Стоп. Снято.

Он уже двадцать минут сидит за стеклянным столом в переговорке частного крыла банка, лениво крутя пустую чашку. Напротив — молодая женщина-аудитор. Они раньше, к счастью, не встречались. Он едва сдерживает раздражение. Медно-рыжие кудри собраны в сбившийся пучок. Пара прядей светится в солнечном луче, пробившемся через жалюзи. Синие миндалевидные глаза сверлят мужчину из-под очков. Курносый нос добавляет лицу детскости, но во взгляде — ровная, жёсткая уверенность. На бейджике: Эмма Риверс. — Прошу прощения, что вынуждена была вызвать Вас, мистер Коэн, — говорит она. Голос не льстивый, в нём ни капли фальши. Марк криво усмехается, пока не смотрит ей в глаза. Он удивляется тому, насколько легко в них утонуть — они слишком живые для «бездушного» аудитора. — Не врите. Вам не жаль моего времени. Это Ваша работа, и Вы делаете её за очень среднюю зарплату. Точнее, мизерную. Эмма и бровью не ведёт. Аккуратными пальцами (без колец, без лака — чистая деловитость) кладёт на стол стопку распечаток. — Эти ежемесячные транзакции привлекли внимание налоговой. А поскольку Вы вообще не подавали деклараций за последний год… Он роняет взгляд на печать, присматриваясь. — Скажите, у Вас со зрением всё в порядке… Эмма? — Мисс Риверс, — мягко поправляет она. — Приятно познакомиться, мистер Коэн. На её лице ни тени улыбки. Во взгляде и манере речи прослеживается лишь профессиональное спокойствие. — Поясните, пожалуйста, назначение переводов — и мы расстанемся к обоюдному удовольствию, — она сухо улыбается. Он подаётся вперёд и впервые задерживает взгляд на её лице дольше секунды. Эта медь в волосах... Синие глаза... Где-то он уже видел такой оттенок. Всполох закатного солнца? Не красавица, конечно, но девочка эстетичная. Звон чашки. — Благотворительность. Я зарабатываю очень неплохие деньги и могу тратить их на что угодно. — На что угодно в рамках закона, мистер Коэн, — она протягивает распечатку ближе. Он замечает, как на миг что-то в её лице меняется. — Не самый типичный набор для режиссёра с великолепной репутацией, — тихо произносит она, будто между делом. Но он понимает подтекст: её зацепила не сумма, а цель. — Что, — угол рта хищно дёргается, — думали, я спускаю всё на девочек и кокаин? Или на мальчиков и кокаин? Губы Эммы сжимаются, но в глазах вспыхивает огонёк. — Куда прислать электронную копию? — обрывает она сухо. Он протягивает айфон — близко, почти касаясь её пальцев. Она не отшатывается, просто смотрит прямо. Он отправляет одну лицензию, вторую… двадцать седьмую. Фонды, адреса, печати... — Теперь устраивает? — Марк презрительно фыркнул. — Почти, — сглатывает она едва заметно. — Большинство организаций вне США. Нужны лично подписанные декларации намерений по каждой транзакции. Он наклоняется ближе: — Чёрт бы Вас побрал. Почему сейчас? — Новое постановление Госдепартамента, мистер Коэн, — Эмма впервые допускает тонкую, почти невидимую полуулыбку. — Не я устанавливаю правила. — Вот именно. Я — клиент этого банка. Правила устанавливаю я. Она смотрит из-под ресниц. Медная прядь выпадает из причёски. — Банк — это не Ваша съёмочная площадка, мистер Коэн. Он смеётся коротко. — Знаете, Вы сильно напоминаете мне эпизод из моего фильма позапрошлого года… — Боюсь, я не смотрела Ваши фильмы. — Ни один? — Увы. Не в моём вкусе. Она собирает папку, прядь ложится на скулу. — Если у меня возникнут вопросы — я свяжусь с Вами напрямую. — Звоните в мой секретариат. Она поднимает голову: — К сожалению, нет. Документация требует личной подписи. Буду держать Вас в курсе. Всего доброго, мистер Коэн. Благодарю за время.

