Сахарная вата

Комната была тёплой, с чуть приглушённым светом, мягким и розоватым — он будто дразнил отражением на выгнутой спине и светлых, почти фарфоровых ключицах. Пахло чем-то сладким, ванильным, чуть мускусным, и воздух, кажется, дрожал от напряжения не меньше, чем пальцы на бёдрах. Чан — розовый, блестящий, с кроличьими ушками, с лёгким глянцем на губах и ноготками, выкрашенными в конфетный цвет — сидел сверху, прикусив нижнюю губу. Кроп-топ плотно облегал его фигуру, подчеркивая линию талии и плавный изгиб живота. На нём всё сидело так вызывающе точно, что даже воздух, казалось, не смел коснуться без разрешения. Он ёрзал, медленно и лениво, будто дразня, будто балуясь — но каждое его движение было с какой-то опасной точностью, отточено до дрожи. Он выдыхал чуть шумнее, чем нужно, а потом опускался пониже, прижимаясь к паху Кристофера так, что тот зарычал — негромко, но низко и хрипло, будто зверь под кожей не выдержал. — Ты знал, что сводишь меня с ума? — прохрипел волк, ладони уже мёртвой хваткой вцепились в тонкую талию кролика. — Это наказуемо, малышка. — А если я хочу наказания? — тихо, с невинной, но такой испорченной усмешкой, Чан прижался лбом к его, чуть поводя бёдрами, будто случайно. — Или... ты боишься сломать? Он нарочно говорил шёпотом, с этой своей слащавой пикси-интонацией, от которой у Кристофера тянуло скулы, а самоконтроль шёл к чёрту. Губы Чана были влажные, сладкие, он тянулся к поцелую снова и снова, каждый раз сдвигаясь чуть ближе, чуть глубже, чуть пошлее. А внизу — трение, давление, жар. Волчьи уши дёрнулись. Кристофер склонился чуть вперёд, поцеловал его жадно, глубоко, с выдохом, от которого закружилась голова. А Чан... он просто сдался в этом поцелуе, расплылся — выгнулся, вжал свои бедра плотнее, тихо всхлипнул, будто всё это сводило его с ума ничуть не меньше. Крохотный пушистый хвостик дрожал, когда волчьи пальцы прошлись по спине, по кроп-топу, будто собираясь порвать. А Чан выдохнул с придыханием: — Только не срывай... Он мой любимый. — Тогда не надевай такое, когда садишься на меня, зайка. Кристофер снова тянется к нему, поцелуй жадный, глубокий, сдержанный лишь на половину — как если бы ему разрешили попробовать, но не позволили насытиться. И это сводит с ума. Ему мало. Этого кролика — блестящего, трепещущего, вцепившегося тонкими пальцами в его плечи — всегда слишком мало. Тот ёрзает снова, но теперь медленнее, будто играет, будто знает, насколько натянута струна. Сквозь тонкую ткань кроп-топа, натянутого на грудь, видно, как подрагивает тело — и как по коже бегут мурашки, когда волчьи пальцы скользят выше, к изгибу спины, к месту между лопаток, к линии шеи. Там, где кожа тоньше всего, — он прикусывает. И Чан вздрагивает, весь, до последнего вздоха. Бёдра снова чуть сдвигаются, под ним жар, напряжение — всё выдает, всё говорит за него. Маленький хвостик дёргается в ответ, кроличьи ушки прижимаются, словно его ловят, как добычу, которую он сам добровольно принес на алтарь. Кристофер поднимает взгляд — и тот, сверху, смотрит на него с прищуром, щёки розовые, губы покусаны. И всё в нём такое мягкое, но насквозь испорченное: от лака на ногтях до бедер, что двигаются в замедленном танце. Он будто напрашивается. Или мечтает быть пойманным. Под ладонями — гладкая кожа, напряжённые мышцы, тепло. Тело чуть дрожит, когда волк сжимает его сильнее, проводит рукой по спине вниз — через тонкую резинку шорт, вдоль позвоночника. Он давит, подталкивает, и кролик словно течёт к нему ближе, податливый, тёплый, почти покорный, но в каждом движении всё равно — вызов. Медленные перекаты бёдер превращаются в настоящий ритуал: они уже не играют, они дрожат на грани. Каждый вдох пропитан запахом, от которого пульс сбивается. Каждое касание — как подача огня прямо под кожу. Чан снова наклоняется, к губам, но уже не для поцелуя — язычком обводит контур нижней губы Кристофера, чуть давит ноготками в его грудь, скользит бедрами вниз, почти вжимаясь, и задерживается. Дразняще. Горячо. Сладко, до проклятья. Волк