Паноптикон

Чем пахнут деньги? Иногда отдают странным железным ароматом, будто грязью. Иногда - сладковатым песочным оттенком, приятно наполняющим легкие.  Деньги пахнут по-разному. Какие-то - потом, другие — ложью. А те, что Джисон просил сейчас, пахли молчаливым унижением. От вчерашней гордости за собственную победу над страхом сегодня остался голод. Не тот, что сводит желудок, а тот, что точит душу. Хан сидел в баре, втиснутый между фальшивым хромом стула и липким от пива барным столом. Его пальцы медленно разминали салфетку, превращая её в мокрую труху. Рот всё ещё помнил привкус крови на языке. Не той, что оставил ранами на разбитых губах незнакомец, а той, что шла прикусом к унижению. Друзья. Лица, которые он когда-то знал лучше своего, теперь смотрели на него, как на прокажённого. Он просил не много — достаточно, чтобы выжить. Достаточно, чтобы не украсть. Но получал в ответ лишь показные вздохи, отвод глаз, неловкое молчание. Они смотрели куда угодно, только не в его глаза. Отчеканивали клишированное «Не сейчас», «Сам в долгах», «Ты же понимаешь». А он слышал только одно: «Ты — провал. И мы это знаем». «Извини, братан. Сам на мели». «Ты же понимаешь, кризис». Ложь. Вся эта дешёвая, сладкая, как сироп, ложь. Но потом, сквозь шум музыки и собственное горло, сжатое в комок, он уловил другое предложение. Не «в долг», а «работа». Один из них, знакомый ему с последнего курса университета, всегда носивший слишком дорогие часы, наклонился вперёд. — Деньги? Нет. Но есть работа. Грязная. Не для бывшего менеджера с чистыми рубашками. Джисон не моргнул. Голодно вцепился взглядом в знакомого и затаил дыхание. — Я уже не тот. — Там можешь и по лицу получить. — Уже получал. — Могут пнуть, когда упадёшь. — Уже пинали. Кажется, это что-то совершенно противоположное привычной офисной рутине. Не то, что общество считает «приличным». А то, от чего старый Джисон сгорел бы со стыда. И он почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. Не надежда. Голод. Он поставил стакан с недопитой водой так, что столешница дрогнула. — Расскажи, — прохрипел он, и его голос прозвучал чужим, низким, почти незнакомым. — Мне интересно, - желудок скрутило неприятным предчувствием, словно тревога царапала внутренности перчаткой Фредди Крюггера. — Один серьезный человек набирает себе профессиональных бойцов в личную охрану. Сам я знаком с ним не понаслышке, знаю, что вмешивается он всегда в очень грязные дела и ведет теневой бизнес, возможно с подкупом кого-то из правительства. Ходят слухи, что он приближенный главы Тсуёсо, что одна из корейских ветвей клана якудза.  Я не профессиональный боец. С позором на тхэквондо в третьем классе средней школы проиграл новичку на курсах. Профессиональный боец. Слова прозвучали как приговор. Вчерашняя драка вспыхнула в памяти кадрами позора: его кулаки, молотящие по воздуху, пьяные ноги, заплетающиеся на ровном месте, и та легкость, с которой тот сутенер уложил его на пол, будто ребенка. Я не гожусь даже в обычные бойцы. Он и дилетантом-то был посредственным. Его удар был гневным, но не точным. Защита инстинктивной, но не техничной. Он был живой мишенью. В груди сжался тугой, болезненный комок. Тревога, которая до этого лишь царапалась, теперь впилась когтями глубоко внутрь, выворачивая наизнанку. Это был путь либо к быстрым деньгам, либо к быстрой смерти. И шансов на первое было куда меньше. Но затем взгляд упал на его собственные костяшки, все еще в царапинах и синяках. На ссадину на тыльной стороне ладони, похожую на карту неизвестной страны. Страна, где он больше не был менеджером, мужем, примерным