Цифры

В многоминутной гробовой тишине первая траектория провоцируется чужой скукой. Можно подглядывать теперь в рождённую щель портьеры. Тонкий лунный свет, проникая, обнажает лицо, сильнее – тело. Нервы, и те коротко искрят, словно мало было просто позы, как и причины ситуации. На пятки давят седалищные бугры, раздетая грудь вздымается от нового импульса ещё…ещё… — Лучше бы ты этого не видел, — смазанное послание только кромкой потухших голубых глаз, оставляющее незаменённым в собственном-то положении гудением слов шанс на отгадку заботы. — Заново, — стиль шершавости от интонации до скрещенных рук непреложен из цикла в цикл, во имя чего-то даже не ужесточен за раннее неуступчивое игнорирование своего присутствия, к тому же того, что было одолжено просьбой. — Не заклинанием под нос, а чётко, вслух. Говори. Фаенон, может, в силу колоссальных изменений полагает, что ныне только отражается уродливым пережитком себя прошлого, которому нечего терять, раз не стыдится и впрямь начать откровение не с шёпота. Если же так, на этот счёт в пристальном, вечно изучающем взгляде прослеживается лишь инакомыслие. — Если бы это были просто цифры. Ничего не значащие симуляции. Я бы сидел так перед ним? Не имея право касаться, — минута за минутой, пространство незаметно искажается в ожидании, расплываясь прежде с потолка, к которому Фаенон обращает свой монолог, упоминая подразумевающегося человека так, словно не уединён с ним здесь по личному же желанию. Анаксагор был милостив, милостивым и остаётся, не раздаривая хлёсткие выражения, отказываясь от вредящих лишних движений. Демонстрация непочтения, источаемого Фаеноном? Не то. И Анакса, и Оронис запечатлели, как в недавнем разговоре сохранность чужого языка разбредалась трещинами только после сосредоточения на воспоминаниях. Затягивание промежутков между предложениями сейчас — яркий показатель того, что каждое слово заполучено им борьбой с повреждённым сознанием. — Разве у бездушных цифр есть осознание морали? Следствие в виде ограничения себя от тесного взаимодействия? Когда нет ответного чувства… — временная пыль сходит с рассуждений и наполняет лёгкие, усложняя речь, встряхивая её болью, прежде чем разлететься по комнате. Прикоснуться ко всем изломам души человека рядом, намертво облепив. Анакса сужает глаз, собирая морщинки. Он преисполнен пониманием. Это доказывание теории практикой. На деле — испытывание, но стремлением Фаенон куёт себе безнадёжное доказательство. — Желание, – намекает на оголённый верх, вес неподвижной руки на паху, — вытекает в нежелание. Если я противостою…являюсь чем-то большим, чем глупая программа. Особенно если противостою естественной мелочи. Я имею осознание. — Лишь потому, что могу, я не возьму. Так не должно быть, — кадык от сухого горла рябит и доводит содроганием, но на Фаеноне всё физическое теперь заживает, как на собаке. Уделив себе ничтожные секунды, он вновь может говорить тоном, которым дают военную присягу. — Никогда не захочу так. Анаксагор отталкивается от стены, подходя ближе. — Выбери, чего хочешь. Подискутировать или поговорить? — Убедиться. В том, что прав. — беспечно цедит. Не подозревая, что вызывает у Анаксы мимолётное ощущение, будто ему это дуют прямо на кончики собственных пальцев, холодя малознакомой нечуткостью. Фаенон наконец снисходит до его лица, вскинутой брови. — Я не хочу разбираться. Я…устал, — объясняет ровно, без взрыва планет, которое такое признание от него должно за собой повлечь. Наивно, как присуще только ему, считает, что твёрдо держит расщеплённную гладь слитой, что не никому не видно, как он сам в две руки топит потребность млеть. — Очевидно и без слов, — Анакса крадёт его вздох, недовольный уподоблением статичности Кефала в таких обстоятельствах. Невербально подбивает на взятие примера несдерживания эмоций. — Слепым необходимо быть, чтобы не понять, что ты пытался. Меня волнует вообще другое. Циклы, видимо, отпечатались на тебе развитием туннельного мышления. Фаенон еле выдавливает усмешку. — Ты выбрал сначала оправдать меня? Я сплю. Лицо, рассматриваемое снизу вверх, ничуть не меняется. — Твоего пристрастия к долбёжке в глаза до текущего момента как-то не замечал, — оно теперь идеально естественное. Всегда, по мнению из никогда не иссыхающей на это ментальной реакции Фаенона, когда проходятся по нему самому. — Или погоди, на деле следование пророчеству никогда не было связано с личными принципами? Раз такое дело, ляжет мне на плечи огромным личным упущением. — фыркает он. — Всё, Фаенон. Мне нужно, чтобы ты думал. Анаксагор не умеет и не хочет трепаться языком. Единственная знакомая ему в похожей ситуации поддержка — оперирование аккуратным подведением к зарытой сути, которую другие не видят, пока он ослепляется ей. — Глаза на меня, — требует, — отлипни уже от стены. Тебе нужны новые, актуальные данные для рассуждений с отличающимся итогом. Вылезай из себя, Фаенон. Контемплировать на решение задачи проекции, пренебрегающие реальностью, — безумие, просто глупое заигрывание в фантазию. И в твоём случае, — Анакса склоняется к сдержанному лицу, выказывая настойчивость, чтобы серьёзность в его выражении смогли однозначно