сжимает зубы, глаза затуманены, руки чуть дрожат. Это не просто возбуждение — это охота. И кролик прекрасно это знает. Его глаза вспыхивают на миг, когда он снова двигается — чуть быстрее, чуть глубже, провокационно медленно, с мягким всхлипом в горле, который ни один зверь бы не выдержал. Это было уже не ерзание — это был танец, которым можно было свести с ума. А запах становится плотнее. Сладкая вата — не приторная, а тёплая, почти карамельная, — разливается по воздуху, оседает на языке, забивается в грудь, будто кто-то выливает сироп прямо на нервы. Это не просто аромат — это феромоны. Он пульсирует в воздухе, сочится с кожи, стекает по точённой кроличьей талии, прячется в изгибах и просится быть сорванным. А Кристофер пахнет рвущимся наружу ромом. Кубанским, с горчинкой, сжимающим горло. Терпкий, глубокий, взрослый запах, заставляющий трепетать. Они сталкиваются — два мира, два инстинкта, и в этом столкновении нет победителя, есть только жара, что поднимается по позвоночнику. Волк выдыхает сквозь зубы, срываясь с места — целует не губы, нет. Шея, плечи, ямочка под ключицей. Он вжимается, шершавыми ладонями скользит по спине, оглядывает добычу с голодом, который давно вышел за рамки сдержанности. Рука ласкает грудь через кроп-топ, тянет ткань, пока соски не обрисовываются под плотной тканью. Пальцы задирают его, медленно, будто пробуют терпение. Ловят край, поднимают, не сразу срывая — он хочет смотреть, как кролик извивается. И тот извивается. Подрагивает, покусывает губу, грудь едва прикрыта тканью, приподнявшейся до рёбер, а под ней — напряжённая кожа, чувствительная до слёз. Кристофер рычит, губами прижимается к изгибу груди, дышит тяжело. Один из когтистых пальцев — крепкий, с грубой подушечкой — скользит вдоль живота, давит чуть ниже, но не туда, куда просится тело. Насмешливо. Кролик слабо выгибается, подаётся, бёдра снова трутся о его пах, но Кристофер внезапно сжимает его бедра, удерживая. — Никуда. Сиди. Он будто не даёт ни себе, ни кролику сорваться. И в этом столько власти, столько власти, что от неё захватывает дыхание. Пальцы расползаются по бёдрам, сминая гладкую кожу, разминая, проверяя податливость. Он изучает тело с тем же вниманием, с каким охотник осматривает жертву перед тем, как вгрызться в горло. Хвост Кристофера бьёт по кровати. Он сам на грани. Но тянет. Водит пальцами по соску и груди под кроп-топом медленно, одной рукой, а другой удерживает тонкую талию. И когда ткань полностью задирается, Чан остаётся с голой грудью, чуть дрожащей, с быстрым дыханием и ноготками, что срываются с волчьих плеч, оставляя тонкие следы. Тот просто смотрит. Взгляд темнеет. Жарче, чем до этого. Глубже, чем страх. Он будто говорит взглядом: "Ты сам этого хотел. Ты сам это начал." А кролик улыбается. Такой весь сладкий, раскрасневшийся, с телом, что само двигается в ритме желания. Он пахнет, чёрт возьми, как целая сахарная ярмарка, и Кристоферу уже хочется вылизать его до последнего вздоха. Но он не торопится. Он хочет играть, пока зайка не начнёт умолять. Потому что шортики сидят на Чане как влитые. Чернильно-чёрные, тканевые, с низкой посадкой, плотно облегающие бёдра и ягодицы, они подчёркивают всё — от тонкой линии талии до округлой попки, выше которой, вызывающе и невинно, торчит кроличий хвостик. Маленький, пушистый, будто игрушечный. Под ним ткань шорт слегка натянута, как будто их специально сшили с учётом анатомии — и это сводит с ума. Когда кролик подаётся ближе, волк не удерживается: ладонью сжимает бедро, а потом резко поднимается выше — на ягодицу, плотно вжимает, размазывая жар по коже. И Чан дёргается, сдерживает стон, прикусывает губу, но тело уже выдаёт его полностью. Оно подаётся навстречу, как будто просит ещё. Пахнет сильнее. Сладкая вата будто плавится, становится гуще, как будто тёплый сироп растекается по их телам, собираясь между бедер, на внутренней стороне шорт. Там, где ткань уже стала темнее от влажности. Кристофер чувствует это первым. Он водит пальцами внизу, тяжело дышит, зрачки расползаются