гражданином. Страна, где не было правил. Безысходность накрыла его с головой, густая и тяжелая, как одеяло, пропитанное бензином. Выбора не было. Врать о своем опыте было бессмысленно — на этой работе ложь раскрывается в первую же секунду драки, ценой сломанных ребер. Задумавшись на пару минут, Джисон вяло откинулся на спинку стула. Запрокинул голову назад, стремясь глазами в потолок с тусклыми желтыми лампами и темными потёками после утреннего дождя. На потолке, как и ожидалось, ответа написано не было. Глаза неприятно защипало от прямых скудных лучей, и он отчаянно зажмурил глаза, обреченно уронив голову на грудь. Грязные волосы спали на его лоб и щеки, неприятно пощекотав их. Он поднял взгляд. В глазах не осталось ни сомнений, ни страха. Только пустота, готовая быть заполненной чем угодно. Даже грязью. Даже болью. — Я научусь, — выдавил он, и в этих двух словах было слышно, как рушится последняя стена, отделявшая его от пропасти. — Скажи, где и когда. — Поручусь за тебя его секретарю, но знай, что если оплошаешь, голову отрежут нам обоим. Лично мне тебя конечно жаль, но я из-за твоей шлюхи-жены терять лицо перед серьезным партнером не намерен, - уже не так обнадеживающе прозвучали его слова после предложения о работе.  Ответственность свалилась на плечи Хана теперь еще более гигантским и скользким камнем. Хоть поправляй его, хоть нет - вдоль позвоночника ледяной дорожкой мурашки пробегут за пояс штанов. Конечно. Давай покажем, как страх не исчезает, а превращается в нечто иное — в холодное, обжигающее решение. «Голову отрежут нам обоим». Слова повисли в воздухе, тяжелые и отчетливые, как похоронный колокол. Ледяные мурашки под кожей не исчезли, они стали только острее. Каждая отдельная иголка страха впивалась в него, вонзалась в трепещущие нервы. Он физически чувствовал, как сжимаются его легкие, как холодеют пальцы. Опять. Слово-приговор, выжженное в подкорке. Опять он оказывался в ситуации, где от него требовалось то, чего у него нет. Сначала — быть мужем, когда жена оказалась шлюхой. Потом — быть бойцом, когда он был тряпкой. Теперь — быть палачом или курьером, когда всё, чего он хотел... он уже и сам не помнил, чего он хотел. Он посмотрел на друга. На его дорогие часы, на ухоженные руки. Этот человек жил в системе, которую Джисон теперь презирал. Он был её частью. И сейчас он предлагал ему не спасение, а входной билет. В мир, где правила писались кровью, а не социальными договорами. Страх был все еще там, липкий и тошнотворный. Но сквозь него пробивалось что-то новое. Не отвага.  Отчаяние, прошедшее точку кипения и превратившееся в лед. Он медленно выдохнул, и вместе с воздухом из него будто вышла последняя претензия на другую, лучшую жизнь. Он не отказывался от страха. Он брал его с собой, как берут с собой больной зуб, с которым смирились. — Жалость... — его голос был тихим, но больше не хрипел. Он был плоским, как лезвие. — Жалость оставь себе. Её здесь всё равно не на что потратить. Он встретился взглядом с другом, и в его глазах не было ни вызова, ни покорности. Была лишь голая, неприкрытая констатация, — Мне не нужно твоё лицо. И моё — тоже. Мне нужны деньги. Он не перестал бояться. Он просто перестал бороться со страхом. Страх стал топливом. Тёмным и едким. И на нём он был готов проехать сколько угодно. "Голову отрежут". Его жизнь и так была над пропастью. Теперь просто появилось название для того, кто может его туда столкнуть. — Я не оплошаю, — решительно заявил Хан с ноткой невыносимой усталости в голосе, — Куда идти? Ему сунули в руку смятую визитку без имени, только адрес портового склада.  «Завтра. 20:00. Спросишь Ли.»

