Ромео и "Джульетта"

      Дни до премьеры «Ромео и Джульетты» таяли в лихорадочном темпе репетиций. Театральный университет гудел, словно растревоженный улей. По широким коридорам, пахнущим старыми кулисами, неслись отрывки реплик, звонкие смешки, обрывки мелодий и стук каблуков — каждый уголок дышал лихорадочной энергией, смешанной с предвкушением. Это была грандиозная постановка, не просто дипломная работа, а, ключ к будущему всего факультета, его шанс заявить о себе.       В самом эпицентре этого вихря, словно солнце, вращался Хёнджин — его сиятельство «Принц» театрального, как его давно прозвали. Этот титул, который он носил, был заслужен каждым выходом на сцену. Его длинные, ловкие пальцы, сами собой складывались в изящные жесты. Он оттачивал реплики, небрежно, но с убийственной точностью бросая в пустой зал взгляды, полные показного очарования.       — О, моя Джульетта! Твоя красота затмевает звезды, и ночь становится ярче дня!       Голос Хёнджина разлился по залу, наполняя его драматизмом. Он театрально прижал руку к сердцу, его взгляд сначала скользнул по Юне, грациозно стоящей в центре сцены, а затем, словно притянутый невидимой нитью, метнулся к темному проему суфлерской будки. Он знал, что там ждет.       Из этой темноты, словно из логова паука, донесся привычный пронзительно насмешливый голос, заставляющий Хёнджина напрячься:       — Переигрываешь, принц. Причем так, что на задних рядах скоро начнут зевать, а на первых — искать ведра для рвоты. Куда ты так торопишься умирать? Ты же еще даже не встретил ее по-настоящему.       Минхо, словно призрак, возник в проеме, опираясь на локти, его силуэт вырисовывался на фоне тусклого света закулисья. Его тонкие пальцы сжимали оправу очков, поблескивающих в свете софитов, а в уголках губ играла ядовитая улыбка. Он был антиподом Хёнджина — тень, но тень, которая видела все.       Хёнджин, позволил себе лишь на долю секунды задержать взгляд на чужом силуэте, на том, как свет ложился на острые скулы, на линии губ, прежде чем закатить глаза, демонстрируя степень своего возмущения. Он выпрямился, и его голос зазвучал с преувеличенным достоинством:       — Что?! Это называется «чувства», «эмоции» и «погружение», серая мышь! Не всем дано понять глубину шекспировских страстей, когда ты всю жизнь прячешься за кулисами, перекладывая бумажки и шепча реплики, словно трусливый призрак! Ты даже не дышишь воздухом сцены, а уже критикуешь!       Минхо медленно покачал головой, и его улыбка стала чуть шире.       — А не всем дано не превращать Шекспира в балаган, павлин. Твоя «страсть» больше похожа на предсмертные судороги. Джульетта еще не умерла, а ты уже готовишься к Оскару за самый драматичный обморок. Мы репетируем, а не проводим кастинг на роль самого страдающего идиота. Сбавь обороты.       — Я создаю образ, Минхо! — возмущенно воскликнул Хёнджин, делая шаг вперед.       — Объем, глубину! Ты хоть понимаешь, что такое быть Ромео, который…       — Который через пару минут будет стонать от любви, а не от боли в животе, — перебил Минхо, не меняя позы. — Твоя экспрессия — это хорошо, но не тогда, когда она опережает сюжет на два акта. Или ты уже решил, что мы вырежем сцену знакомства и сразу перейдем к самоубийству?       Юна, милая и талантливая Джульетта, которая уже давно привыкла к этим ежедневным словесным дуэлям, прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать смех. Ее глаза перебегали от одного парня к другому. Она сделала глубокий вдох.       — Мальчики, пожалуйста! — ее голос был нежным, но с ноткой твердости, которая всегда действовала на них как холодный душ. — Нам еще всю сцену бала репетировать, а вы уже готовы устроить здесь драку! Хёнджин, Минхо прав, сбавь немного градус. А ты, Минхо, мог бы быть чуть… тактичнее. Давайте лучше сосредоточимся на том, как Ромео и Джульетта впервые встретятся, а не на том, кто кого остроумнее оскорбит. У нас всего 3 дня, помните?       Хёнджин фыркнул, но по его напускной обиде было видно, что он уже готов сдаться.       — Тактичнее? Да он же специально меня провоцирует! Его существование — это провокация!       Минхо лишь пожал плечами, невозмутимо поправляя очки. — Я всего лишь пытаюсь спасти Шекспира от твоих варварских интерпретаций, павлин. И заодно наших зрителей от инсульта.       — А я пытаюсь спасти тебя от вечной скуки за кулисами! — парировал Хёнджин, но уже скорее по привычке.       Так и проходили дни. Перепалки Хёнджина и Минхо стали неотъемлемой частью репетиционного процесса, его фоновым шумом, таким же привычным, как скрип декораций или стук молотка за кулисами. Их взаимные «комплименты» — «павлин» и «закулисный призрак» — давно прижились, став почти ласковыми прозвищами, которые они бросали друг другу. Иногда, после особенно язвительного обмена репликами, можно было заметить, как Хёнджин, повернувшись спиной к Минхо, позволял себе едва заметную усмешку, а Минхо, когда Хёнджин отворачивался, проводил кончиком пальца по лицу, стирая с губ ту самую «ядовитую» улыбку, которая на самом деле была лишь маской. Их ссоры были частью их танца, странным, но необходимым ритмом.       Минхо, словно тень, постоянно вился вокруг Юны. Он не просто шептал ей реплики — он был ее личным хореографом, поправляя положение ее рук, направление взгляда, даже ритм дыхания, чтобы ее Джульетта была не просто красивой, но и живой. Его тонкие пальцы, такие же ловкие, как его язык, могли коснуться ее запястья, мягко скорректировать наклон головы, или указать на невидимую точку вдали, куда должен был устремиться ее взгляд. Он наклонялся к ней, его темные волосы падали на лоб, а очки поблескивали в свете софитов, словно два крошечных маяка в полумраке сцены.       Хёнджин, который в эти моменты должен был бы сосредоточиться на своих следующих репликах, или хотя бы просто передохнуть, невольно ловил себя на том, что его взгляд возвращается к этой паре. Он наблюдал, как Минхо, с нежностью, направлял Юну, как ее лицо расцветало под его спокойным, сосредоточенным взглядом. Это было не раздражение, а скорее странное, почти гипнотическое внимание, смешанное с легкой, почти незаметной ревностью. Когда Минхо тихо говорил: «Чуть больше дрожи в голосе, Юна, — Ромео для нее — это и спасение, и погибель. Почувствуй это. Он — ее первый вдох и последний выдох», — Хёнджин невольно прислушивался, улавливая не только смысл, но и нежный тембр голоса, который, несмотря на свою едкость в его адрес, умел быть удивительно мягким и настолько интимным с Юной. Юна кивала, впитывая каждое его слово, и ее игра становилась глубже, наполняясь нежностью и отчаянием, заставляя даже Хёнджина почувствовать едва уловимый трепет.       Его замечания в адрес Хёнджина, напротив, были острыми, как бритва, способными пронзить до костей, но никогда не оставлявшими равнодушным.       — Хёнджин, — однажды прозвучало из будки, когда тот слишком долго изучал отражение Минхо в зеркале. Он стоял у боковой кулисы, где висело большое, в полный рост, зеркало, предназначенное для проверки костюмов. Он краем глаза выхватывал силуэт Минхо в отражении, ловя каждый его жест. — Ты Ромео, а не Нарцисс. Или ты уже решил, что сценарий изменился, и теперь ты влюблен не в Джульетту, а в собственное отражение? Иди сюда, нам нужно пройти сцену с Меркуцио. Или ты боишься, что он затмит твою игру? — Голос Минхо был спокойным, но в нем звенела та самая острая грань насмешки.       Хёнджин лишь усмехался, отмахиваясь. Его глаза, однако, на секунду задержались на Минхо, который, склонив голову, протирал очки краем своей футболки.       — Зависть, мышонок, — бросал он через плечо, вглядываясь в зеркало, поправляя свои волосы. — Это всего лишь зависть. Мой образ — это часть моего таланта, мой сценический дар. А что есть у тебя, кроме твоих язвительных замечаний и этих старомодных очков, которые, кажется, срослись с твоим носом?       Минхо медленно поднял голову, его взгляд через чистые линзы стал еще пронзительнее.       — Очки, — спокойно отвечал он, поправляя их. — Помогают мне читать Шекспира без твоих вольных интерпретаций, где Ромео в каждой строчке пытается доказать, что он самый «идеальный» на сцене, самый прекрасный. Ты Ромео, Хёнджин, а не герой обложки глянцевого журнала. У него есть душа, а не только идеальный профиль.       Юна, уже привычно, качала головой.       — Мальчики, — вздыхала она, складывая руки на груди, — о, боги театра! Мы же не на шоу стендапа. Давайте сосредоточимся. Хёнджин, Минхо прав, нам нужно пройти эту сцену, она очень важна для развития сюжета. И да, Меркуцио не будет ждать, пока ты закончишь любоваться собой.        Критика Минхо, хоть и едкая, была всегда по делу. А показное равнодушие Хёнджина — лишь маской, за которой он не просто прислушивался, но жаждал этой реакции, невольно искал его присутствия, его голоса, его взгляда. Ему нужен был этот вызов, чтобы его собственный талант разгорался ярче. Минхо был его самым суровым критиком и, возможно, самым внимательным зрителем.       Премьера приближалась, и вместе с ней росло напряжение, смешанное с предвкушением. И никто не сомневался, что эти двое, несмотря на все свои колкости, были неотъемлемой частью этого грандиозного события.

