ночной район. Но в воздухе витал тяжелый, сладковатый запах дорогого табака, смешанный с чем-то химически-резким, чуть приторным, запах, который Мён Ги знал слишком хорошо. Запах кокаина. Нам Гю прошел к столу, его движения были все еще плавными, но теперь в них чувствовалась скованность, неестественная легкость человека, пытающегося контролировать каждый шаг под воздействием стимуляторов. Он не сел, а облокотился о край стола, скрестив руки на груди. Его карие глаза, лишенные детской глубины, теперь горели неестественным, гипер-фокусированным блеском. В них читалась смесь агрессии, настороженности и… странного возбуждения. — Ну, офицер Ли? — голос Нам Гю звучал насмешливо, слишком громко для кабинета. Он явно переоценивал свой контроль над ситуацией и над речью. — Какие такие… основания? — Он протянул руку, не глядя, к серебряной сигаретной коробке на столе, вытащил сигарету. Пальцы дрожали едва заметно. Мён Ги стоял напротив, сохраняя дистанцию, но его профессиональная маска трескалась. Он видел все. Расширенные зрачки, легкий тремор рук, эту нервную, показную браваду. Но больше всего его била по нервам сама суть происходящего. Этот человек, с острыми чертами лица, в безупречном костюме и с ядовитым блеском в глазах был призраком того мальчика, которого он когда-то утешал на детской площадке. Того, кто мечтал стать защитником. — Основания? — Мён Ги не стал доставать вещдок или документы. Его голос, обычно такой ровный и командный на работе, сейчас звучал низко и хрипло от сдерживаемых эмоций. Он шагнул ближе, игнорируя сигарету в руке Нам Гю. — Основание номер один: ты, Гю Нам Гю. Сидишь здесь, в своем прокуренном кабинете, и дышишь дерьмом, которым травишь людей! А ещё вот это — он тыкнул пальцем на стол где были рассыпаны остатки белого порошка. — Основание номер два: я только что изъял дозу у мальчишки не старше шестнадцати! И он тыкал пальцем сюда, Нам Гю! Сюда, в твою VIP-ложу! Говорил про «мужика в черном», про директора! Нам Гю затянулся сигаретой, выпустил струю дыма в сторону Мён Ги. Уголок его губ дернулся в кривой усмешке. — Дети врут, Мён Ги. Всегда врали. Или ты забыл? Его голос стал игривым, опасным. Он вдруг оттолкнулся от стола и шагнул навстречу, сократив дистанцию до минимума. Слишком близко. — А ты… ты изменился. — Он протянул руку, неожиданно коснувшись пальцами лацкана пиджака Мён Ги. Жест был тактильным, почти интимным, как в детстве, но теперь он вызывал только ледяную дрожь отторжения. — Все такой же… правильный. Добрый мальчик в форме полицейского. — Слово «добрый» прозвучало как оскорбление. Мён Ги резко отстранился, сбивая его руку. Прикосновение обожгло. — Не трогай меня! — вырвалось у него. Он видел, как меняется выражение лица Нам Гю от наглой бравады к внезапной, детской обиде, которая тут же сменилась вспышкой гнева. Наркотики делали его эмоции непредсказуемыми, как маятник. — Ты посмотри на себя! — Мён Ги не сдерживался больше. Годы разлуки, боль от предательства детской мечты, ярость от того, во что превратился его друг. — Ты же хотел ловить таких, как ты сам сейчас! Помнишь? На поляне! «Буду полицейским, буду ловить плохих!» А ты что? Сам стал тем самым «плохим»? Продаешь дрянь детям? Управляешь этим… этим свинарником?! Он махнул рукой в сторону зала, откуда доносился приглушенный гул музыки. Нам Гю замер. На мгновение в его горящих глазах мелькнуло что-то неуловимое, тень, отголосок прошлого. Но оно тут же было смыто волной наркотической эйфории и защитной агрессией. — Поляна… — он фыркнул, нервно стряхнул пепел с сигареты прямо на дорогой ковер. — Детские сказки, Мён Ги. Жизнь… она другая. Жестче. Он снова подошел близко, его дыхание пахло табаком и чем-то химическим. — Здесь сила. Деньги. Уважение. Чего ты добился? Гоняешься за мелкими сошками вроде меня? — Он усмехнулся, но в усмешке не было радости, только горечь и вызов. — Я добился того, что не запустил себя! — Мён Ги кричал теперь, забыв о протоколе, о записи, о