***

Этим вечером Джисон снова стоял перед дверью любимого соседа чуть ли не на коленях. — Я надеюсь, ты не пришел ко мне с внутренним кровотечением и просьбой провести операцию на твоем сердце или типа того, я уже даже побаиваюсь открывать тебе дверь, Хан! - возмущающийся голос Хенджина из квартиры звучал до боли родным и теплым по сравнению со всем тем дерьмом, что Джисон сегодня услышал. —  Обещаю, ты не пожалеешь, что откроешь мне дверь, Хенджини-и! - с усмешкой пропел он. — Черта-с два я не жалел после твоего прихода, каждый раз как практикум по анатомии или психологии, мне всего двадцать два, я молод и достаточно красив, чтобы ко мне приходили любовники, а не ебнутые соседи... - недовольно бурчал Хван, открывая дверь своему единственному другу в этом городе. — Хенджини-и! —  радостно закричал Хан, вешаясь студенту на шею и обнимая его как можно крепче. — Чувствую я, сегодня ты попросишь меня кого-то воскресить... — Какие у тебя руки красивые, Хенджини, ты качаешься? —  Джисон пощупал спину и плечи соседа, словно это самая естественная вещь на свете, и невинными глазами уставился на Хвана. — Что ты вообще несешь? —  Ты же занимался борьбой в старших классах? —  Я не хочу знать, что ты спросишь дальше. —  отцепил от себя руки прилипчивого соседа и прошел внутрь квартиры как можно дальше от Джисона, пока тот не кинулся ему в ноги с просьбой научить бороться. Хван устало плюхнулся на мягкий кухонный диван, зажег пару свечей на столе и облокотился на него обеими руками, пряча голову в ладонях. — Пожалуйста, Хенджин, я не справлюсь своими силами. —  чуть ли не умолял его Хан, севший напротив и виновато поджавший губы. — Ты спятил!— голос Хенджина прозвучал приглушённо сквозь пальцы,— Я три года назад занимался грепплингом. Для галочки. Чтобы не быть самым тощим в классе. — Но ты знаешь основы! — Джисон придвинулся ближе, его колени почти касались коленей друга, — Ты же видел, в каком состоянии я был. Больше так не могу. Меня... меня примут на работу, если я покажу, что умею драться. В личные охранники. Хенджин резко поднял голову. Свечи отбросили тревожные тени на его лицо. — Какую ещё охрану? Ты два дня назад чуть не умер от потери крови! — Вот именно! — в глазах Джисона вспыхнул тот самый холодный, отчаянный огонёк,  — Чуть не умер. А теперь мне предлагают или научиться драться, или... — он не договорил, лишь провёл пальцем по горлу. Жест получился театральным, но в его новой реальности предельно буквальным. Хенджин замер, изучая его. Видел синяк на скуле, царапины на руках, но главное — новую, незнакомую твёрдость во взгляде. Это был уже не тот Джисон, что валялся в луже саморазрушения. Это был кто-то... голодный. — Чёрт. — он с силой провёл рукой по лицу, — Ладно. Но только азы. Как падать. Как вырваться, если взяли в захват. Как нанести один-единственный удар, чтобы выиграть секунду и БЕЖАТЬ. Джисон кивнул, не в силах вымолвить слова. Благодарность сдавила горло тугим узлом. Его глаза впервые за последние недели засияли невинной радостью. — И ещё одно, — голос Хенджина стал твёрдым, как сталь,— Мы делаем это здесь и сейчас. И если я скажу «стоп» — ты сразу останавливаешься. Понял? Он неодобряюще покачал