по всей радужке. Его другая ладонь скользит по внутренней стороне бедра Чана — медленно, с нажимом, будто проверяет: правда ли он это чувствует. А потом нажимает на влажное пятно меж ягодиц. Кролик едва не вскрикивает — не от боли, от стыда. Или от того, что становится слишком хорошо. Но волк лишь усмехается. Низко. Хрипло. — Мокрый. Уже? Он не ждёт ответа. Просто обхватывает его за талию, прижимает плотнее, настолько, что их тела врезаются друг в друга без зазора. И пока кролик трясётся на нём, будто готов сорваться, Кристофер наконец срывает с себя футболку — одним движением, резко, как зверь, которому мешает оболочка. Под ней — кожа, бронза, рельеф. Грудь вздымается от дыхания, мышцы живут под кожей. Он настоящий волк — сильный, взрослый, грубый. И Чан, глядя на него снизу, почти замирает, будто впал в транс. Он облизывает губы, дрожит, бедра снова движутся, не оторваться. Кристофер гладит его бёдра ладонями, будто месит тесто. Нажимает, вжимает пальцы в мягкость. Там нет остроты, нет тонкости — только сладкое, тёплое мясо, от которого текут слюни. Бёдра у Чана будто созданы для того, чтобы волк сжимал их крепче, разводил шире, держал у себя на лице — в любой позе, в любое время суток. Он прикусывает нижнюю губу, скользит взглядом вниз. Мягкая кожа чуть дрожит от возбуждения, подрагивает в ответ на прикосновения. Запах становится гуще, будто кто-то растворил сахарную вату в горячем молоке. Воздух уже не дышит — им тянет, как плотной пеленой. — Ты... с ума меня сведёшь, — хрипит он, не про себя, не вслух — в полтона, в укус в нежную кожу груди. Он не рвёт, не торопится. Напротив. Лизнул чуть сбоку — и остановился. Ещё. Снова. Медленно двигается вокруг соска, каждый раз оставляя едва влажный след. Необязательно быть в нём внутри, чтобы заставить дрожать. Он это знает. Он играет. А Чан уже не знает, куда деваться от жара. Он ёрзает, плотнее прижимается бёдрами, хвостик подрагивает за спиной — будто он сам сейчас сорвётся, просто потеряет себя. Он мягкий, весь — из жара и сладости, и волк дышит сквозь зубы, облизнувшись. Потом его голос — чуть хриплый, чуть насмешливый, будто волк тянет струну: — Сядь. — Что? — На лицо. Не снимай шортики. У Чана срывается дыхание. Губы чуть приоткрыты, глаза расширены. Он не ожидал. И в этом — всё самое прекрасное. — Хочу, — продолжает волк. — Чтобы ты сел сверху. Чтобы я чувствовал тебя на вкус. Он приподнимается, откидывается на спину, руки за головой. Показывает — место. Ждёт. Даже не приказывает — просто лежит, разложившись, как король, у которого просят разрешения. Под ним скомканный плед, над ним — воздух, насыщенный сладким, вызывающим запахом. Он мог бы просто втащить кролика на себя, но нет — он ждёт. Ловит взгляд. Не говорит больше ничего, но взглядом тянет, как поводком. Чан стоит на коленях, приподнявшись на кровати, чуть отстранившись. Его руки дрожат, хвостик едва колышется, он слегка подползает ближе. Мягкие бедра поблескивают в полумраке — кожа греется, почти светится. Он кусает губу и… разворачивается. Повернулся спиной. Это не просто "сесть сверху", это — разложить себя целиком. Показать, что сзади. Что чувствительное, горячее, влажное. Он медленно тянет выше руками очень короткие и тонкие шорты, чуть приподнимаясь, позволяя им натянуться ещё сильнее — так, чтобы сзади и снизу обтянуло всё, и мошонку, и округлость, и полоску между, показывая ещё ярче как намокла ткань шортиков и что под ними ничего нет. Он делает это как будто случайно, но Кристофер знает — ни черта тут нет случайного. Всё просчитано. Всё доведено до предела. Волк прикусывает губу, сдавленно выдыхает — запах сладкой ваты почти пьянит, как смесь рома и жара. Он поднимает руки, помогает кролику устроиться, направляет за талию. Тёплые ладони, чуть грубые, обхватывают мягкость и направляют вниз. И Чан опускается. Спиной к нему. Медленно. Ровно туда — на лицо. Он чувствует, как дыхание Кристофера касается влажной ткани между ног. Ткань тонкая, почти прозрачная от возбуждения, от феромонного жара, который