***

      Гром грянул за день до премьеры, и его отголоски эхом разнеслись по всему театральному университету, заглушая даже самые громкие репетиции. Юна, их хрупкая Джульетта, слегла с жестоким гриппом. Паника, мгновенно охватила коридоры. Шепот сменялся криками, а режиссер, профессор Ким, обычно невозмутимый, расхаживал по сцене, его лицо было перекошено от отчаяния, а редкие седые пряди на висках, казалось, встали дыбом.       — Кто угодно! Мы должны найти кого-то! Любую студентку! — его голос срывался на крик, отчаянно разносясь по пустому залу.       Одна за другой, студентки, которые когда-либо мечтали о главной роли, выходили на сцену, чтобы пройти прослушивание. Их глаза горели надеждой, но тут же гасли под тяжестью невыносимого давления. Первая, бледная от страха, ее голос, поначалу чистый и звонкий, споткнулся на первом же сонете, а на втором предложении она, побледнев до цвета театральной простыни, лишь беспомощно захлопала ресницами, прежде чем рухнуть в обморок прямо перед пустыми креслами. Вторая, сбиваясь с ног в неуклюжем реверансе, с грохотом, похожим на обрушение древнего Веронского замка, чуть не снесла декорацию в виде балкона Джульетты, оставив на нем кривой след от своего локтя. Третья, хоть и обладала несомненным талантом и даже сумела прочесть пару строк без запинки, но с глазами, полными ужаса от объема текста, который нужно было выучить за одну ночь, лишь беспомощно мотала головой, шепча: «Это невозможно, профессор, это физически невозможно…» Попытки заканчивались провалом, одна унизительнее другой.       В этот момент, словно луч света в темном царстве, взгляд режиссера, лихорадочно рыскавший по приунывшей труппе, упал на Минхо. Тот, как обычно, стоял в стороне, прислонившись к стене у входа в суфлерскую будку. Он наблюдал за происходящим со своей привычной отстраненностью, его губы едва заметно шевелились, полушепотом перебирая реплики Джульетты.       —Минхо, — произнес профессор Ким, и в его голосе прозвучало нечто, что заставило сердце суфлера пропустить удар. Это был не приказ, не вопрос — это была мольба.       Минхо медленно оттолкнулся от стены, его брови чуть приподнялись, а очки поблескивали в свете софитов.       — Я слушаю, профессор, — в его голосе прозвучала нотка осторожности, — Но если это не про дополнительные баллы на экзамене за мою сверхурочную работу и за то, что я столько времени терплю Хёнджина, то меня это не интересует.       Режиссер подошел ближе, его глаза горели решимостью. — Ты будешь Джульеттой, — отрезал он.       На лице Минхо проступил ужас, сменяющийся полным недоумением. Он моргнул, затем еще раз, словно пытаясь стереть слова из реальности.       — Что?! — его голос был полон возмущения, а руки непроизвольно взлетели вверх. — Я парень! Вы блять издеваетесь?! Это какая-то… очень плохая шутка?!       — Минхо, это не шутка, — голос профессора Кима стал жестче. — Это наш единственный шанс спасти постановку. Юна свалилась с гриппом. Никто другой не справится. Ты видел их? Это катастрофа. Мы теряем время.       Минхо обвел взглядом приунывшую труппу, затем снова посмотрел на режиссера.       — Я суфлер! Я ни разу не выходил на сцену в главной роли! Мое место за кулисами! Моя работа — подсказывать, а не играть! Вы хоть представляете, что это значит?! Это же… это самоубийство для меня! Я же опозорюсь на всю жизнь!       — И самое главное! — почти прорычал Минхо, а его лицо покраснело. — Там же… там же поцелуй! С этим напыщенным Хваном! Вы предлагаете мне целоваться на сцене?! Перед всеми?! С ним?! Да я скорее сам спрыгну с балкона, чем это сделаю! Вы меня слышите?!       Режиссер подошел еще ближе, положил руку ему на плечо. Его тон стал мягче, почти умоляющим.       — Твое лицо, Минхо… Оно достаточно выразительно. Нежные черты, большие глаза… макияж и парик сделают свое дело. Ты знаешь все реплики наизусть, ты чувствуешь каждую сцену. Ты живешь этой пьесой, Минхо. Ты знаешь Джульетту лучше, чем кто-либо другой в этом университете. Это единственный выход спасти постановку. Ты же не хочешь, чтобы факультет опозорился перед всей театральной общественностью? Чтобы все наши труды пошли прахом?       Минхо опустил взгляд. Его обычно прямая спина чуть ссутулилась, плечи поникли. Он посмотрел на режиссера, затем на приунывшую труппу — на декораторов, которые месяцами строили этот Веронский сад, на костюмеров, которые шили эти пышные наряды, на музыкантов, которые репетировали до изнеможения. Чувство ответственности, медленно, но верно брало верх над ним. Он вздохнул. Долгий, глубокий вздох, в котором слышались все его внутренние споры.       — Ладно, профессор, — наконец выдавил парень сквозь стиснутые зубы. Он поднял взгляд на режиссера. — Но два условия. Первое: Хёнджин не должен знать, кто его новая Джульетта. Никто не должен ему рассказывать. Пусть думает, что это просто новая девушка, которую вы нашли в последнюю секунду. И второе: никаких поцелуев! Никаких! Мы можем изобразить его, намекнуть, но никаких реальных касаний губ. Если это произойдет, я сломаю Хёнджину что-нибудь, и вы будете оплачивать мне курс психотерапии после этого.       Режиссер облегченно выдохнул. На его лице появилась слабая, но искренняя улыбка. — Договорились.       

