Однажды в 1942

      Девушка ползла, прижимаясь всем телом к сырой, промозглой земле, утопая конечностями в лужах. Страшный августовский бой под Ржевом сопровождался дичайшим ливнем, каких она еще не видела за всю свою жизнь. Над головой во всю свистели пули, звучали крики и взрывы, из-за которых не слышно собственных мыслей. Но мыслей у нее и не было, в голове лишь одно слово — «спасти». Любой ценой спасти как можно больше солдат, тех, кто упал, сраженный пулей, но еще дышит. Оттащить поближе к своим, перевязать, успокоить. Вернуть к жизни.       Вся одежда на ней была грязная и сырая насквозь, до самого белья. В кирзовых сапогах плескалась вода. Волосы, немытые уже целую вечность, прежде собранные в две аккуратные косы под пилоткой, были растрепаны и напичканы землей. На боку виднелась сумка с медицинскими принадлежностями — тоже ничуть не чистая. Но все это казалось неважным и незаметным для девушки, раньше столь придирчивой и щепетильной студентки лингвистического факультета МГУ, дочери лучших московских врачей, настоящей умницы и красавицы. На войне нет никаких умниц и красавиц, на войне — фронтовые медсестры, у которых своя задача. От которых зависят жизни бойцов.       Совсем рядом прогрохотал взрыв гранаты, и у нее зазвенело в ушах. Но она замерла лишь на мгновение и, переводя дух, пригладила грязной рукой выбившийся из общей копны волос сырой локон и снова впилась разбитыми локтями в землю, толкая себя вперед. Среди дыма и тумана, застилавшего землю, увидела солдата, лежащего лицом вверх в неглубокой яме. Не было видно, живой он или мертвый, отчего девушка ускорилась и даже чуть поднялась над землей, опираясь на колени и рискуя попасть под пулю. Упала наземь как раз возле раненого и удостоверилась — живой. Тот лихорадочно впился в нее окровавленной рукой и взглянул на нее бешеными серыми, почти прозрачными глазами глазами, в которых плескался страх. Она оглядела парня, совсем молодого и удивительно незнакомого — хотя, казалось, она с каждым солдатом успела пообщаться лично. Одежда на нем была вся разорвана и темная от сырости, плечо — прострелено, а волосы, как и ее собственные, испачканы в почве. По лицу стекали грязные струйки. Он кричал от боли, но голос его заглушался в общем хаосе.       — Не бойся, дружок, миленький, сейчас я тебе помогу! — прокричала она, держа его за руки нежно, по-сестрински, ведь знала — в самом пекле раненым солдатам только это и помогает не сойти с ума и не потерять сознание.       Когда девушка по инерции потянулась к аптечке, прогремели новые выстрелы и взрывы — продолжался артобстрел. Решив не рисковать, хотя место было удобное — низина, пули свистят сильно выше, снаряды не попадают, она схватила его за здоровое плечо.       — Сейчас мы тебя оттащим и забинтуем, и будешь как новенький! Ползи, как можешь, ногами помогай мне!       И они поползли. Солдатик барахтался в земле, залитой водой, подвывая от боли, а девушка, надрываясь и скользя по грязи, волокла его за собой, молясь, чтобы в них ничего не попало. Молясь богу, которого, как им рассказывали в школе и партии, точно нет. Весь бой для нее сейчас схлопнулся до этого напуганного парня, и у нее больше не было иной задачи. После попытки наступления, красноармейцы вели огонь из окопов — по такой погоде было очень сложно вгрызаться с немецкие укрепления. А медсестрам нужно было спасать жизни тех, кто остался лежать на поле.       Время, казалось, растянулось до бесконечности. Уже завиделись окопы — там кипела работа. Солдаты касками вычерпывали воду, стоя по колено в размытой под проливным дождем земле. Кричали, бранились, пока другие продолжали стрелять из автоматов. Девушка сопела от напряжения, с трудом подталкивая свою живую ношу вперед, после чего доползая до него и повторяя действие. Вдруг боец заговорил что-то невнятное, пытаясь вглядеться в лицо своей спасительницы. Она прижалась к нему, чтобы расслышать, и к своему ужасу разобрала:       — Danke, dass du mich gerettet hast. Du bist ein Engel. Ich dachte, ich wäre tot.       