скапливается уже не только внутри. Промокшая, горячая. Кристофер чувствует вкус даже сквозь неё. Язык срывается в движении сам. Он облизывает сначала сквозь ткань. Медленно, горячо, со звуком. Затем руки грубо оттягивают небольшой кусочек ткани в сторону, и волк смотрит снизу вверх — на мягкие, сочные ляжки, на дрожащие под касанием мышцы и сжимающуюся мокрую дырочку. У Чана всё дрожит, каждый нерв будто горит. Он опирается ладонями о бедра, изгибается. И когда его сажают снова, плотнее — он едва не вскрикивает. Кристофер вжимается лицом в раскрытое, нежное, влажное. Его язык скользит ниже, шире, глубже. Он работает языком как безумный — будто хочет захлебнуться, будто в этих прикосновениях всё его существо. Он дышит жаром кролика, слизывая каждый миллиметр. Там влажно — и не только от языка. Кролик источает нечто своё. Как у омег, как у тех, кто не может остановить тело, когда возбуждение поднимается выше головы. Его кожа блестит, капли собираются в чувствительных точках, спускаясь по внутренней стороне бедра. Волк пьёт это, слизывает — жадно, шумно, как из чаши. И всё сильнее впивается, удерживая кролика за бёдра, разводя ягодицы пальцами, чуть приоткрывая, проникая глубже. Там — самое чувствительное. Он скользит туда языком. Медленно. Грубо. Под мягкой, сладко пахнущей кожей кролика — дрожь. Она проходит волной от рёбер до коленей, пробегает по напряжённым ляжкам, чуть сжимающимся пальцам. Чан с упрямством держит равновесие, но тело его предаёт — и скользит назад, к волку, будто ищет опоры в том, что с каждой секундой становится грубее. Он опирается руками о бедро Кристофера, выгибается спиной, позволяя всем линиям своего тела стать вызовом. Его движения уже не такие аккуратные. Он почти стирается — по коже скатываются следы пота, в волосах путаница, на шее краснеют отметины. Феромоны висят в воздухе, плотной сладостью, почти обволакивают, смешиваясь с терпким жаром тела волка. Кристофер, скинувший футболку и свернувший её в комок где-то под спиной, выглядит дико. Волчьи уши чуть вздёрнуты, хвост дергается, а челюсть напряжена так, будто он в любой момент сорвётся в укус. Глаза — тёмные, голодные, цепляют так, будто разрывают изнутри. Пальцы Кристофера грубые — сминают ткань, а Чан тяжело дышал, изогнувшись, как будто сам воздух обжигал кожу. Его бедра дрожали, но всё ещё держались — в приподнятом положении, над лицом, над тяжёлым дыханием, которое будто пульсировало прямо в самое нутро. Но Кристофер задышал иначе. Глубже. Грубее. С хрипом, в котором было уже не только желание, но и граница. Он схватил Чана за бёдра — резко. Мгновенно. Пальцы врезались в мягкую кожу с силой, будто он наконец перестал сдерживать инстинкты. Без слов, без паузы — просто поднял его вверх, сняв с себя, как снимают повод. Кролик заскулил от перепада — резко, громко, будто вырвали из огня. — Достаточно, — выдохнул Кристофер, голосом, в котором пульсировала вся жажда. Он резко шлёпает Чана по мягким ягодичкам, наблюдая как жадно сжимается его дырочка без ничего в ней, и сгоняет его встать на пол трясущимися ногами. Ладони у волка горячие, он срывает с кролика остатки — всё, что ещё прилипло к влажной коже, всё, что ещё мешало добраться до самого сердца. Кроп-топ — в клочья, будто больше не нужен. Шортики — резко стянуты и валяются где-то на полу. Маленький хвостик трепещет в воздухе, а кожа под ним едва ли не сияет от жара. Волк проводит рукой по спине кролика — грубо, почти наотмашь, скользя вниз. Останавливается на бедрах, чуть раздвигает их, будто оценивает. Чан сжимает пальцы, выгибается, и в воздухе разносится всё тот же запах — приторно-сладкий, взывающий, плотный, как сироп. У Криса — дым, ром, жар южных ночей. Он наклоняется, грудью к мягкой коже Чана, обнимая, вжимаясь, будто хочет впаяться в него. Клыки царапают бока, спину, но не кусают. Пока. Вместо этого — язык, влажный и ленивый, проходит по коже, оставляя за собой след, будто метку. А потом Кристофер встаёт плотно к горячей спине, берёт его бедра в руки и разводит их в стороны, медленно