считать, — ещё и опасное. — Не уделяй столько внимания этому, — полинялым голосом, тихо. Но — не бесцветно. — Всё бесполезно. Сейчас мы говорим о маленьком порочном круге. В свою очередь, он находится в большом. И против него у меня только одно решение. И будто бы в упрёк: — Значит, перекладываешь первое, притом глобальное решение на, твоим обозначением, маленький порочный круг? — Разозлился бы сейчас, если мог, — дыхание утяжеляется, а уловившему изменения Анаксе и не зазорно стать ещё ближе лицами, чтобы не упустить ничего из его скудного спектра эмоций. Фаенон, забывая о своём откровенном и до их пор неизменном положении, хоть и несколько насупленно, но смотрит испытующе прямо. Поздно озаряясь мыслью, что этим не загонит Анаксу, потому что он сам желал прикования взора к себе. Осмысленного. — Ты…специально? — «‎выводишь из себя»‎ не озвучивается. Ответ — в следе проскочившей улыбки. Отстраняясь, Анаксагор садится перед ним на пол, с нарочитым притирением к случайным участкам чужого тела, но без дополнительных инициатив. Просто движимый стимулом градационно проехаться по всем отключенным зонам Фаенона для скорого возвращения ему чувства реальности. — Считаешь, значит, что единственный одарён возможностью наполовину высунуться из строки кода, а остальные тем временем зацикленные и пропащие? То есть, — разматывает с сомнением, еле тонущим в звуке размеренного перебирания пальцев, — могу я назвать их существование автоматическим? — Мне показалось или ты звучал увереннее до этого момента? — слабая усмешка мажет уголок сухих губ. — Мимо. Основание моей гипотезы не напрямую связано с общими вводными данными, в понимании которых я закономерно сомневаюсь, но они имеют отдельное влияние на неё, разумеется. Так и? — Больше облаков в небе, чем у меня ответов, — хмыканье. — Формулировка, во-первых, не очень верна, я не так думаю… Во-вторых, автоматические? Сейчас…и да, и нет, потому что случилось вмешательство. Но не в этом дело, мы просто не относимся к настоящему миру в том виде, в котором существуем. Только подлость: из-за рока судьбы, или предписания, — мерещится, что Фаенон сейчас сплюнет от досады, — так или иначе чувствуем всё, что с нами происходит. Поэтому я хочу прекратить хотя бы страдания. — Из-за того, что мы умеем чувствовать, тебе и сложно идти по бескрайнему мосту событий, — зияющие места в понимании несложно затыкаются, раз после недолгого молчания Анакса без особой здумчивости готов выстраивать последовательность обдуманного. Начиная с самоочевидного, потому Фаенон даже не кивает, но ждёт. — Сложно просто существовать, когда есть представление о том, как жить. От этих оков не избавиться. Можно сгнить заживо, чтобы для совершения цели продолжить переживать цикл за циклом, но что поменяется? Тем самым ты всё ещё выберешь страдание. Чёрствость сделает для него отливку более простой формы, а вред себе и другим в итоге будет только увеличен. Фаенон вспоминает себя, только когда прищуренный взгляд сканирует его на формирование достойных идей. Гипнотизирует в ответ с самоотдачей, частично любуясь, частично ища подсказки и оттягивая момент. Губы выглядят так, будто едва удерживаются от поджатия. Ядро уверенности в доводах ещё только формируется, поэтому он пропускает ход. — И можно выбрать расширить цель. Опираясь на перечисленное тобой, у нас есть серьёзные предпосылки, чтобы попробовать другой путь. Фаенон, первое — что ж, не повезло, уязвимы как цифры, но удивительно, как ты не подумал о том, что мы тоже являемся формой жизни? Довольно продвинутой — не смелость уточнить. Второе, ты упоминал о вмешательстве, до которого мир писался иначе. В таком случае существуют две полезные нам вещи сразу, это коррекция кода и её методы. — Сомневаюсь?.. — Фаенон склоняет голову, как оглушённый, кожа выдаёт его покрытыми мурашками. — Что такое возможно… — Ресурс существующий и ближе к аргументам за освоение этого пути. Неуверенность — не аргумент для противоположной группы, а какие-либо другие не имеют сейчас значения. Пальцы цепляют подбородок, Фаенон неосознанно подчиняется и в прострации поднимает голову, угождая в тень Анаксы. Шероховатые ладони мягко скрещиваются за чувствительным затылком, дыхание ускоряется, Анакса непозволительно близко и прикасается так, как он когда-то мог только воображать. Но. Не прошибает. Фаенон…потерян. — Я предлагаю ещё одно решение, а не виню тебя за то, которое предпринял ты. — шёпот расходится по щеке теплом, Фаенон задирается чуть сильнее, ластясь к касанию губ. — Потому что считаю живым себя, тебя и всех других. Мы не просто симуляция. Одолжи мне часть своего бремени. Завороженный, он позволяет Анаксагору метить себя короткими фальшивыми поцелуями, время впервые не ранит его, а пытается лечить. — Давай разделим путь, — ноги под ним собирают дрожь, пока две руки на паху, сплетаясь с инициативы Анаксы, надавливают на член, сначала непринуждённо, затем — требовательно. Фаенон рвано выдыхает, что в его многовековом выученном безразличии сравнимо со стоном; удовлетворённый, Анакса перехватывает этот звук губами, заглушая, обменивая на продолжение своего обещания, — в следующем цикле, Фаенон из Элизии Эйдес.