***

Она выходит, едва задев дверь, но у порога задерживается, прижимая папку к груди. В голове — строки: детский госпиталь «Эллиот», сироты, ветераны. Не вяжется с его имиджем. И всё-таки… Он смотрит на неё в отражении и будто что-то вспоминает. Медь волос, синева глаз, ровная спина. Она думает: Коэн и такие суммы на благотворительность. Интересно. Он думает: рыжая, курносая, в очках и с синими глазами. Чёрт возьми, интересно. Дверь закрывается мягко. Марк остаётся в пустой переговорке ещё минуту-другую. В углу мигает зелёный огонёк камеры. Он мог бы поручить это секретарю, мог бы просто отправить подписи, но не хочет. Пока что. В голове — не графики, не бюджеты, не свежий монтаж. В голове — её курносый нос, очки, медная выбившаяся прядь на скуле. И синие глаза, глядящие в транзакции так, будто за цифрами есть душа. Детский госпиталь «Эллиот». Он выдыхает через нос; стул скрипит. Обычно вопросы не задают. Ветераны, детские больницы и прочая «чертовщина», которую Марк, мать его, Коэн, пытается поддержать, — никого не интересуют. Потому что все боятся. А она — нет. Она сидела ровно, видела только цифры и смотрела на него так, будто знала: трахнуть можно кого угодно, Марк. Эти огромные числа — нет. Он выдыхает смех — ровный, холодный. Через матовое стекло видно, как Эмма у стойки говорит что-то сотруднику, кивает и уходит. Медные пряди горят в лучах солнца. Она не оглянулась. Не подыграла. Он закрывает глаза, приказывает себе переключиться. Но этот кадр остаётся — сырой, недоснятый, пахнущий её лёгким парфюмом и дерзостью. Если он всё равно увидит её снова… он не уверен, что не хочет.

***

Эмма Риверс ненавидит внеплановые вызовы. Особенно от таких, как Коэн. Не для этого в свои двадцать восемь она занимает свою должность и не для этого у неё МВА топ-академии прикладной математики. Снова та же чёртова переговорка. Ровная спина, руки на коленях; но внутри скребёт осадок от предыдущей встречи. Госпиталь «Эллиот», ветераны, сироты. Что это за человек, который режет чувства в кадре и одновременно помогает тем, о ком такие, как он, обычно не вспоминают? Дверь открывается. Коэн входит, сжимая чёрную кожаную папку. Ни приветствия, ни улыбки. Лишь взгляд — прямой и колючий. Он бросает папку на стол, на обложке вспыхивает золотой логотип юрфирмы. — Вот, мисс Риверс. Новые транзакции. Тон ровный, безэмоциональный. Она раскрывает свежие платёжки веером. Десять новых организаций. Детские дома Боливии, стипендии в Южной Корее, поддержка женщин в Африке... — Серьёзно?! — её синие глаза смотрят на Марка с искренним шоком. — Десять новых фондов? В разных странах? Он медленно вызывающе кивает. — Да. Придётся подготовить десять деклараций намерений. Он близко наклоняется и выдыхает: — Я подпишу всё лично. Как положено. В голосе тихий яд: он знает, что она не может отказаться. Правила есть правила. Она щёлкает ногтем по папке: — По протоколу это займёт месяц моего рабочего времени, мистер Коэн. Он быстро усмехается: — Упрощаю задачу. Один вечер — и всё готово. Откидывается на спинку, скрещивая руки: — Ужин. Любой ресторан, кроме сетевых забегаловок с бездушным вином. — Неэтично, — прищуривается она. — Зато прозрачно. Как Вы любите, мисс Риверс. Он медленно произносит её имя, словно смакуя. Эмма роняет взгляд в бумаги. Десять фондов. Тысячи детей и стариков, о которых этот чёртов ублюдок заботится молча — как режиссёр, вырезающий из своей собственной жизни правду. Это так не вяжется с его звериной славой, что першит в горле. — Вы правда считаете, что это не шантаж? — тихо. — Абсолютно уверен, что это шантаж, — бархатно отвечает он. — Но законный. Вы ведь за прозрачность? Он кивает на папку: — Здесь всё прозрачно. Каждая цифра, каждая подпись. Эмма закрывает ручку. — Хорошо, — говорит она. Он улыбается шире, не от удовольствия, а от чистого азарта. — Не надейтесь, что я буду скучным собеседником. Хотите прозрачности — получите. Их взгляды сталкиваются. Медная прядь соскальзывает на её плечо. Он почти тянется убрать её, но останавливается. Не время. Она видит в его глазах тень — не ножа, чего-то более хрупкого. Ты правда так яростно охраняешь свой крошечный остров доброты? Эмма, закрывает папку и слышит: — До вечера, мисс Риверс. Она поднимается первой. Спина прямая, хотя папка тяжёлая, как рюкзак с камнями. На выходе она слышит его тихое: — Не опаздывайте. Я этого не люблю. Она не оборачивается, но внутри она не может справиться с неким противоречием. Детский госпиталь «Эллиот». Зачем ты это делаешь, Коэн?