толкаясь внутрь. Но так, как умеет только хищник — чувственно, точно, без промаха. Кролик вскрикивает, хватаясь за волчьи бёдра сзади, будто боится потерять опору. Его спина выгибается дугой, а бёдра словно тают, встречаясь с телом за собой. Всё тело трясётся от жара, от того, как плоть принимает, впитывает, проскальзывает. — Такой мягкий, — шепчет волк хрипло, проводя ладонью по кроличьим ляжкам. — Такой послушный. И начинает двигаться. Жёстко. С ритмом, что с каждой секундой набирает темп. Спины вспотели. Воздух вибрирует. Их дыхание — как удары сердца, сливающиеся в одно. Крис держит его крепко — так, как держат что-то своё, выстраданное, желанное до потери рассудка. Его ладони вжимаются в талию Чана, скользят выше, по грудной клетке, обхватывают под рёбра, заставляя спину выгнуться сильнее. Бёдра кролика мягкие, нежные, но под руками волка — становятся послушными. Каждый удар в него — будто толчок в глубину, будто изнутри вытягивают жар, вызывая дрожь от лопаток до пальцев ног. Кристофер рычит низко, чуть осипшим голосом, а кролик — весь в стоне, затухающем на губах, потому что воздуха всё меньше. Потому что в этом положении, на волчьих бёдрах, над всем этим жаром — дышать сложно, соображать невозможно, а сопротивляться... никто и не собирается. Спина выгнута, руки цепляются за чужие предплечья и шею сзади, уши дрожат, хвостик подрагивает. Его кожа между ног влажная, феромоны словно слипаются с воздухом, тянутся, как вата. Он чувствует, как волк скользит в нём всё глубже, будто каждым новым движением перестраивает его тело под себя. Потом Крис отпускает одну руку, хватает его за волосы — мягкие, взъерошенные, чуть влажные на затылке — и тянет назад, заставляя голову запрокинуться. И в этот момент он входит резче, мощнее. Кролик дергается, вскрикивает, будто с него срывают шелк, и волк сжимает челюсти. Его язык скользит по обнаженной шее, а на уровне паха раздается липкий звук влажных тел — медленно, с акцентом, как будто сам воздух становится тягучим. — Ты слышишь? — хрипло спрашивает Крис, кусая ухо. — Ты весь мокрый для меня. Чан не отвечает. Только всхлипывает, извивается на нём, цепляется за чужие бедра, пока Крис не рвёт темп. Он хватает его снова — обеими руками — и начинает двигаться с новой силой. Без пауз. Без слов. Удары становятся чёткими, глухими, будто удары сердца волка отдаются в теле кролика. И каждый следующий глубже, ярче, ближе к точке, где кончается рассудок и начинается только телесное. Только стоны, пот, липкий жар между ног, и то, как он входит снова и снова, пока спина скользит от влажной кожи, а ноги дрожат, не в силах держать себя. Волк облизал шею, царапнул клыками плечо — и резко остановился, выдернувшись на полудыхании, как будто собирался что-то сказать. Но вместо этого — разворачивает его, поднимая на руки, подхватив под ягодицы, пока ноги кролика не обвивают его талию. Крис прижимает Чана спиной к стене — так, чтобы его хвостик лёг в сторону, чтобы доступ был полным, а контроль — абсолютным. Крис входит снова — мощно, резко, с грудным рычанием, будто возвращается на своё место. А Чан запрокидывает голову назад, стукается затылком о стену и почти шепчет от вырвавшегося воздуха. Колени дрожат. Волк держит его бёдра, не давая ни шанса сползти. Каждый толчок вверх — будто щелчок по нервной системе, будто что-то щёлкает в позвоночнике, вызывая дрожь до самого кончиков пальцев. — Крис, — вырывается, но едва слышно, в губах и в дыхании. Ответом — рывок. Жёстче. Глубже. Чан содрогается, хвостик дёргается на фоне напряжённой спины. Феромоны сладкие, как вата, забивают воздух. Мешаются с густым, насыщенным запахом рома и кожи. Крис наклоняется, вжимает нос в кроличью шею, втягивая запах, и, будто срываясь, резко отталкивается от стены — и несёт его, не вынимая, на кровать. Сброшенное тело падает на простыни мягко. Волк — над ним, руки по бокам, грудь распахнута, бёдра двигаются с упругой силой. Он чуть приподнимает Чана за талию, укладывая под бёдра подушку, и теперь движения ещё