всем. Его собственное лицо, которое, как верно подметил Нам Гю, все еще хранило отпечаток детской доброты в чертах, было искажено болью и гневом. — Я не стал тем, кого ненавидел! А ты… ты просто сломался, Нам Гю! Утонул в этом дерьме! И теперь ты пытаешься утащить за собой других! Нам Гю резко отпрянул, как от удара. Его лицо исказила гримаса ярости. Он швырнул недокуренную сигарету в пепельницу. — Заткнись! Ты ничего не понимаешь! Ничего! — Его голос сорвался на визгливую ноту. Он схватился за край стола, костяшки пальцев побелели. Наркотический кайф явно пошел на спад, сменяясь раздражительностью и опустошением. — Убирайся! Или я… я вызову охрану! Мён Ги смотрел на него. На этого красивого, опасного, сломанного человека, в котором все еще угадывались черты того замкнутого мальчишки с разбитым коленом. Гнев внутри него внезапно схлынул, оставив после себя ледяную, тоскливую пустоту и острое чувство профессионального долга, смешанного с невероятной жалостью. — Охрану? — Мён Ги произнес тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. Он медленно достал значок, держа его перед собой. — Ты подозреваемый в тяжком преступлении, Гю Нам Гю. Я не уйду. И охрана здесь бессильна. Он сделал шаг назад, восстанавливая контроль над дыханием. Профессионализм, как броня, снова сомкнулся над бурлящей бездной личных чувств. — У тебя есть право на адвоката. Или… — Мён Ги задержал взгляд на лице друга, ища хоть крупицу того Нам Гю, которого он знал. — …Или ты можешь начать говорить. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. Кто твой поставщик? Кто стоит за сетью? Говори, и… Он не договорил. «И я постараюсь тебе помочь» эти слова застряли в горле. Помочь этому? Помочь тому, кто только что назвал детские мечты сказками, а его самого добрым мальчиком? Нам Гю смотрел на значок, потом на лицо Мён Ги. В его карих глазах бушевала война наркотический туман, агрессия, страх, и где-то в самой глубине отчаянная, запрятанная так глубоко, что ее, казалось, уже не существует, надежда. Или просто отчаяние? Он молчал. Его острые черты лица в свете неона за окном казались вырезанными изо льда. Тактильный, замкнутый мальчик научился строить неприступные крепости. Но Мён Ги видел трещины в этой крепости. Трещины, через которые сочилась боль. Нам Гю глубоко вдохнул, закрыв глаза на долю секунды. Когда он их открыл, в них уже не было той дикой, наркотической ярости. Остался лишь холодный блеск стали и неестественное, натянутое спокойствие. Маска директора Пентагона была надета обратно, пусть и с трещинами. — Хорошо, Мён Ги — его голос снова стал гладким, почти бархатистым, но без прежней игривости. — Детские сказки… они здесь неуместны. — Он медленно прошел к массивному шкафу из черного дерева, скрытому в нише стены. Открыл его, обнаружив внушительную коллекцию алкоголя. — Но раз уж ты здесь… и раз уж ты друг… — слово он произнес с легким язвительным ударением, — …давай выпьем. По-взрослому. А там… поговорим. Обо всем. Он достал бутылку односолодового виски, темно-янтарного, без этикетки. Не спрашивая, налил две солидные порции в тяжелые хрустальные стаканы. Лед не предложил. Чистый, обжигающий градус. Протянул один стакан Мён Ги. Мён Ги колебался. Профессиональный голос в голове кричал: «Ловушка! Не пей!» Но другой голос, усталый, израненный видом падения друга, шептал: «Последний шанс. Может, за рюмкой он сломается, откроется…» И усталость после долгой ночи, адреналиновый спад после ссоры, тягостное ощущение нереальности происходящего всё это сыграло свою роль. Он взял стакан. Холодный хрусталь обжег пальцы. — За старые времена? — Нам Гю поднял свой стакан с кривой, безрадостной улыбкой. Чокнулся так, что звон разнесся по кабинету. — Или за новые? — Он опрокинул половину стакана залпом, не поморщившись. Мён Ги сделал осторожный глоток. Огонь растекся по горлу, согревая изнутри, притупляя острые углы тревоги. Он почувствовал, как мышцы плеч слегка расслабились. Нам Гю наблюдал за