***

Он смотрит ей вслед, чуть склонив голову. Рыжая. Синеглазая. Ты сама подписалась на эпизод. Посмотрим, кто кого смонтирует.

***

Ресторан — не мишленовский пафос, но и не шумный стейк-хаус. Всего лишь камерное место с узкими столиками, высокими окнами и ярким светом, который немного действует на нервы. Она приходит вовремя, пусть и на минуту позже него, в пиджаке цвета охры и с собранными волосами. Медные пряди блестят в свете бра. Он сидит вольготно, будто в своей монтажной. В руке — мартини; лёд звенит, когда он крутит ножку бокала. — Вы опоздали, — говорит, не вставая. — Это Вы пришли рано, — отвечает она и садится. Пиджак не снимает. Официант появляется мгновенно. — Для дамы? — Минеральная без газа, — Эмма выпалила, не глядя в карту вин, а после повернулась к Марку, — Я при исполнении. Как Вы говорите — всё должно быть прозрачно. Он усмехается — лёгкая тень улыбки без намёка на мягкость в глазах. — Никогда не доверял тем, кто боится выпить в чужой компании. — Вы боитесь подписывать бумаги будучи полностью трезвым? — кивает на его мартини. Он поднимает бокал: — За Вашу безупречную этику. Пауза. Между ними — тонкая папка. Он не торопится её открывать. — Почему именно эти фонды? — спрашивает она, наклоняясь. Медный локон падает на белую скатерть; он ловит себя на том, что не может оторвать взгляд. — Потому что могу. И хочу, — тихо, без бравады. Она чуть кивает. — «Эллиот» — это чьё-то имя? Он замирает. — Не ваше дело, мисс Риверс. — Я люблю доводить дела до конца. — Вы здесь не для того, что Вы любите. Вы — при исполнении. Он подписывает документы быстро, почти не глядя — как вырезает лишние кадры. — Вы не похожи на человека, который столько жертвует и молчит, — бросает она. — А вы — на человека, который скажет «спасибо», — отвечает он. Она аккуратно складывает последнюю страницу. — Не обязана. Вы делаете это для себя, мистер Коэн. Не для них и не для меня. Официант приносит чек. Марк тянется к бумажнику; она опережает, кладёт купюру с чаевыми. — Благодарю, мистер Коэн, — молодая женщина встаёт. Папка подмышкой, взгляд холодный. — Моя зарплата может быть мизерной, но я вполне платежеспособна. Он ловит её за запястье — не больно, но цепко. — Знаете, что меня в Вас забавляет, Эмма? Она склоняет голову; медная чёлка падает на лицо. — Что? — Вы думаете, я хочу Вас трахнуть. Она недоуменно подняла взгляд. — А разве нет? — Я ещё не решил. Он отпускает её медленно; она чувствует, как дрогнули его пальцы. — Всего хорошего, мистер Коэн, — произносит она и разворачивается. Он откидывается и смотрит ей вслед. Ее медные волосы блестят в свете, словно сцена, которую он, возможно, не стал бы переснимать.