***

      Холодные прикосновений кистей и спонжей скользили по его лицу, слой за слоем, его собственное лицо исчезало под кремовыми текстурами и пудровой дымкой. Минхо сидел в кресле, сцепив руки на коленях, стараясь не шевелиться, пока гримерша, молодая женщина с сосредоточенным выражением лица, творила свое волшебство. Каждое движение кисти было точным, каждый штрих — рассчитанным, чтобы смягчить углы, округлить скулы, придать глазам иную форму.       Потом пришел черед костюма. Тугие шнурки корсета затягивались на его спине, и каждый вдох давался с трудом, легкие словно сжимались в тисках.       — Дыши животом, милый, — наставляла костюмерша, затягивая последний бант. — Так будет легче, и талия будет выглядеть идеально. — Минхо лишь выдавил невнятное мычание, чувствуя, как его ребра чуть-ли не ломаются под давлением корсета. Шелк, непривычно мягкий и скользкий, струился по его ногам, обволакивая каждый изгиб, заставляя его чувствовать себя до нелепости уязвимым.       — Почти готово, — мурлыкала гримерша, отступая на шаг, чтобы оценить свою работу, а затем повернулась к ожидающему парику. — Ты будешь самой прекрасной Джульеттой, которую когда-либо видел этот театр!       — Идеально! Просто идеально! — воскликнула костюмерша, поправляя складки на рукаве из тончайшего кружева. — Никто и не догадается, что ты парень!       Минхо закрыл глаза на мгновение, вдыхая чужой цветочный аромат который скорее всего принадлежал Юне, исходящий от платья. Он чувствовал тяжесть косметики на лице, непривычное давление на грудь и странное, почти сюрреалистическое ощущение от струящейся вокруг него ткани.       Когда он открыл их и поднял взгляд на зеркало, на него смотрела незнакомка. И это было не просто «женское» лицо — это было лицо, которое могло бы принадлежать самой Венере. Чуть заостренный подбородок, нежные губы, накрашенные бледным розовым. Большие, выразительные глаза, обрамленные длинными, пушистыми ресницами, казались наивными и нежными. Наконец, парик — идеально сидящий — был надет, и волны каштановых волос обрамили его лицо, смягчая углы и придавая ему совершенно иное, девичье очарование.       — Что ж, — пробормотал он, пытаясь привыкнуть к отражению, — Не хотел бы я когда-нибудь познакомиться с такой девушкой. — Его голос прозвучал чуть более высоким, чем обычно, с непривычной мягкостью. — Она выглядит как… необычно.       Гримерша лишь рассмеялась, не уловив иронии. — Ты просто нервничаешь, дорогой. Все будет прекрасно!       Единственное, что выдавало его — это временами слишком резкий, пронзительный взгляд, который он не мог полностью скрыть. В глубине этих нежных глаз таилась искра вызова, которую не мог замаскировать никакой грим. Он попытался улыбнуться, но уголки губ лишь дрогнули, создавая неестественную гримасу.       Минхо посмотрел на свое отражение, и в этот момент его пронзительный взгляд встретился с нежными, наивными глазами Джульетты. Он почувствовал, как волна холода пробежала по его спине. Хёнджин. Как он отреагирует если узнаёт его? Предвкушение этой встречи, этого неизбежного столкновения, было почти невыносимым.

***

      Хёнджин вышел на сцену с привычной для него небрежной грацией. Он потягивался, разминая широкие плечи, подставляя лицо под невидимые софиты, хотя до премьеры оставались еще часы. В его движениях была показная легкость, но по напряженным линиям скул и чуть прищуренным глазам можно было угадать легкую нервозность, предвкушение. Он был Ромео, и он это знал.       — Ну что, где моя новая Джульетта? — пробормотал он в пустоту зала, поправляя воротник своего камзола из плотного бархата. Он бросил взгляд в сторону кулис, где уже слышались приглушенные голоса и шорох тканей.       — Надеюсь, не очередная серая мышка. — Он самодовольно усмехнулся, предвкушая очередную легкую победу по завоеванию девичьего сердца.       Именно в этот момент из-за бархатных кулис, словно видение, вышла «Джульетта».       Хёнджин замер. Улыбка сползла с его губ, а глаза расширились от удивления, которое мгновенно сменилось чем-то иным — очарованием. Перед ним стояла не просто замена, не очередная актриса, а некто гораздо более интригующий, чем он мог себе представить. Длинные, темные, локоны обрамляли нежное, округлое лицо, которое казалось выточенным из самого лунного света. Большие, выразительные глаза смотрели чуть исподлобья, и в их глубине таилось нечто, что притягивало взгляд, не давая оторваться. Изящная фигура в струящемся платье из тончайшего шелка казалась невероятно хрупкой, словно фарфоровая куколка, которой хотелось завладеть. Он видел в ней нечто завораживающее.       — Хёнджин, познакомься, это… наша новая Джульетта, — произнес режиссер, выходя из-за кулис следом за Минхо. В его голосе сквозила легкая неловкость, хотя на самом деле он едва сдерживал нервный тик.       — Какая… приятная замена, — медленно, почти мурлыча, произнес Хёнджин. Его голос стал чуть ниже, чем обычно, который он обычно приберегал для особо впечатляющих сцен или когда хотел произвести впечатление на кого-то. Он шагнул вперед. Он протянул руку.       — Хван Хёнджин в вашем распоряжении. — он склонил голову в изящном, театральном поклоне, но его взгляд не отрывался от лица «Джульетты», скользя по каждой черте, задерживаясь на пухлых губах.       Минхо, играя Джульетту, чувствовал, как внутри него бушует дикая гамма чувств, каждое из которых боролось за право выйти наружу. С одной стороны, он постоянно сдерживал себя, чтобы не врезать Хёнджину за его порой откровенно наглые взгляды и прикосновения.       — Вот же напыщенный идиот! Неужели он на всех красавиц так смотрит?! Бедная Юна… — проносилось в его голове с яростью. Он ощутил, как Хёнджин задержал его руку в своей чуть дольше, чем следовало, и провел большим пальцем по тыльной стороне ладони.       — Мерзкий павлин! Держи свои лапы при себе! Я тебе сейчас оторву твои культяпки! — его внутренний голос буквально рычал, а кулаки под складками шелкового платья невольно сжались.       Он заставил себя не отдернуть руку, не выдать себя. Вместо этого, он позволил себе слегка склонить голову, имитируя девичью скромность, и ответил голосом, который, к его собственному удивлению, прозвучал мягко и тонко, совершенно не свойственный ему самому.       — Для меня честь работать с вами, Хёнджин, — прошептала «Джульетта», а внутри Минхо продолжало клокотать. «Честь, черт бы тебя побрал! Чтобы я еще раз согласился на подобную затею мистера Кима!»       Его взгляд, который он старался держать опущенным, все же на мгновение встретился с взглядом Хёнджина — и в нем мелькнула та самая, слишком резкая и пронзительная искра, которую не мог скрыть никакой грим. Хёнджин уловил ее, и его улыбка стала чуть шире. Он словно почувствовал, что под этой нежной оболочкой скрывается нечто большее, чем просто наивная девушка.       — Надеюсь, мы сможем… найти общий язык на сцене, — промурлыкал Хёнджин, он все еще не отпускал ладонь «Джульетты». Его взгляд скользнул от ее глаз к губам, задерживаясь там на долю секунды дольше, чем было прилично.       Минхо пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не выдать себя. Он слегка брезгливо потянул руку назад и заставил себя улыбнуться, хотя эта улыбка вышла неестественно натянутой.       Он почувствовал, как щеки заливает, но это была не краска смущения, а чистой воды ярости. Он был уверен, что Хёнджин думает, будто он краснеет от робости, и это еще больше бесило. Он заставил себя сделать глубокий вдох, стараясь дышать животом, как учила костюмерша, чтобы корсет не давил так сильно.       — Я… постараюсь, — ответила «Джульетта», и ее голос звучал почти как писк.       Хёнджин отпустил ее руку, но его взгляд продолжал цеплять ее. Он был заинтригован, и эта интрига была опасна. Минхо это чувствовал. Он чувствовал, как до нелепости хрупкая оболочка, в которой он оказался, начинает давать трещины под пронзительным взглядом Хёнджина. И ему предстояло играть эту роль до конца.