глубже, плотнее, будто центр мира сдвинулся прямо в этот ритм. Крис вытирает пот со лба, опускается вниз, касается губами твердого соска. Его ладони вновь обхватывают бёдра кролика, пальцы впиваются в мягкую кожу, заставляя Чана сильнее выгибаться и хныкать на вдохе. Поза меняется ещё раз: он разворачивает Чана на бок, складывая чужие бедра вместе, и прижимает к себе, как к подушке, и входит в новом угле. Одной рукой — держит под коленом, открывая доступ. Уши Чана дёргаются, слипаются от пота. Его ноготки оставляют следы на Крисе. Всё трясётся, всё шевелится, всё пропитано звуками тел, дыхания, скрипом кровати и тихими всхлипами. Тело трясёт на каждой отдаче — он будто весь из нервных окончаний, сплошная дрожащая чувствительность. Белые ушки прижаты к голове, трепещут и подрагивают, а сам он захлёбывается в каждом толчке Криса, будто тонет в нём. Кожаный ошейник — чуть перекрученный, чуть вдавленный в розовую шею. Он не мешает дышать, но подчёркивает, насколько вся эта картина уже перешла грань. И этот хвостик… Он дёргается неугомонно, вздрагивает каждый раз, когда Крис глубже входит или надавливает бедром чуть сильнее. Маленький, аккуратный, пушистый — но у самого основания под кожей он пульсирует, как будто там сердце бьётся. Крис замечает. Конечно замечает. Его ладонь опускается вниз и чуть-чуть прижимает под хвостом — прямо в ту точку, где кролик отзывается визгом. Настолько резко, что ноготки — эти милые белые коготки, отполированные и блестящие — впиваются в спину Криса. Не защита, не боль — просто тело перестаёт сдерживаться. Плавится. Горит. Крис сжимает чувствительное основание хвоста ещё раз. А потом — трет, надавливает, пальцы расходятся, и Чан почти проглатывает собственный стон, срывая голос. Его ноги не держатся, руки дрожат. Всё тело будто электрическим током проняло. Уши волка на голове Криса чуть откидываются назад — он прислушивается, втягивает звуки Чана, вдыхает запах этой сладкой ваты, тяжёлой, почти липкой от возбуждения. Его собственный хвост — длинный, тёмный, пушистый — метается в воздухе, как будто дразнит, подражает. То скользит по боку Чана, то бьёт по матрасу, то почти ласкает по внутренней стороне бедра, где кролик особенно чувствителен. Тело Криса напряжено, как у хищника — плечи, грудь, живот, вены на руках, натянутые под кожей. Он снова и снова вжимается в бёдра Чана с ритмом, который не прерывается, а нарастает. Коготки скользят по его груди, оставляя тонкие следы. И Крис рычит — низко, в горло, смачно. Рычит прямо в ухо, целуя мочку, вцепившись в шею. Его зубы касаются кожи — не до крови, но до дрожи. До мурашек по всей спине. Хвостик Чана трясётся без остановки, а сам он чуть выгибается спиной, так сильно желая прижаться к груди Криса и в то же время умоляя телом: ещё. Его руки немного скользят по чужому животу, потом выше — до груди, и снова вниз, а затем замирают, подрагивают, когда пальцы нащупывают мягкий, но сильный изгиб его хвоста. Он касается его осторожно, словно невзначай — кончиком ногтя, чуть ниже пушистого пика. Хвост у Криса резким движением вздрагивает. Он не отдёргивает его, не злится, но взгляд… меняется. Словно что-то срывается внутри. — Не трогай, — голос волка низкий, охрипший, в нём нет просьбы — только жар. А в следующее мгновение он резко раздвигает Чану ноги шире — руками, жёстко, словно захватил добычу, которой не позволит больше ни капли воли. Кролик взвизгивает, переворачиваясь на спину, хвостик дёргается, уши прижаты к макушке. Крис не церемониться. Он смотрит, как его член медленно входит в розовую и растраханную дырку, полную смазки. Которая с таким обожанием принимает твёрдый член Крис снова и снова. Его ладони — горячие, сильные — обхватывают Чана за бёдра, прижимая к себе. Больше не оставляя пространства, не давая даже вздоха перед новой волной жара. Он будто теряет контроль. Он движется быстро. Глубоко. Вложено всё: неторопливость сметена, осталась только сила, инстинкт. Его руки сжимают кожу, оставляя следы на мягких, чуть дрожащих ляжках Чана, а сам он склонился