ним, его карие глаза, все еще слишком блестящие, но теперь более сфокусированные, изучали каждое движение друга. Он отпил еще, потом начал говорить. Голос его стал глубже, задушевнее, но Мён Ги с профессиональной четкостью понял что это была игра. — Помнишь ту поляну? — начал Нам Гю, отходя к панорамному окну, спиной к Мён Ги. Вид на ночной город был ослепителен. — После того, как я разбил колено… Мы сидели там… ели твои крекеры-звездочки. И я сказал… что стану полицейским. Он обернулся, стакан в руке. Улыбка была ностальгической, но глаза оставались холодными, расчетливыми. — А ты… ты сказал, что станешь преступником. Чтобы я тебя ловил. Какая глупость, да? — Он засмеялся, звук был неестественным. Мён Ги молчал, делая еще глоток. Алкоголь смягчал грань между прошлым и настоящим. Образы накладывались, мальчик с шоколадом в руках и этот красивый, опасный мужчина в дорогом костюме на фоне неона. — А потом… — Нам Гю подошел ближе, его шаги были бесшумными по ковру. — …Ты сказал, что я тебе нравлюсь. — Он остановился в метре от Мён Ги. Его взгляд скользнул по лицу друга, задерживаясь на глазах, на линии губ. — Помнишь? А я… я тогда струсил. Заговорил про какого-то муравья. — Он усмехнулся. — Идиот. Мелкий идиот. Мён Ги чувствовал, как тепло от виски разливается по телу. Он смотрел на Нам Гю. На резкие, но безупречные черты лица, на каре, оттенявшее бледность кожи, на карие глаза, которые сейчас, в полумраке кабинета, казались бездонными. «Он стал невероятно красив» промелькнула мысль, непрошеная, опасная. Красив, как ядовитый цветок. Нам Гю заметил этот взгляд. И в отличие от детства, он не стал молчать. Не стал прятаться. — Ты изменился, Мён Ги, — он произнес тихо, но отчетливо. Его голос потерял нотку насмешки, стал почти… искренним? Или это была лучшая актерская игра? — Ты стал… чертовски красив. Он сделал маленький шаг вперед. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Мён Ги почувствовал легкий шлейф дорогого парфюма, смешанный с виски и тем самым едва уловимым химическим запахом. — Все так же светишься… этой своей… наивной добротой. Даже в форме полицейского. Но теперь в этом есть… сила. Его взгляд был откровенным, оценивающим, задерживаясь на линии челюсти Мён Ги, на его губах. Мён Ги почувствовал, как кровь приливает к лицу. Не от гнева, а от чего-то другого. От этого прямого, недетского взгляда. От слов. Алкоголь ослабил защиту. Он хотел отстраниться, сказать что-то резкое, но тело не слушалось. Он был загипнотизирован этими опасными воспоминаниями и флиртом. Нам Гю увидел это замешательство. Увидел, как Мён Ги слегка опустил стакан, как его пальцы сжали хрусталь чуть сильнее. Он улыбнулся на этот раз улыбка была другой. Мягче, но от этого не менее опасной. Игровой. Соблазнительной. — Жаль, что мы… разбежались тогда, — продолжил Нам Гю, его голос стал тише, интимнее. Он наклонился чуть ближе, не касаясь, но нарушая личное пространство. — Может, все могло быть… иначе? Он протянул руку, не до конца, жестом, приглашающим к чему-то. — Ты все еще бегаешь за мной, Мён Ги. Только теперь ты полицейский, а я твой преступник. — Легкая ирония вернулась в его голос, но в ней теперь была странная, дразнящая нежность. Он сделал еще один микрошаг. Его карие глаза, казалось, затягивали Мён Ги, смешивая прошлое с опасным, опьяняющим настоящим. Флирт был острым, как бритва, и так же искусно направленным. Нам Гю использовал расслабленность Мён Ги, его старые, невысказанные чувства, как ключ к сейфу, где должны были храниться его профессиональная твердость и долг. И Мён Ги, с виски в крови и лицом друга детства перед глазами, чувствовал, как стены его решимости начинают рушиться под натиском этой ядовитой, невероятно притягательной ностальгии. Он знал, что это ловушка. Но желание шагнуть в нее было почти неодолимым. Холодный хрусталь стакана выскользнул из ослабевших пальцев Мён Ги и с глухим стуком упал на ковер. Виски пролилось темным пятном, но ни один из них