головой, вставая из-за стола и направляясь в гостиную, отодвинул кресло и кофейный столик, освобождая пространство на ковре. Его движения были собранными, лишёнными прежней расслабленности. Он смотрел на Джисона не как на друга, а как на пациента, которому предстоит болезненная, но необходимая процедура. — Встань. Покажи, как ты стоишь. Джисон неуверенно принял позу. — Ноги шире. Колени мягче. Ты не на параде, ты пытаешься не упасть от первого же удара. — Хенджин подошёл и поправил его, его пальцы были твёрдыми и безжалостными. — Запомни, твоя цель - не надрать кому-то зад и победить. Твоя цель — выжить. Первый урок начался. И для Джисона это был не просто урок борьбы. Это был первый шаг в обратную сторону. Из жертвы в того, кто хотя бы попытается дать сдачи. — Дыши, — прорычал Хенджин, его голос был густым от напряжения. — Ты не дышишь. Ты пытаешься пережить удар, задержав воздух. Это худшее, что можно сделать. Джисон, прижатый спиной к полу, с хрипом выдохнул. Пот заливал глаза, смешивался с вкусом соли на губах. Его тело горело. Каждая мышца, каждый свежий шрам кричали о капитуляции. Они занимались уже больше часа, и всё, чего он добился — это научился падать. Падать снова и снова. — Снова, — скомандовал Хенджин, отступая. — На этот раз не блокируй удар. Пропусти его. — Что? — Джисон с трудом поднялся на ноги, его руки дрожали от усталости. — Пропусти. Но чуть отклони корпус. И когда мой кулак пройдет мимо — вот здесь, — Хенджин ткнул пальцем в точку чуть ниже своих ребер, сбоку, — вгони в него всё, что у тебя осталось. Вес тела, ярость, отчаяние. Всё. Это не удар кулаком. Это... выдох. Джисон кивнул, его взгляд затуманился от концентрации. Они снова сошлись. Удар Хенджина был сдержанный, на полсилы, летел в его голову. Инстинкт заставил Джисона зажмуриться, отпрянуть. Удар скользнул по виску, оглушая. — Слишком поздно! — крикнул Хенджин. — Ты думаешь! Не думай! Чувствуй! Я бью, и ты уже должен бить в ответ! Еще раз. И еще. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Комната превратилась в адский круговорот: скрежет их подошв о ковер, хриплое дыхание, глухие шлепки ударов по мягким тканям. Джисон больше не чувствовал боли. Он был болью. Цельной, горячей, текучей субстанцией. И вот, под утро, когда свечи догорели и за окном посветлело, случилось это. Хенджин сделал размашистый, предсказуемый замах. И Джисон... не отпрянул. Он сделал крошечный, почти невесомый шаг в сторону, позволив кулаку пройти в сантиметре от своего носа. А его собственная рука, сжатая в кулак, коротко и страшно эффективно врезалась точно в ту точку, что показывал Хенджин. Это был не сильный удар. Но он был до слез в уголках глаз точным. Хенджин ахнул, больше от неожиданности, и отступил на шаг, хватаяcь за бок. — Вот... — он выдохнул, и в его голосе прорвалось что-то вроде уважения. — Вот чёрт. Вот именно так. Джисон стоял, тяжело дыша, глядя на свою руку. Она всё ещё дрожала, но теперь в этой дрожи была сила. Не грубая мощь, которую он искал вначале, а хрупкое, отточенное до бритвенной остроты знание. Он запомнил это. Не сам удар, а тот крошечный шаг в сторону. Уход, который создавал открытие. Уклон, который был началом контратаки.