ближе, вцепившись зубами в плечо, почти не кусая, но с таким нажимом, будто просто хочет остаться под кожей. Чан под ним захлёбывается в воздухе — весь розовый, блестящий, распаренный. Его тело дрожит не только от ощущений, но от ритма Криса, который будто не остановится. Его ушки трепещут, хвостик безостановочно подёргивается, и коготки снова находят спину Криса — оставляя следы, как отпечатки жажды. Хвост волка резко скользит по его боку. Ударяет чуть грубо — и снова ласкает, будто издевательски. Крис двигается с яростью, будто в каждом толчке хочет разорвать расстояние между ними до нуля. Его пальцы всё ещё держат бёдра Чана, вжимают в себя, пока сам он подаётся вверх с точностью и мощью, будто управляется инстинктом. Ни один вдох кролика не проходит спокойно — всё рвётся наружу: стоны, всхлипы, судорожные вздохи. Чан — как будто светится: лицо пылает, кожа блестит от пота и возбуждения, грудь вздымается резко, подрагивая в такт. Его ноготки оставляют всё больше алых царапин на груди Криса, и тот только сильнее сжимает его в ответ, будто распалённый этим. — Двигайся, — рычит волк, и Чан даже не осознаёт, что уже делает это — ёрзает, скользит под его бедрами, срываясь с ритма, двигаясь глубже, как просит тело. И в какой-то момент Крис отпускает одну руку — не хватает воздуха, не хватает контроля — и резко хватает Чана за основание хвостика. Тонкий, пушистый — он дёргается резко, будто тронут за самый нерв. А потом начинает подрагивать, часто, неуправляемо, будто Чан уже больше не в силах сдерживать, как это сводит его с ума. — О, вот ты где, — сипло бросает Крис, а пальцы стискивают чувствительную точку чуть плотнее. И Чан будто взрывается — тело бьёт дрожь, бёдра слабеют, он цепляется за плечи Криса так, словно падает в пропасть. Но волк не даёт ему утонуть — наоборот. Вдалбливается на всю глубину, подаётся навстречу с такой силой, что кролик просто захлёбывается. Губы Криса находят его шею — но не целуют. Грубо вдавливаются, метят кожу, оставляя влажный жар, будто клеймо. Он прижимается плотнее — в бедрах, в груди, в дыхании. Шершавый язык скользит ниже по шее Чана, ниже — к ключицам, туда, где уже горит. Зубы легко царапают кожу, чуть прикусывают, не оставляя ран, но и не давая забыться. Чан под ним — полностью растёкшийся, грудь вздымается, живот дёргается, ляжки мягкие, блестящие от пота, ноги раздвинуты широко. И этот сладкий запах — как вата, сахарная, липкая, проникающая под кожу — опьяняет, особенно сейчас, когда он будто капает с Чана, как невидимая пряность, вызывая хрип в гортани Криса. Он рычит — не из злости, нет. Из голода. Из желания затянуть этот момент, но не смочь. Одна рука Кристофера сжимает бедро Чана, вторая — резко, почти дерзко — уходит ниже, придерживая его за талию, чтобы не дать ни шанса увернуться. Кровать жалобно скрипит, тянется под их весом, под тем, как Крис буквально нависает над ним, как тень, и при этом прижимает губы к уху Чана, дышит в него горячо, шумно, будто говорит: ты слышишь, как я не могу остановиться? И Чан — весь из крика и дрожи — запрокидывает голову, уши падают назад, а коготки на пальцах ног сжимаются, будто всё тело пытается выдержать. Он ощущает, как хвост Криса скользит по его бедру, гладко, жарко, в такт, и в какой-то момент сам снова хватается рукой за его основание — неуверенно, едва касаясь. Снова ошибка. В ту же секунду Крис рывком меняет угол — и вжимается глубже, грубее, будто наказывая. Ладонь обхватывает горло Чана, не сжимая — просто держит, чувствует его дыхание, его стоны, его откровенную беспомощность. Всё трясётся: хвостик, ножки, дыхание. Он будто чувствует, как внутри Чан становится всё горячее, плотнее, как будто в нём загорается огонь, и ни одно движение уже не проходит просто так. Он двигается уверенно, тяжело, с точностью, будто вымеряя всё телом — где согнуть его, где прижать, где дразняще укусить, чтобы услышать ещё один сорвавшийся стон, хрип, вскрик. Под ним — кролик, которого уже сложно называть этим милым словом. Коленки дрожат, живот