не обратил на это внимания. Слова Нам Гю, этот опасный, дразнящий флирт, смешанный с ностальгией, стали последней каплей. Алкоголь туманил разум, притупляя тревогу и профессиональный долг, оставляя лишь жгучую реакцию на близость этого человека, призрака прошлого, ставшего воплощением опасного настоящего. Нам Гю увидел это мгновение слабости. Его карие глаза, все еще с неестественным блеском, но теперь полные хищной уверенности, метнулись к губам Мён Ги. Первый шаг был осторожным, пробующим. Легкое прикосновение кончиками пальцев к тыльной стороне ладони Мён Ги. Мён Ги вздрогнул, но не отстранился. Голова гудела, тело отзывалось на знакомый, но искаженный до неузнаваемости голос, на запах, на эту навязчивую близость. — Ты всегда был таким… отзывчивым, — прошептал Нам Гю, его дыхание, горячее и с примесью алкоголя, коснулось щеки Мён Ги. Пальцы скользнули вверх по руке, к локтю. «Ошибка. Это чертова ошибка» кричал где-то в глубине сознания Мён Ги. Но его тело не слушалось. Оно помнило. Помнило детскую привязанность, помнило неловкое влечение на той поляне. А теперь реагировало на опасную красоту и настойчивость взрослого Нам Гю. Когда губы Нам Гю коснулись его шеи, горячие, чуть влажные, Мён Ги издал сдавленный стон, запрокинув голову. Это был не протест. Это была капитуляция. Нам Гю почувствовал это. Осторожность исчезла. Его руки стали настойчивее, требовательнее. Одной он схватил Мён Ги за затылок, притягивая ближе, другой уже расстегивал пуговицы на рубашке. Поцелуи на шее стали глубже, переходя в посасывание, в легкие укусы, оставляющие метки. — Такой правильный снаружи… — шептал Нам Гю, его голос был хриплым, губы скользили к мочке уха, заставляя Мён Ги вздрагивать. — …А внутри… всегда горел. Для меня. Да? — Он укусил мочку, и Мён Ги ахнул, его руки инстинктивно впились в плечи Нам Гю, не отталкивая, а скорее, притягивая. Нам Гю не заставил себя ждать. Его пальцы ловко справились с ремнем, с ширинкой. Холодные ладони скользнули под ткань брюк, под нижнее белье, обхватывая уже твердое, отзывчивое тепло Мён Ги. Тот резко вдохнул, глаза закрылись на мгновение от нахлынувшей волны удовольствия и стыда. — Нам… — вырвалось у Мён Ги, больше стон, чем имя. — Молчи, — приказал Нам Гю, его движения рукой стали ритмичными, уверенными. — Просто чувствуй. Я же знал… знал, что ты не откажешь. Никогда не мог отказать мне. Он толкнул Мён Ги назад, к массивному черному столу. Бумаги, дорогой планшет все смахнулось на пол одним резким движением руки Нам Гю. Мён Ги, опьяненный алкоголем, нахлынувшим вожделением и шоком от происходящего, позволил усадить себя на край стола. Нам Гю встал между его расставленных ног, его руки уже снимали рубашку Мён Ги, обнажая торс. Губы и язык опустились на соски, заставляя Мён Ги выгибаться и стонать глубже. — Ты… ты используешь… — попытался протестовать Мён Ги, но его прервал влажный поцелуй в губы жадный, требовательный, лишающий остатков воли. — Использую? — Нам Гю оторвался, его глаза горели. Он быстро расстегнул свой собственный пояс, освобождая явное возбуждение. — Я даю тебе то, чего ты хотел всегда. С тех самых пор. — Его руки схватили Мён Ги за бедра, резко стягивая брюки и белье до колен. — Расслабься, полицейский. Получи свое. Он не стал тратить время на прелюдии. Слюны было достаточно. Резкий, влажный толчок заставил Мён Ги вскрикнуть от боли и неожиданного, всепоглощающего вторжения. Нам Гю не церемонился. Он вошел глубоко, одним движением, и начал двигаться сразу жестко, быстро, почти безжалостно, прижимая Мён Ги к холодной поверхности стола. Каждый толчок отдавался эхом по кабинету, смешиваясь с прерывистыми стонами Мён Ги и тяжелым дыханием Нам Гю. — Да… вот так… — шептал Нам Гю, наклоняясь, чтобы кусать шею, ключицу Мён Ги. Его руки сжимали бедра партнера, контролируя ритм. — Ты всегда был лучшим… для меня… — Его голос прерывался на каждом толчке. Мён Ги цеплялся за край стола, его тело вздрагивало, отдаваясь волне грубого