Не пришел

Вечера в салоне Д’Агу всегда летели, словно быстрая птица, расправив крылья, но сегодняшний вечер стал особенным. Переговариваясь с остальными гостями, Ференц то и дело бросал робкие, трепыхающие взгляды на стрелки часов. Как только они показали половину пятого, Листу пришлось торопливо откланяться, оставить недопитое шампанское и направиться к выходу, отказываясь от любезности слуг. — Ференц! — окликнул его звонкий, как хрусталь, голос Мари, что спешила к уходящему пианисту, обмахиваясь веером. — Вы что же, уже уходите? Так рано? Вечер только начался, мы бы желали услышать больше вашей музыки. — Ее небесно-голубое платье сейчас слепило глаза, и Лист слегка опустил глаза, но сохранил вежливую улыбку, когда наклонился, чтобы поцеловать ее костяшки. — Прошу меня простить, мадам, но я вынужден идти. Меня ждут. — Он старался, чтобы его голос не дрожал от волнения слишком сильно. Ведь если д’Агу что-то заподозрит, то пойдут слухи, грязные, мерзкие слухи, которые общество, так жадное до осуждения, никогда просто так мимо себя не пропустит. Это определенно подпортило бы его репутацию, но разве ж ему это надо? Вряд ли. Но Мари, казалось, ничего и не желала думать плохого, лишь только разочарованно вздохнула и развернулась, не прощаясь. Вечер был прохладный, остужающий после шумного пространства салона. Ференц шел, наслаждаясь тишиной и единением с самим собой и своими мыслями, но это было пока. Одно единственное имя грохотало в душе вместе со стуком сердца. Фре-де-рик.  И Лист ускорялся, улыбаясь, как последний дурак и предвкушая встречу. По пути он заглянул в неизменную лавку, где продавались цветы: мадам, успевшая запомнить лицо своего постоянного клиента, расплылась в кривой улыбке, что-то быстро тараторя на диалекте. Ференц не постеснялся поддержать разговор, чувствуя себя самым счастливым, и успел узнать, что на этой неделе у нее наконец вылечился муж после тяжелой простуды, а сын написал письмо прямиком из Германии, рассказывая, как хорошо ему там живется. Параллельно он сделал заказ цветов, и женщина любезно ему все завернула. На улицу Лист вышел, держа в руке букет незабудок. Шопен был для него чем-то далеким, недосягаемым, словно звезда, к которой сколько не пытайся приблизиться, а ближе она не станет. Ференц каждый шаг продумывал наперед, пытался считывать мысли поляка до того, как он вообще о них подумает и старался прочувствовать настрой. Он учился жить в том же темпе, что Шопен, изучал то, что ему нравилось, чтобы у них всегда были общие темы для разговоров. Однажды даже попытался исполнить одно из произведений Фредерика, но встретил лишь неодобрительный взгляд и вскоре оставил эту затею. А теперь все дошло до такого — его удалось уговорить на свидание! Вернее будет сказать, свиданием это считал лишь Лист: вряд ли Шопен хоть как-то серьезно относится ко всему этому и считал это лишь «прогулкой», которую даже не назвать дружеской. Но главное встретиться, а там, авось, все пойдет хорошо… Ференц пришел к назначенному времени за десять минут и сел на ближайшую лавочку в ожидании. Кончики пальцев кололо от волнения, и Лист перебирал букет из руки в руку, пытаясь представить, о чем они будут говорить. Конечно, скорее всего говорить будет в основном именно он, вряд ли Шопен так сразу втянется в разговор и станет его полноценным участником, но Лист не терял надежды все же пробраться сквозь толстую оболочку недоступного поляка и хотя бы глазком увидеть нежное, хрупкое сердце. Устав сидеть, Ференц начал ходить взад вперед, предусмотрительно положив цветы, чтобы их случайно не выронить; местные часы заботливо пробили ровно пять часов, значит совсем скоро должен был прийти Фредерик. Лист дрожаще поправлял свои волосы, едва сдерживая приступы восторга, и словно преданный пес заглядывал в лицо каждому снующему мимо прохожему, надеясь различить в нем черты близкого душе поляка. Если бы кто-нибудь из знавших их по отдельности узнал, что те вдруг нашли что-то общее, то никогда бы не поверил. Они были совершенными противоположностями, и, несмотря на поговорку про то, что он. наоборот должны притянуться, Фредерик всегда и всех отталкивал от себя. Он был нелюдим, старался держаться лишь близкого круга друзей, которого в Париже у него можно было пересчитать по пальцам одной руки, а всякие новые знакомства Шопен встречал саркастичным взглядом и попытками уйти от разговора. Фактически Лист стал одним из первых, с кем Фредерик разговаривал. Пускай иногда перебарывая себя, но разговаривал. И Ференц очень гордился этим. Пять часов и семь минут. Лист чувствует, как сердце сильнее трещит о ребра и нервно теребит пуговицу фрака. В очередной раз поправляет волосы. На улицах пусто, лишь иногда шагают люди, направляясь либо на званные вечера, либо к себе домой. Где-то над небом грозно свистел ветер. Крохотные лепестки дрожали на холодной лавочке, и Ференц поджал губы, старательнее оглядываясь. Может, Фредерик что-то перепутал? Вряд ли. Накануне, выловив Шопена после звонкого концерта, Лист впился в его локоть ладонью и принялся бурно разговаривать с ним, перекрикивая гул толпы. Фредерик был раздражен намного более, чем обычно, но ничего не сказал, поглядывая на Ференца искоса и вполуха слушая то, что тот ему говорил, а Лист сбивался от волнения, боялся замолчать и потерять столь дорогое ему внимание. — Я приглашаю вас… — Что говорите? — Говорю, приглашаю прогуляться! Завтра! В пять часов в сквере на углу! — … — Слышите? В пять часов, на углу, но не с главной улицы! С того переулка… — … — Вы придете? — Да, да, угу… — Чего? — Приду, говорю! Часы громогласным боем пробили шесть вечера. Лепестки с нежных цветов, которые выбирали с таким трепетом, теперь были оторваны по одному и теперь украшали землю. Подувший ветер отнес их в сторону, к траве, помогая затеряться от пустого взгляда. Наконец, подавив тяжелый вздох, Ференц опустил пониже голову — так, чтобы проходящим мимо людям не было видно плескающейся в них боли, встал и поплелся к себе домой, бросив остатки цветов лежать на скамье. Шопен так и не пришел.