подрагивает, бёдра сжимают его крепче, как будто пытаются удержать. Лицо Чана вспыхивает всё ярче — и не только от смущения. Лёгкий пот блестит в ложбинке между ключиц, вдоль шеи, по бокам лица. Белоснежные уши дёргаются в такт, хвостик подрагивает так часто, будто сорвётся и упадёт. Крис вдруг прижимается глубже, сильнее, медленно выпрямляясь, заставляя Чана чуть прогнуться под ним. Его руки сжимают его талию, будто удерживают от распада. Горячее дыхание разлито по губам, шее, подбородку. — Скажи мне, как тебе… — слышится низким рыком, хриплым от напряжения. И Чан отвечает телом — выгибается, хватаясь за Кристофера, ногти царапают спину, цепляются за плечи, словно ищут опору. А Крис... вжимается, снова и снова, движения становятся чуть неровными, чуть резче, тяжелее, будто тело само диктует ритм. Его хвост рвётся в стороны, уши прижаты, а взгляд — тяжёлый, хищный, скользит по лицу Чана, по влажным ресницам, полуоткрытому рту, облизанным губам. Чан под ним — уже дрожит всем телом. И этот сладкий запах усиливается до безумия, как будто всё вокруг становится липким от ваты, будто воздух невозможно вдохнуть — так густо, так горячо. Он уже не может ни говорить, ни думать. Только ощущать. Только принимать. И в тот момент, когда всё тело его напрягается — хвостик дёргается особенно резко, ноги подгибаются, бёдра подаются навстречу — Крис резко, сдавленно выдыхает, рычит и крепче прижимает его к себе. Тело Чана под ним выгибается в судороге, а потом сжимается, как будто весь мир внутри него взрывается волной, перекрывая всё. Секунды сливаются в одно сплошное дрожание. Тепло. Шёпот. Стон. Сжатые пальцы. Пульсация под кожей. Лёгкий хрип. Аромат рома, смешанный с сахаром и потом, оседает на их телах, на простынях, на каждом вдохе и внутри Чана. Там липко, горячо. Нутро сжимается жадно вокруг члена, словно выдаивая до последней капли. И Крис, всё ещё тяжело дыша, чуть приподнимается на локтях, чтобы увидеть Чана: покрасневшего, лохматого, с влажными ушками и чуть приоткрытым ртом. Его руки всё ещё удерживают Чана за талию, будто боятся, что он рассыплется. Под ним — всё ещё тёплое, трясущееся тело, грудь вздымается тяжело и медленно, щёки горят, уши поникли и дёргаются, как в лихорадке. — Умница… — не столько говорит, сколько шепчет почти беззвучно, обводя взглядом всю его суть: белые дрожащие ушки, лоснящийся лоб, прикушенную губу, следы когтей на своих плечах. Тело Чана до сих пор посылает мелкие судороги, как будто удовольствие ещё не отпустило его полностью. И всё же он тянется к нему — не уходит, не спешит. Ловко, точно, будто по звериному, опускается ниже, удерживая бедра Чана, раздвигая их снова — так, как нужно ему. Крис облизывает губы. Вкус ещё на языке — сахарный, пряный, хмельной, как та сладкая вата, что липнет к пальцам на летних карнавалах. А потом склоняется. Медленно. Скользит губами ниже. Вылизывает — не из нежности, не для ласки, а как животное, которое заботится о своём партнёре. Без стеснения, без слов. Кончиком языка, тяжёлым, цепким, сдерживая довольный рык в груди. Каждое движение — сдержанно точное, с нажимом, с жаром. Чан, хоть и распластан, будто на грани сна, всё ещё дёргается, тихо стонет, подрагивает при каждом облизывании. Он больше не просит. Только принимает. Только вздрагивает и цепляется коготками за простынь, пытаясь отдышаться. Крис остаётся с ним — не уходит, не позволяет отстраниться. Он гладит его ладонью по внутренней стороне бедра, целует пульсирующий после оргазма член. Шепчет что-то гортанное, почти неслышное, трётся носом о кожу, касается пальцами хвостика, ощущая, как он трепещет от прикосновений. И только когда тело Чана начинает расслабляться окончательно, тяжело выдохнув и будто растворяясь в тепле, Крис прижимается к нему сверху, обнимая, не выпуская. — Вот теперь — мой, — выдыхает он, не в ухо, а куда-то в волосы, где всё ещё стоит аромат ванильного геля и чего-то родного. И нет уже никакой нужды в рёве, в позе, в доминировании. Потому что он и так внутри. В каждом сантиметре. В каждом вздохе.