В школе по немецкому у девушки всегда стояло только «отлично», а в университете она изучала немецкий как второй иностранный, так что смысл слов дошел до нее мгновенно. Она спасала не своего. Тратила драгоценное время на врага… Но не бросать же его было — он безоружен и ранен, он даже не понял, кто его спас, а взгляд, полный слез, умолял о помощи, так что его, наверное, можно как военнопленного взять. Да и почти дотащила уже, куда его девать?       Поэтому она не остановилась. Сжала всю волю в кулак, покрепче вцепилась в плечо немца и последними рывками добралась до окопа, где их уже встречали тянущиеся руки. Две медсестры, безумно бегавшие между ранеными до этого, помогли девушке спустить парня вниз и уложили на какие-то ящики. Она тоже спрыгнула в ров, сразу погружаясь по щиколотку в воду. Солдат пытался встать, тянулся к ней руками, и она подошла поближе, позволяя коснуться и параллельно с этим разрывая остатки его обмундирования.       В окопе горела керосинка, укрытая сверху большим камнем, чтобы вода не потушила огонь. В этом свете, единственном на ближайшие метров пятьдесят, можно было разглядеть — форма у парня была точно немецкая, но страшно рваная и залитая кровью, из-за чего наша героиня в нем сразу и не признала врага. Да и под обстрелом некогда было рассматривать — свой или не свой. Но фронтовички возмутились:       — Ты кого нам притащила! — они перекрикивали и шум ливня, и взрывы. — Это же фриц!       Они уже было хотели развернуться и убежать, но девушка схватила обеих за руки.       — Сдающийся в плен безоружный солдат вражеской армии имеет право на первую медицинскую помощь, еду и человеческое отношение! — ее слова, подкрепленные соответствующими постановлениями ЦИК и СНК СССР особого эффекта не произвели, отчего она не выдержала и, окончательно утопив глубоко внутри воспитанную девочку из прошлого, начала браниться, как бывалый командир взвода, — Клуши вы необразованные! Я на кой ляд жизнью рисковала, если вы, бляди, спасать отказываетесь?! Он ж еще живой! Дышит еще! Помощи просит!       Крик девушки заимел действие, и одна из медсестер все-таки приступила к осмотру простреленного немца. Стащила с него лохмотья, что раньше были военным обмундированием и… Дальше наша героиня уже не видела — она вновь отправилась на поле боя, в самое пекло, чтобы искать раненых бойцов.

***

      Шум битвы стих, а вместе с ним и дождь. Бой, длившийся почти целый день, ни к чему не привел — враг крепко засел на своих позициях на самом подходе к Ржеву, и взять их не удалось. Сверху пришел приказ ждать подкрепление и готовить местность для усиленного наступления. Наступила ночь, позволяющая всем выдохнуть. Но не медсестрам. Они, словно ангелы хранители, продолжали ходить вокруг импровизированного госпиталя, устроенного в блиндаже. Перевязывали раненых, кормили, успокаивали. Солдаты, избавившись от воды в окопах, восстанавливали силы и оплакивали погибших товарищей. Потери были — девушка лично насчитала десять погибших и тридцать семь раненых, — но в глобальных масштабах их сочли не критичными. Но эти «некритичные» потери жгли болью сердца всех, даже если смерть и стала обыденностью за годы войны. Девушка едва не плакала от чувства вины, от мыслей о том, что не всех смогла спасти, хотя умом и понимала, что не каждому дано пережить бой. С этими мыслями она наткнулась на сидящее на сырой земле, прямо в луже, тело. Светила луна, а звезды мерцали спокойно-преспокойно, игнорируя страдания земных обитателей. Девушка потрепала за плечо парня, устроившегося на земле, и увидела того самого немца. Он был в сознании, в одной майке и со связанными руками, но, видимо, не знал, куда еще ему приткнуться — вряд ли солдаты его жаловали, но удивительно, что он еще был жив. О нем медсестры отчитались командиру батальона еще несколько часов назад, на что никакого приказа не последовало — не до пленных пока, плохое положение дел.       — Как тебя зовут? Меня зовут Гертруда. Я вытащила тебя, помнишь? — заговорила медсестра на безупречном немецком. Парень все еще был весь в грязи, но плечо было затампонировано, перебинтовано и, кажется, даже не особо кровоточило.       Немец, видимо, не ожидал услышать родную речь, и удивленно поднял голову. Впился взглядом серых блеклых глаз в ее карие, почти медовые. И заговорил тихо, через боль в плече:       — Драко. Меня зовут Драко. Я не должен был здесь находиться, мой отец, его подставили… И меня отправили сюда. Я не хотел идти в бой, и думал, что умру. Пуля… Пролетела насквозь.       «Он оправдывается, — про себя подумала девушка, — Он чувствует вину. Он не такой, как они».       — Как ты себя чувствуешь? — продолжила по-немецки Гертруда. Облаченная в чистый белый халат, с собранными в неровную косу спутавшимися волосами, она с любопытством и волнением глядела на заклятого врага, точнее того, кто им должен был быть. Сквозь грязь на лице и волосах она видела юношеский страх и неопытность, неотесанность, и чувствовала безумие всей ситуации. А не накажут ли ее за диалог с нацистом и за то, что она его спасла?       — Мне очень больно, — парень попытался встать, но ноги его подкосились, и он упал обратно. Руки, связанные спереди, сильно ограничивали его движения и вызывали боль в плече, — Я очень голоден. Можно мне немного еды?       Девушка кивнула и направилась к полевой кухне. Поздний ужин после целого боевого дня уже прошел, а она и забыла, что под ее ответственностью есть человек, которому никто не положит каши и даже сухаря не даст. Поэтому она направилась к командиру батальона — просить паек для пленного. Каждый день на войне, которая стала уже такой привычной и обыденной, вносил в ее жизнь что-то новое. Думала ли она вчера, что будет просить еду для немца? Уж точно нет.

***

      Вернувшись в пленному, она увидела, что рядом с ним стояла Лена — ее подруга-санитарка, блондинка с большими голубыми глазами, всегда витающая в своих мыслях. Она предлагала немцу свои сухари, но он отрицательно мотал головой и поджимал губы.       — О, вот ты где. А я тут познакомилась с твоим Гансом. Забавный. Смотри, совсем как зверек. У меня в деревне были жеребята…       Драко взглянул на свою спасительницу. В одной руке у нее были жестяная миска с кашей, от которой исходил пар, а в другой — кусок черствого хлеба и гнутая алюминиевая ложка. Парень отказался от сухарей, считая недостойным арийца есть с рук врага, но теперь от вида еды в животе у него скрутился такой узел, что он понял — он сглупит, если откажется, пусть и придется быть униженным.       — Спасибо, Лена. Я выгадала ему остатки с ужина. Военнопленные должны получать хотя бы нижнюю норму калорий.       Подруга, насвистывая какую-то песенку, ушла, оставив их с немцем вдвоем. Весь батальон, кроме дозорных, спал. Такая тишина казалась чем-то необычным. Девушка присела на корточки перед парнем и заговорила по-немецки:       — Я принесла тебе немного еды, Драко. Мне не разрешили взять нормальную еду, но я подогрела над огнем кашу и ты ей… — она вдруг запнулась, забыв слово на немецком и тут же его вспомнив. Как тяжело говорить без практики! — Ты ей наешься. Но мне нельзя развязать тебе руки, и лучше не беспокоить твое плечо движениями рук, поэтому придется есть так.       И она, зачерпнув кашу ложкой, направила ее в рот немца. Тот неловко принял ее, и не сказал ни слова, пока все не съел. Когда же миска опустела и от хлеба не осталось ни крошки, Гертруда помогла ему встать.       Парень выглядел сбитым с толку и смущенным. Словно осознал всю реальность событий. Он, немец, ел с рук какой-то русской! Он предпочел унижение почетной смерти! Пути назад, на родину, ему точно нет. Но эта скудная еда, эта кучерявая девушка, удивительно хорошо говорящая по-немецки, стали его спасением.       — Спасибо. Спасибо, Ангел.       — Надо тебя умыть. Грязь — это рассадник заболеваний, — она проигнорировала последнее слово, списав его на неуравновешенное состояние парня. В любой другой ситуации это можно было бы счесть за что-то вроде комплимента или признания в симпатии, от которых в мирное время у нее бы порозовели щеки. Но они были в окопе, вокруг была смерть и запах пороха, а он — враг, какая уж тут симпатия?       Из сумки, что все время была на ней, она достала фляжку с водой, кусочек мыла и собственный носовой платок с аккуратной вышивкой в форме цветов на оборках. Воспоминания о том, как с мамой они вышивали узоры на платочках, все еще теплились в девушке, но она отогнала их прочь и без сомнений намочила ткань водой и стала отмывать лицо и волосы парня. Под грязью оказался удивительно красивый и утонченный молодой человек — белокурый, как и подобает их образу арийца. Он выглядел младше Гертруды, и точно не подходил для войны, хотя тело у него было прочное и закаленное спортом. Парень морщился, когда приходилось двигаться или спасительница случайно задевала раненое плечо, но покорно подставлялся под женские огрубевшие от нескончаемого труда руки. По завершении снова произнес искреннее «данке шон» и сказал:       — Ты так добра. И очень красивая. Я думал, что недолюди такими не бывают, — это проклятое слово отозвалось в грудине Гертруды злостью и резкой болью. Точно. Она впала в заблуждение, когда решила, что он — не такой, как остальные. Поверила, что раз он не хочет здесь находиться, то и мыслит здраво. Ей хотелось верить, что она спасла человека, а не нациста.       — Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — она схватила его за здоровое плечо и громко зашептала, почти зашипела, чтобы не будить отдыхающих бойцов. — Унтерменш? Мы спасли тебя, дали тебе еду и подарили жизнь — а ты произносишь такие поганые слова?!       Пара серых глаз расширилась в испуге и непонимании — что он такого сказал? Он ведь хотел поблагодарить ее! Говоря ей такие слова, он перебарывал колышущееся внутри чувство вины перед своей семьей, особенно отцом, и перед фюрером, которого он предавал. Просто эти слова казались в данный момент правильными — они вертелись у него на языке, словно он не был пленником.       Но на девушку это ожидаемого эффекта не произвело. Она, не сдержавшись, ударила его по лицу, в район правой скулы. Такое прежняя Гертруда никогда бы себе не позволила. Но она уже давно не была прежней. Фронт приучил ее к насилию, к тому, что не все в этом мире можно решить дипломатией. Она, не задумавшись ни на секунду, без капли сомнений — как научила ее война — нарушила права военнопленного, за которые так рьяно выступала. От удара парень отшатнулся и врезался в противоположную стену, а потом взглянул на нее глазами нациста — именно такими она представляла их. В серебряных глазах плескались презрение и ненависть, приправленные унижением, которому Драко подвергся. Его посмела ударить какая-то русская! Фюрер был прав, русским нельзя доверять!       — Ты грязная русская свинья! Наш фюрер Адольф Гитлер все заберет ваши земли и вы все станете нашими рабами! Ты еще пожалеешь, что ударила немца!       И она ударила его еще раз, но уже в нос. Тот хрустнул, и хлынула кровь. Парень осел на землю, не выдержав силы девушки, что совсем недавно так заботливо кормила и умывала его.       — Вам не выиграть войны, — продолжила она по-немецки, стоя над ним величественно, словно героиня картины в жанре соцреализма, гордая дочь и слуга народа. — Красная Армия не остановится, вам ее не остановить. Вы проиграете, и ваш поганый фюрер будет повешен. Он запудрил вам мозги и вы пожалеете, что пришли на наши земли.       И она ушла, оставив его валяться на земле, полуголого и раненого, ошпаренного словно кипятком ее словами.       А рядом, в той же грязи, лежал испачканный платочек, усеянный крошечными цветками. В тот момент даже величественные звезды, сияющие высоко-высоко в небе, не знали, что эту тряпицу будут носить у самого сердца и беречь, как самое настоящее сокровище, способное творить чудеса.