удовольствия, смешанного с унижением и осознанием чудовищной ошибки. Но сопротивляться было уже поздно. Тело, обманутое алкоголем и старыми чувствами, гнало волну нарастающего экстаза. Он видел над собой лицо Нам Гю красивое, искаженное страстью и властью, с каплями пота на висках, с губами, приоткрытыми в тяжелом дыхании. Этот образ, смешанный с физическими ощущениями, смывал последние барьеры. Он застонал громче, выгибаясь навстречу толчкам. Именно в этот момент, когда Мён Ги был наиболее уязвим, потерян в вихре ощущений, Нам Гю наклонился к его уху. Его движения не замедлились, они стали даже более интенсивными, нацеленными на то, чтобы лишить Мён Ги способности мыслить. — Скажешь им… — выдохнул Нам Гю, его голос был горячим и влажным, губы касались мочки уха. — …что проверка чистая. Что я… чист. — Толчок, заставивший Мён Ги взвыть. — Скажешь… что ложные показания. — Еще толчок, глубже. — Скажешь… что они ошиблись. — Его пальцы впились в бедра Мён Ги. — Не… не могу… — прохрипел Мён Ги сквозь стоны, пытаясь отстраниться мысленно, но тело предательски прижималось к Нам Гю. — Так… нельзя… Я… лучший… там… Потеряют доверие… Нам Гю зарычал что-то нечленораздельное. Он выпрямился, вышел из него и схватив Мён Ги за бедра и перевернул его на живот на столе, а потом поставил колени. Поза стала еще более унизительной, доступной. Новый шквал толчков, более сильных, почти болезненных. Нам Гю вошёл в него обратно заставив Мён Ги вскрикнуть. — Тогда… — Нам Гю тяжело дышал, его голос сорвался. — …Я исчезну. На время. Месяц. Два. Пока шум не утихнет. — Он наклонился, прижимаясь всем телом к спине Мён Ги, его губы коснулись влажной кожи у основания шеи. — Но ты… ты обеспечишь мне фору. Скажешь… что улик нет. Что клуб… чист. — Его рука скользнула под Мён Ги, обхватывая его возбуждение, синхронизируя движения с толчками. — Согласен? Иначе… — Он сжал руку, заставив Мён Ги закричать. — …Иначе я расскажу всем… как лучший оперативник наркоконтроля… трахался со своим главным подозреваемым. И просил еще. Угроза, смешанная с невыносимым физическим давлением, с алкогольным туманом и выбросом эндорфинов, сломила последнее сопротивление. Волна экстаза, спровоцированная движениями Нам Гю, накрыла Мён Ги с головой. Он закричал, его тело напряглось в судороге оргазма, пальцы впились в лак стола. — Да… — выдохнул он, не в силах соврать или притвориться в этот миг полного подчинения тела. — Да… черт… согласен… Нам Гю издал низкий стон удовлетворения, его собственные движения стали хаотичными, резкими. Еще несколько сильных толчков, и он впился зубами в плечо Мён Ги, затихая, изливаясь в него теплом и чувством временной победы. Тишина кабинета оглушила после шума страсти. Тяжелое дыхание, запах секса, алкоголя и пота висел в воздухе. Нам Гю медленно отстранился. Мён Ги лежал на столе, не в силах пошевелиться, его спина была покрыта каплями пота и красными отметинами. Стыд, ужас и остатки физического удовлетворения боролись в нем. Нам Гю поправил одежду, его движения были точными, быстрыми. Маска директора вернулась на место, лишь легкая влажность на висках и разгоряченный взгляд выдавали недавнюю страсть. Он подошел к раковине, налил воды, отпил. — Месяц, Мён Ги, — сказал он холодно, глядя на свое отражение в темном окне, не оборачиваясь. — Максимум. За это время твои люди ничего не найдут. А я… исчезну. Он повернулся, его взгляд скользнул по обнаженному, уязвимому телу друга, по лицу, на котором читалось смятение. — Не провожай. И… приберись здесь. Он вышел из кабинета, не оглядываясь, оставив Мён Ги одного среди хаоса сбитых бумаг, стакана на ковре, пятна виски и невыносимого осознания того, что он только что предал себя и свою присягу ради минутной слабости и призрака прошлого, который снова ускользнул. На столе, среди бумаг, валялась пустая бутылка виски и помятая рубашка Мён Ги немые свидетели его падения. За окном неумолимо светлело, обещая новый день, в котором ему предстояло солгать.