***

      Сцена началась. Хёнджин, словно упиваясь неожиданным подарком судьбы, вложил в каждую реплику двойной смысл.       — О, моя любовь, моя леди! Твои глаза ярче, чем все звезды, что я видел! И я готов бросить весь мир к твоим ногам, лишь бы ты взглянула на меня так же, как я смотрю на тебя! — Хёнджин приблизился, его взгляд был почти хищным, не оставляя сомнений в том, что он адресован не вымышленной Джульетте, а человеку, стоящему перед ним. Он снова взял «её» руку, на этот раз прижав к своей щеке, его глаза закрылись на мгновение. Его большой палец медленно погладил тыльную сторону ладони Минхо, посылая по руке странную, почти электрическую волну.       Минхо с трудом скрывал раздражение. — Клянусь, если он еще раз прикоснется к моей руке вот так, я сломаю ему нос! — кипело в нем. Но одновременно он пытался скрыть и румянец, который, как он думал, появился от недостатка воздуха из-за корсета, но на самом деле был вызван совершенно иными, до жути непривычными ощущениями. Это было не просто возмущение, а что-то, что заставляло его кожу покалывать, а сердце — биться быстрее. Он чувствовал себя пойманным в ловушку.       Репетиция продолжалась, и дело дошло до знаменитой сцены на балконе. Хёнджин, казалось, полностью забыл, что они лишь играют роли. Он стоял внизу, глядя на Минхо, который, несмотря на внутреннюю борьбу, полностью погрузился в роль Джульетты.       — О, Ромео, Ромео! Зачем же ты Ромео? Отвергни отца твоего и отрекись от имени твоего! Или, если не хочешь, поклянись мне в любви, и я не буду больше Капулетти! — произнес Минхо, увлеченный ролью. Его голос, модулированный для Джульетты, звучал чисто и мелодично, наполненный девичьей тоской и решимостью. В пылу момента, по привычке, как опытный суфлер, он невольно поправил Хёнджина, не выходя полностью из образа, но добавляя профессиональные нотки:        — Здесь чуть больше отчаяния, Ромео — это ее единственная надежда, понимаешь? Не просто вопрос, а мольба! Каждое слово — на грани, на краю пропасти!       Хёнджин, вместо того чтобы заметить странность в этой профессиональной поправке, лишь улыбнулся, его глаза сияли. Он воспринял это как еще одну очаровательную черту «новой Джульетты» — ее страсть к искусству.       — Ах, моя прекрасная, пылкая Джульетта! — пробормотал он себе под нос, прежде чем ответить.       — О, я клянусь, моя прекрасная Джульетта! Я изменю имя, я откажусь от всего мира, если это принесет мне твой взгляд, твою улыбку! Любое твое желание — мой закон, ибо ты — моя королева! — Хенджин сделал шаг вперед, его взгляд был прикован к «Джульетте». Затем, поднявшись по паре ступеней к балкону, он обхватил «её» талию ладонями, его пальцы слегка сжались, он наклонился, его лицо оказалось в опасной близости от лица Минхо. Дыхание Хёнджина, теплое и слегка мятное, коснулось щеки Минхо, и он почувствовал легкий запах его одеколона, смешанный с ароматом театрального грима.       Минхо почувствовал, как сердце забилось быстрее. Эти «ухаживания» Хёнджина, направленные на него, вызывали совершенно непривычные ощущения. Это было не просто раздражение от Хвана, это было что-то другое — до жути непонятное. Его щеки горели, и он был уверен, что румянец уже не скрыть даже под слоями грима. Минхо не мог понять, что это — возмущение от наглости Хёнджина, от его слишком близкого присутствия, или же… что-то, что заставляло его чувствовать себя… по-другому? Что-то, что пугало и одновременно завораживало, словно он стоял на краю пропасти, не зная, прыгнуть или отступить. В этот момент, прижатый к перилам балкона, с Хёнджином так близко, что можно было сосчитать ресницы, Минхо понял: он был в беде. И эта беда носила имя Хван Хёнджин.       Наконец, наступила знаменитая сцена поцелуя. Минхо внутренне протестовал, так как он просил убрать поцелуи, но режиссер пропустил его просьбу мимо ушей: — Для драматического эффекта, Минхо! Это же кульминация! — Воздух наполнился напряжением, предвкушением. Зрительный зал, замер в ожидании.       Хёнджин, полностью поглощенный ролью и искренне очарованный этой необыкновенной «Джульеттой», медленно наклонился. Его глаза смотрели с удивительной смесью восхищения. Минхо затаил дыхание, его взгляд скользнул по этим глазам, задерживаясь на мгновение, прежде чем веки Хёнджина опустились, словно в предвкушении.       Их губы соприкоснулись. Это было мягкое, теплое прикосновение, которое в ту же секунду пронзило Минхо нечто доселе незнакомое. Первая волна — отвращение, чистое, инстинктивное неприятие чужого, слишком близкого тела. «Он что, всерьёз целует меня?!» — пронеслось в голове. За ней пришло волнующее электричество, жар, тревожное, но притягательное чувство, которое растеклось по венам, заставляя кожу покалывать, а мышцы — напрягаться. Его сердце начало безумно колотиться, заглушая шум зала и последние аккорды музыки. Он чувствовал легкий привкус мяты и тонкий, обволакивающий аромат одеколона Хёнджина.       Минхо невольно слабо ответил на поцелуй, его губы чуть подались навстречу, словно он был марионеткой, чьи нити дергала невидимая сила. Это был момент, который стер грань между вымыслом и реальностью. Он не был больше Минхо, играющим Джульетту. Он был кем-то пойманным в ловушку до жути непонятных ощущений.       Хёнджин, казалось, что-то почувствовал. Его глаза закрылись, а ладони, до этого нежно обхватившие лицо «Джульетты», углубили прикосновение, притягивая ее ближе. Поцелуй длился дольше, чем того требовала сцена, дольше, чем позволял здравый смысл. Он был полон нежности и желания которое заставило Минхо забыть обо всем.       Когда они наконец разомкнули губы, Хёнджин смотрел на Минхо с таким выражением, что у того перехватило дыхание. В его глазах читалось нечто большее, чем просто актерская страсть — там был намек на вопрос.       — О, Джульетта! Моя единственная любовь! — выдохнул Хёнджин, его голос был слегка охрипшим. Он медленно провел большим пальцем по нижней губе Минхо, словно пытаясь продлить прикосновение.       Минхо, все еще в тумане, с трудом сфокусировал взгляд.       —Прощай, прощай! — прошептал он, его голос был непривычно хрупким. — Слишком сладка эта ночь, чтобы быть правдой. Боюсь, что это лишь сон, и когда я проснусь, тебя не будет рядом…       Последние реплики они произнесли как в тумане. Минхо чувствовал, как его щеки горят, а сердце все еще бьется в безумном ритме. Он был в беде, это он понял еще раньше. И имя ей по-прежнему было Хван Хёнджин, но теперь это имя вызывало не только раздражение, но и пугающее, необъяснимое притяжение.       Спектакль завершился под оглушительный шквал аплодисментов. Зал взорвался восторженными криками, заглушая последние аккорды оркестра. Режиссер сиял, потирая руки, а актеры, залитые светом софитов, кланялись, наслаждаясь заслуженным триумфом.       Хёнджин, окрыленный успехом и внезапной, ошеломляющей влюбленностью в свою необыкновенную «Джульетту», не отрывал от нее взгляда. Его рука непроизвольно, но с какой-то новой нежностью легла на талию Минхо, когда они в очередной раз кланялись публике, принимая овации.       — Ты была несравненна, — прошептал он, склонившись так близко, что Минхо почувствовал тепло его дыхания на ухе. Он чуть сжал талию «Джульетты», притягивая ее ближе, и его взгляд, полный восхищения и чего-то еще, был таким пронзительным, что Минхо почувствовал, как щеки снова заливает румянец.       Минхо, едва дождавшись, пока опустится тяжелый бордовый занавес, практически бежал за кулисы. Ему немедленно нужно было снять с себя этот тяжелый парик, обтягивающий корсет и неудобный костюм, чтобы наконец выдохнуть, войти в себя и разобраться со странными, совершенно чуждыми чувствами, которые нахлынули на него и до жути напугали. Каждое прикосновение, каждый взгляд Хёнджина словно прожигали насквозь.       — Подожди! — окликнул его Хёнджин, и его голос был настойчивым. Он быстро нагнал Минхо, перекрывая ему путь к гримерке, словно Ромео, не желающий отпускать свою возлюбленную.       — Куда ты так спешишь? Мы должны отпраздновать наш триумф! Ты была… ты была просто невероятна. Я никогда не чувствовал такого на сцене. — Он протянул руку, чтобы коснуться ее щеки, его пальцы уже почти касались нежной кожи, но Минхо ловко увернулся, сделав шаг в сторону.       — Спасибо, Хёнджин, но мне… мне нужно переодеться. Я очень устала, — проговорил Минхо, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более ровно, но он чувствовал, как дрожит каждая клеточка его тела. Он нервно дернул край пышного платья, словно хотел от него избавиться прямо сейчас.       Хёнджин лишь усмехнулся, его глаза блеснули озорством.       — Устала? Или боишься, что я снова не смогу оторваться от твоих губ? — Он сделал еще один шаг, сокращая расстояние, его взгляд скользнул по ее лицу, задерживаясь на губах, которые все еще хранили отпечаток его поцелуя.       — Я чувствовал это. Ты тоже это почувствовала, не так ли? Это было… нечто особенное. — Его голос понизился до шепота.       Минхо почувствовал, как паника нарастает, обволакивая его холодным липким потом. «Он слишком много знает. — Он догадался? Нет, он просто думает, что я хорошая актриса. Но что, если нет?! Что, если он почувствовал… что-то другое?» — эта мысль была самой ужасной, она стучала в висках.       — Это… это не то о чём ты думаешь, — выдавил Минхо, но его голос прозвучал неестественно натянуто, почти фальшиво. Он прочистил горло. — Мы просто… очень хорошо вжились в роли. Это актерская игра, Хёнджин. Всего лишь игра. — Он попытался обойти Хёнджина, но тот снова преградил ему путь, его широкая спина была непроходимой стеной.       — Вжились в роль, говоришь? — Хёнджин наклонился еще ближе, его дыхание опалило ухо Минхо, заставляя по коже пробежать мурашки. Его голос стал почти мурлыкающим.       — Я думаю, это была химия между нами. И я хочу узнать ее получше. Не только на сцене. — Его палец нежно коснулся подбородка Минхо, чуть приподнимая его лицо и Минхо понял, что он в ловушке.       Весь мир вокруг, еще секунду назад казавшийся нереальной декорацией, вдруг сфокусировался с пугающей четкостью. Паника достигла своего пика, сдавливая грудь ледяными тисками, но в этот момент что-то щелкнуло внутри. Это был не просто переключатель, а обрыв провода. Страх смешался с яростью, с какой-то дикой, неожиданной решимостью. Если он так много чувствует, если он так уверен, то к черту все! К черту Джульетту, к черту пьесу, к черту чужие ожидания!       — Хочешь узнать? — голос Минхо был низким, почти рычащим, совершенно не похожим на нежный голосок невинной Джульетты. Он схватил Хёнджина за воротник его дорогого костюма Ромео. Хёнджин вздрогнул, его глаза расширились от удивления, но Минхо не дал ему опомниться. Не говоря ни слова, он потянул его за собой, мощным рывком затаскивая в ближайшую гримерку.       — Что ты… — начал было Хёнджин, но его слова оборвались. Дверь захлопнулась за ними с глухим стуком, отрезая их от всего мира, от любопытных глаз. Внутри было душно, пахло гримом, пудрой и старыми костюмами.       Хёнджин, ошеломленный внезапным напором, не успел и слова сказать, как Минхо уже отпустил его воротник. Его руки метнулись к голове, пальцы вцепились в парик из длинных волнистых волос, который так тщательно укладывали перед спектаклем. Одним резким движением он сорвал его. Шелковистые локоны упали на пол, обнажая короткую, чуть растрепанную стрижку Минхо.       Глаза Хёнджина расширились, в них плескалось чистое неверие. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением чистого шока, и чего-то еще. Что-то, что Минхо не мог определить. Он медленно опустил взгляд, скользя по лицу парня, по его короткой стрижке, по острым скулам, по припухшим от волнения губам, по едва заметному пирсингу на языке, который мелькнул, когда Минхо облизнул губы, чувствуя их сухость.       Минхо не дал ему опомниться. Он снова притянул Хёнджина к себе, на этот раз за шею, впиваясь пальцами в нежную кожу, и впился в его губы. Это был не нежный поцелуй Ромео и Джульетты, где каждое прикосновение было пропитано выверенной нежностью. Это был поцелуй, полный отчаяния и гнева. Поцелуй, который говорил: «Что? Не ожидал, что твоя ненаглядная Джульетта парень?»       Хёнджин сначала замер, его тело напряглось от неожиданности, он оттолкнул Минхо, прикрывая рот рукой, пытаясь осознать, что сейчас происходит.       — Что это было? — выдохнул Хёнджин, его голос был хриплым, полным замешательства. Он отступил на шаг, его глаза метались, пытаясь найти смысл в происходящем.       Минхо усмехнулся, в его глазах вспыхнул опасный огонек. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние.       — Что-что?! Это я, Хёнджин. Без парика, без корсета. Твоя любимая обожаемая Джульетта! — Он снова требовательно притянул его к себе, не давая ему возможности отступить, и впился в губы вновь, еще более властно и жадно.       На этот раз Хёнджин ответил на поцелуй. Сначала неуверенно, его губы были чуть напряжены, но затем с нарастающей силой Минхо, его руки аккуратно обвили талию, прижимая того еще ближе. Поцелуй углубился, стал жадным, требовательным, язык Минхо скользнул внутрь, и Хёнджин ответил, его собственное дыхание сбилось. Минхо почувствовал, как по его телу пробегает дрожь, как его собственное возбуждение вперемешку с гневом отзывается на каждое движение Хёнджина.       Его руки кользнули по широким плечам Хёнджина, затем вниз по спине, чувствуя, как под тонкой тканью костюма напрягаются мышцы. Минхо отстранился на мгновение, чтобы перевести дыхание от сдавившего его грудь корсета. Он чувствовал, как тяжело вздымается его собственная грудь, как сильно бьется сердце.       — Доволен? — прошептал Минхо, его голос был хриплым. Он притянул Хёнджина еще ближе, так, что их бедра соприкоснулись. Он чувствовал тепло сквозь ткань, неоспоримое доказательство реальности момента. — Доволен?! — повторил он, на этот раз с вызовом, глядя прямо в расширенные глаза Хёнджина.       Он начал расстегивать пуговицы на камзоле Хёнджина, его пальцы дрожали, но двигались уверенно. Хёнджин молчал, лишь тяжело дышал, его взгляд был прикован к Минхо, к каждому его движению. Когда камзол был расстегнут, парень скинул его с плеч Хёнджина, обнажая тонкую белую рубашку, под которой угадывался рельеф мышц.       Минхо толкнул Хёнджина, заставляя его сделать шаг назад, пока спина Хёнджина не уперлась в гримерный стол. Хёнджин взобрался на стол, его ноги автоматически раздвинулись, принимая приглашение. Он выглядел таким… податливым, что у Минхо перехватило дыхание.       Наконец Хёнджин пришел в себя. Он посмотрел на Минхо снизу вверх, его глаза горели смесью шока и опасного любопытства. — Минхо… — прошептал он, словно пробуя имя на вкус, словно только сейчас осознавая кто перед ним.       — Да, — ответил Минхо. Он наклонился и снова поцеловал Хёнджина, снова грубо и властно, забирая весь воздух из легких. Его руки уже расстегивали пуговицы на рубашке Хёнджина, а затем скользнули под ткань, касаясь горячей кожи. Хёнджин задрожал, отвечая на поцелуй, его руки поднялись, чтобы обхватить шею Минхо, притягивая его еще ближе.       — Скажи мне, Хёнджин, — прошипел Минхо между поцелуями, отстраняясь лишь на дюйм, чтобы видеть его лицо, — это то, чего ты хотел? Не Джульетту. Меня. Скажи мне.       Хёнджин смотрел на него, его глаза были распахнуты, в них плясали тени желания. Секунда молчания казалась вечностью. Затем он кивнул.       — Да, — выдохнул Хёнджин, его голос был дрожащим. — Да, Минхо.       Эти слова стали спусковым крючком. Минхо, не дав ему опомниться, снова впился в его губы. Поцелуй был грубым, влажным, их языки сплетались в диком танце, и Хёнджин почувствовал, металлический привкус на своем языке, когда пирсинг Минхо коснулся его. Это было неожиданно и невероятно возбуждающе.       Минхо отстранился, его взгляд горел лихорадочным, почти диким огнем. Его пальцы быстро нашли шнуровку корсета. С коротким, почти торжествующим выдохом, Минхо распустил её, чувствуя, как жесткие косточки корсета освобождают его тело. Корсет соскользнул на пол, брошенный безжалостно рядом с париком.       Минхо остался в платье, его шелковая ткань теперь свободно облегала тело, подчеркивая каждый изгиб.       — Лучше? — прохрипел Хёнджин.       — Гораздо, весь день мечтал избавиться от этого орудия пытки, — ответил Минхо.        Руки Минхо скользнули по груди Хёнджина, расстегивая оставшиеся пуговицы на его рубашке, затем сдернули её с плеч, бросив на пол. Минхо протянул руку, чтобы расстегнуть ремень на брюках Хёнджина. Тот послушно поднял бедра, помогая. Ткань упала на пол, оставив Хёнджина лишь в тонких боксерах, которые уже не могли скрыть растущее возбуждение.       Минхо посмотрел на него, его глаза потемнели от желания. Он опустился на колени между ног Хёнджина, который все еще сидел на гримерном столе. Платье взметнулось вокруг него, словно облако темного шелка, его подол расплылся по полу, как черная лужа. Хёнджин вздрогнул, его дыхание участилось, когда Минхо медленно провел ладонью по его бедру, затем поднялся выше, касаясь напряженной плоти сквозь ткань боксеров.       — Ты ведь этого хотел, когда так жадно смотрел на меня, на всех этих ебучих репетициях? Да, Хёнджин? — голос Минхо был низким, почти гипнотическим.       Хёнджин застонал, его голова откинулась назад, опираясь на зеркало. — Да…       Минхо усмехнулся. Он одним движением стянул боксеры с Хёнджина, обнажая его полностью. В гримерке пахло гримом и старой пылью, но сейчас все запахи смешались с запахом их возбуждения.       Минхо наклонился, его волосы слегка коснулись бедра Хёнджина, заставив его дернуться от щекотки. Губы Минхо коснулись напряженного члена. Хёнджин тяжело выдохнул, его тело выгнулось навстречу касанию. Но это было не просто касание губ. Хёнджин почувствовал новый, невероятно возбуждающий стимул — холодный, гладкий шарик пирсинга, который Минхо умело использовал, скользя им по всей длине, дразня его. Минхо двигал головой, медленно, затем быстрее, чувствуя, как Хёнджин напрягается под его прикосновениями. Теплый шелк платья шуршал вокруг него, создавая интимное убежище.       Хёнджин схватил Минхо за волосы, нежно, но настойчиво, прижимая его ближе. Его стоны наполнили гримерку. Минхо то ускорял темп, то замедлял, дразня, доводя до звёзд в глазах. Он чувствовал, как Хёнджин дрожит, как его тело натягивается, готовое к разрядке.       — Минхо… Я не могу больше… — выдохнул Хёнджин, его голос был на грани срыва.       Минхо ускорил движения, доводя Хёнджина до пика. С пронзительным, гортанным стоном Хёнджин выгнулся, его тело содрогнулось, и он кончил, прижимая голову парня к себе. Минхо оставался на месте, чувствуя, как тело Хёнджина расслабляется.       Минхо поднялся, медленно облизнул влажные губы, демонстрируя пирсинг. Он посмотрел на Хёнджина, который все еще тяжело дышал. Шелковое платье Минхо обволакивало его, создавая соблазнительный контраст.       Хёнджин протянул руки, притягивая Минхо к себе. — Чёрт… — Он зарылся лицом в шею Минхо, вдыхая его запах, смешанный с запахом грима и шелка.       Но этого было недостаточно. Чувство, которое Минхо вызвал в нем, требовало большего. Хёнджин поднял голову, его взгляд был полон нового, дикого желания. Он схватил Минхо за бедра, притягивая его ближе, пока их тела не соприкоснулись.       Минхо усмехнулся, его глаза потемнели от предвкушения. Он поднял одну ногу Хёнджина, обхватывая его бедро, и прижался к нему. Платье взметнулось, открывая его стройные ноги и соблазнительные бедра. С глубоким стоном Минхо вошел в него.       Хёнджин вскрикнул, его ногти впились в плечи Минхо, но это был крик не боли, а удовольствия. Тело Хёнджина приспособилось, обхватывая Минхо, и они начали двигаться в едином ритме, медленно сначала, затем все быстрее и быстрее.       Гримерка наполнилась стонами, шорохом тел, влажными звуками их соприкосновений. Минхо чувствовал, как каждый толчок отзывается в его собственной груди, как его сердце бешено колотится, отражая ритм их слияния.       Минхо, наклонился, его губы нашли нежную кожу на шее Хёнджина. Он укусил, не сильно, но достаточно, чтобы вызвать вскрик, полный смеси боли и удовольствия. Затем его язык, с пирсингом, скользнул по следу укуса, оставляя влажный, щекочущий след, который заставил Хёнджина выгнуться. Минхо повторил укус, затем перешел к ключице, затем к плечу, оставляя красные следы.       — Минхо… — выдохнул Хёнджин, его голос был на грани. — Больше…       Минхо усилил темп, толчки становились глубже, сильнее, каждое движение пронизывало их обоих электрическим током. Он чувствовал, как Хёнджин напрягается под ним, как его тело дрожит, предвещая оргазм.       Наконец, с пронзительным стоном, Хёнджин выгнулся, его тело содрогнулось, и он кончил, прижимаясь к Минхо.       Тишина, полная тяжелых вздохов и стука их сердец, висела в воздухе. Хёнджин крепко обнимал Минхо, его лицо было зарыто в изгибе шеи, вдыхая запах пота, шелка и чего-то неуловимо дикого, что теперь ассоциировалось у него с Минхо. Это был момент чистого, изможденного блаженства.       Но Минхо не был готов к полному расслаблению. Его тело все еще жаждало отомщения Хёнджину за его напыщенность. Он чувствовал, как Хёнджин расслабляется в его объятиях, и это было приятно, но одновременно вызывало в нем инстинктивное желание не отпускать, не давать ему забыть, кто здесь хозяин их общего безумия.       Минхо резко отстранился, заставив Хёнджина вздрогнуть от неожиданности. Прежде чем тот успел что-либо сказать, Минхо схватил его за подбородок, подняв его лицо, и с силой развернул, прижимая к холодной стене гримерки. Голова Хёнджина ударилась о зеркало с глухим стуком, но Минхо не дал ему отстраниться. Его рука вцепиась в волосы Хёнджина на затылке и с силой прижала его лицо к блестящей поверхности.       — Не думай, что это конец, — прошипел Минхо, его голос был звериным. Шелковое платье, влажное и липкое от пота, шуршало вокруг него. — Я только начал, Хёнджин.       Хёнджин застонал, его щека прижалась к холодному зеркалу, отражая его собственное, искаженное изумлением и желанием лицо. Он чувствовал руку Минхо на своей голове, удерживающую его, и его напряженное тело, прижатое к спине. Эта внезапная смена динамики к такой властной грубости, заставила его сердце забиться еще сильнее.       Минхо прижался к нему сзади, его бедра толкнулись в ягодицы Хёнджина. Минхо наклонился, его губы скользнули по уху Хёнджина, затем вниз, к шее. Хёнджин почувствовал когда пирсинг Минхо снова коснулся его кожи, на этот раз с большей силой. Минхо нежно, но настойчиво провел пирсингом по чувствительной коже за ухом, затем по линии челюсти, оставляя за собой дорожку мурашек и горячее, влажное ощущение.       — Я хочу, чтобы ты это запомнил, — прошептал Минхо. — Каждое прикосновение. Каждое ощущение.       Хёнджин сжал кулаки, его ногти впились в ладони. Он был полностью во власти Минхо, прижатый к стене, его лицо отражалось в зеркале, а позади — тело Минхо, обтянутое шелком, словно темный демон, овладевший им. Он чувствовал, как Минхо снова начинает двигаться, медленно, дразняще, прижимаясь к нему сзади.       Хёнджин не мог ответить, его тело горело. Он чувствовал, как член Минхо, прижимается к его ягодицам, и это новое, принудительное положение было невероятно возбуждающим.       Минхо усмехнулся, почувствовав реакцию Хёнджина. Он опустил руку, скользнул по его бедру, затем схватил его за бедро, поднимая одну ногу. Хёнджин вскрикнул, когда Минхо, воспользовавшись его положением, наклонился и, придерживая его, вошел в него сзади, толкаясь глубже.       Это было жестко, неожиданно, но Хёнджин был готов. Он вскрикнул, прижавшись к холодному зеркалу еще сильнее. Минхо двигался, его бедра ударялись о ягодицы Хёнджина, создавая ритмичный, влажный звук. Шелковое платье Минхо взметалось вокруг него, словно черное пламя, каждый раз, когда он толкался.       — Смотри на себя, — прохрипел Минхо, его губы снова коснулись уха Хёнджина, а пирсинг скользнул по мочке.       Хёнджин поднял глаза, и в отражении зеркала он увидел себя — его лицо было искажено удовольствием, глаза прикрыты, губы приоткрыты в стоне. А за ним — Минхо, он был прекрасен в своей дикости.       Минхо усилил темп, его толчки становились быстрее, глубже. Хёнджин застонал, его руки впились в холодное зеркало, оставляя влажные отпечатки. Каждый толчок Минхо был ударом, который пронзал его насквозь.       — Минхо… — выдохнул Хёнджин, его голос был полон боли и экстаза. — Я…       Минхо прикусил его шею, не сильно, но достаточно, чтобы напомнить о своем присутствии. Его язык, с пирсингом, скользнул по укусу, оставляя влажный, горячий след, который заставил Хёнджина напрячься.       Они двигались в бешеном ритме, их тела слились в единое целое, их стоны наполнили гримерку. Минхо, владел Хёнджином полностью, прижимая его к стене, заставляя смотреть на их отражение, на то, как они растворяются друг в друге.       Хёнджин был на грани, его тело дрожало от каждого толчка, но Минхо не собирался останавливаться. Он хотел, чтобы Хёнджин чувствовал его полностью, чтобы он был пропитан им, чтобы каждый нерв его тела кричал от желания и обладания.       Минхо резко выдернув себя из Хёнджина, схватил его за талию. Хёнджин едва успел вдохнуть, когда Минхо прижал его спиной к своей груди, обхватывая руками. Шелковое платье Минхо теперь шуршало вокруг них обоих, словно кокон.       Хёнджин, прижатый к Минхо, чувствовал, как его член снова находит вход. Это было неожиданно, он запрокинул голову назад, упираясь затылком в плечо Минхо, его глаза были прикрыты, а губы приоткрыты в безмолвном стоне. Минхо начал двигаться, его бедра толкались в такт, а руки крепко обнимали Хёнджина, не давая ему отстраниться.       Он чувствовал жар тела Минхо своей спиной, его дыхание на своей шее, и каждый раз, когда Минхо толкался, его пирсинг на языке мягко касался мочки уха Хёнджина, затем скользил по его шее, оставляя за собой дорожку влажного тепла и мурашек. Это было дразняще, но Хёнджин не мог отстраниться. Он был пойман в этом танце обладания.       Минхо резко остановился, лишь на мгновение. Хёнджин застонал от разочарования, но тут же почувствовал, как Минхо разворачивает его, крепко обхватывает бедра и поднимает, заставляя обхватить себя ногами.       — Держись крепче, — прохрипел Минхо, и Хёнджин инстинктивно обвил ногами его талию, прижимаясь всем телом. Теперь он был полностью в руках Минхо, поднятый над полом, его тело обнимало Минхо.       Минхо, удерживая его, начал медленно двигаться по гримерке, делая несколько шагов. Каждый его шаг заставлял Хёнджина глубже насаживаться на него. Шелковое платье Минхо взметалось вокруг них, создавая сюрреалистичную картину: черный демон, несущий свою жертву, которая была одновременно и жертвой, и сообщником.       Минхо остановился у большого гримерного стола. Не отпуская Хёнджина, он наклонился, прижимая его спиной к холодной поверхности стола, не разрывая соединения. Хёнджин ахнул, когда его бедра ударились о край стола, а Минхо, воспользовавшись новым углом, толкнулся.       — Тебе нравится это, не так ли, Хёнджин? — прошептал Минхо, наклоняясь и целуя его в шею, затем в ключицу. Его пирсинг на языке скользил по чувствительной коже, оставляя за собой влажные, горячие следы, которые заставляли Хёнджина выгибаться.       Хёнджин мог только кивать, его глаза были закрыты, а дыхание сбилось. Он чувствовал, как Минхо снова начинает двигаться, теперь уже быстрее, его толчки были мощными и ритмичными.       Минхо, казалось, не мог насытиться. Он опустил Хёнджина со стола и они оба опустились на колени, не разрывая их интимной связи. Хёнджин застонал, когда его колени коснулись прохладного пола, а Минхо, все еще обнимая его, продолжал двигаться.       Теперь они были на одном уровне, их глаза встретились. В глазах Минхо горела дикая, ненасытная страсть. Его лицо было влажным от пота, волосы прилипли ко лбу, а платье обтягивало его напряженное тело. Он был воплощением первобытной красоты.       Минхо наклонился, их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе. Его пирсинг на языке нежно терся о язык Хёнджина, затем о нёбо, вызывая новую волну мурашек. Хёнджин отвечал на поцелуй с такой же яростью, его руки обвились вокруг шеи Минхо, притягивая его ближе.       Они двигались в этом новом ритме, на коленях, их тела слились в одно. Минхо толкался, его бедра ударялись о бедра Хёнджина, создавая мощный, влажный звук. Гримерка наполнилась их стонами, их тяжелым дыханием.       — Я… я… — прошептал Хёнджин, чувствуя приближение оргазма. Его тело горело, каждый нерв был натянут до предела.       Хёнджин вскрикнул, его тело выгнулось. Он чувствовал, как Минхо толкается в него в последний, мощный раз. Он кончил, его тело сотрясалось от спазмов, а Минхо последовал за ним. Они оба рухнули на пол, все еще соединенные.       Когда воздух наполнился неловкой тишиной и запахом их греха, а сознание медленно возвращалось к реальности. Хёнджин, едва осознав, что произошло, поспешно натянул свои вещи, его тело было тяжелым и ноющим, но в то же время странно расслабленным. Минхо, казалось, был невозмутим, но его взгляд, задержавшийся на удаляющейся фигуре Хёнджина, выдавал некое смятение. Ни слова не было сказано. Каждый ушел в свою сторону, унося с собой жгучий секрет.       Когда они встретились на следующий день в коридорах университета, между ними повисло напряжение, которое никто, кроме них двоих, не мог бы заметить. Минхо, как всегда, был невозмутим, но в его глазах мелькнула искорка, когда он встретился взглядом с Хёнджином. Хёнджин же, «принц» курса, попытался выглядеть максимально отстраненным, но его щеки предательски горели.       — Хёнджин, ты опять не доел рис. Или ты просто решил, что доедать — это слишком обыденно для твоего величества? — Минхо, как ни в чем не бывало, начал свою обычную утреннюю перепалку, его голос был ровным, но в нем прозвучала легкая, почти незаметная насмешка, намекающая на театральность Хёнджина.       — Тебе-то что? Мой рис, хочу — ем, хочу — нет. Или ты считаешь, что все должны жить по твоему сухому сценарию? — отрезал Хёнджин, стараясь не смотреть на него. Но он чувствовал, как взгляд Минхо скользит по его шее, где, как он с ужасом обнаружил в зеркале перед выходом из дома, остался едва заметный след.       Так прошла следующая неделя, а затем и вторая. Их перепалки никуда не делись, они лишь приобрели новый, скрытый смысл. Для остальных студентов и преподавателей это было обыденностью: Минхо и Хёнджин вечно препирались по поводу самых незначительных вещей, словно два главных героя в вечной драме.       — Хёнджин, ты опять занял всю гримерку, репетируя свои монологи перед зеркалом! У тебя что, дома нет? — ворчал Минхо, проходя мимо Хёнджина, его рука на мгновение задержалась на плече Хёнджина, сжимая его чуть крепче, чем следовало.       — Моя гримерка, что хочу, то и делаю! А ты, Минхо, так и будешь вечно прятаться за кулисами, когда мог бы быть на сцене? — огрызался Хёнджин, но его сердце пропускало удар от этого короткого прикосновения.       На репетициях их «ссоры» становились еще более выразительными, словно часть их собственного спектакля.       — Хёнджин, твои движения неточные, ты слишком отвлекаешься на публику, которой нет! Ты переигрываешь, как всегда! — кричал Минхо, его голос разносился по залу, а глаза сверлили Хёнджина. Но когда он подходил, чтобы «показать» правильное движение, его рука могла «случайно» скользнуть по талии Хёнджина, притянуть его ближе, а затем резко оттолкнуть, словно в досаде.       — А ты слишком зациклен на мелочах, Минхо! Иногда нужно просто чувствовать, а не анализировать каждое движение, как будто пишешь диссертацию! Может, тебе и не место в театре, если ты и дальше собираешься быть в тени! — парировал Хёнджин, его голос был на грани срыва. Он чувствовал, как взгляд Минхо проникает под кожу, как его тело отзывается на каждое несанкционированное прикосновение.       Самые опасные моменты наступали, когда они оказывались вдвоем. В пустой гримерке после занятий, когда остальные уже разошлись, или в темном углу коридора, где их никто не мог увидеть.       — Ты сегодня был особенно невыносим, Минхо. Твоя критика была, как всегда, на грани занудства, — прошипел Хёнджин, прижимая Минхо к стене, когда тот попытался пройти мимо него в коридоре.       — А ты был слишком красив, чтобы я мог сосредоточиться на твоем «гениальном» переигрывании, принц, — прошептал Минхо, его глаза блеснули в полумраке под оправой очков, а голос был полон скрытой насмешки и желания. И прежде чем Хёнджин успел что-либо ответить, Минхо резко притянул его к себе, поцеловав с такой жадностью, что у Хёнджина перехватило дыхание. Его пирсинг на языке мягко надавил на нёбо, вызывая волну мурашек, это был короткий, но обжигающий поцелуй, полный скрытой страсти.       Когда они отстранились, Минхо лишь усмехнулся, проводя большим пальцем по припухшим губам Хёнджина.       — Не забывай свое место, Хёнджин, — прошептал он, и в его голосе не было и намека на угрозу, только глубокое, собственническое удовлетворение, словно он был единственным, кто видел его истинное лицо.       — Я никогда не забываю, — выдохнул Хёнджин, его глаза были прикованы к Минхо.       Их «ссоры» стали их тайным языком. Каждая колкость, каждое пререкание было лишь дымовой завесой, за которой скрывались взгляды, полные желания, прикосновения, которые длились на долю секунды дольше, чем следовало, и слова, которые несли в себе двойной смысл. Никто не подозревал, что под маской постоянных споров между Минхо и Хёнджином теперь горел огонь, который они оба старательно скрывали. И каждый вечер, после очередного украденного поцелуя или обжигающего взгляда, они расходились по своим домам, но огонь этот разгорался с каждым днем все сильнее. И чем больше они «ссорились» на публике, тем более жадными и отчаянными становились их редкие, украденные моменты наедине.