***

На следующий вечер Джисон стоял у ржавых ворот, за которыми пахло рыбой, углём и чем-то едким, химическим. Пока что его не испытывали не боем, а унижением. Невысокий, жилистый кореец по фамилии Ли молча протянул ему сложенный вдвое листок. Хан с недоверием принял бумагу, развернул её и прочитал вслух несколько выведенных кривоватым почерком цифр. — 137. — он поднял взгляд на господина Ли в непонимании.  Тот молча кивнул, пригласив на территорию за забором.  Джисон последовал за ним, не спеша прогуливаясь по большому пустырю мимо вонючего ангара, из которого, по всей видимости, исходил отравляющий легкие рыбный смрад, к небольшому двухэтажому коттеджу. Красивая из красного дерева лестница веранды, панорамные окна, причудливые витиеватые узоры на массивной двери из дуба - всё выглядело очень дорого. Непонятно только, как такой вычурный дом мог стоять вблизи источающего чудовищный запах ангара. К удивлению Джисона, Ли провел его мимо лестницы по тропинке за дом, где стояли дорогие машины, образуя большой круг, внутри которого на мангале высокие накаченные парни с голым торсом жарили мясо. Удивительно, как их только не вырывало от рыбной тухлятины по соседству. Прямо за машинами пряталось невысокое деревянное строение с дымящейся трубой. Оно выбивалось из всей этой богатой картины, походя скорее на старую полу-развалившуюся избу, чем на что-то достойное находиться рядом с тем коттеджем и огромными кадиллаками. Это место вообще смешивало в себе две страшные крайности: богатую роскошь, к которой страшно прикоснуться, и невыносимую убогость смерти в нищете. Прямо перед избой в одну линию на траве расселось множество одетых в одинаковые вещи парней. Все как на подбор скрывали тело черной обтягивающей футболкой с номером на спине и такого же цвета шортами по колено. Господин Ли подошел к рейлу, стоявшему рядом с очередью, и стянул с него вешалку с номером "137".  Джисон ничего не понимал ни до того, как ему вручили одежду с его номером, ни после того, как подтолкнули к одетым точно также парням. Он переоделся прямо здесь, аккуратно вешая свою одежду на ту же вешалку и рейл, и присел в очередь последним. Полуголые мужики слева выглядели счастливыми. Они выпивали, поедая мясо прямо с барбекю, и громко смеялись жирными губами. Все они были одинаково побриты, на их предплечьях был выбит какой-то японский иероглиф. Люди, сидящие перед Ханом, такой татуировкой не обладали. Они все сидели друг за другом, соответствуя своему номеру. Значит они были лишь кандидатами на роль личного охранника. Но почему тогда полуголые мужчины были здесь на барбекю? Зачем выпивали рядом с местом, где будет проходить отбор их новобранцев-коллег? Всё это выглядело до ужаса странно. Противоречивое место с таким же противоречивым контингентом. У Джисона самого скрутило живот от голода. Хотелось попробовать это жареное мясо с острым томатным соусом и кимчи. Из строения перед людьми вышел побитый парень в мокрой черной футболке, насквозь пропотевшей и приклеившейся к его торсу. С его головы текла кровь, а сам он судорожно глотал воздух с улицы, никак не успевая надышаться. Потом оттуда же вышел человек в строгом костюме и позвал следующего кандидата. Дверь открылась, и Джисон мельком успел рассмотреть убранство домика. Деревянная скамейка, стол с бутылкой коньяка и гранеными стаканами, толстый мужчина, завернутый в простынь. — Его зовут Исикава, — заметил его заинтересованный взгляд сосед по очереди. — Откуда вы знаете? — безразлично уточнил Хан. — Мой брат работал на него. Теперь его не стало и его жену с детьми обеспечивать должен я так что...я знаю, о чем говорю. — Если это так опасно, зачем все эти люди сюда пришли? — в ответ на слова Хана мужчина громко рассмеялся. — Господин, вы знаете, сколько денег платит Исикава своим личным охранникам? — Я не спрашивал. — Скажем так, двух зарплат вам хватит на то, чтобы купить себе апартаменты в районе Каннам. — Понятно, — безучастно ответил Джисон, отворачиваясь обратно к полуголым мужчинам, — А все эти мужики - это те, кто на него уже работают? — Так и есть. — Зачем они здесь? — Господин, видите этот дом? Это баня Исикавы. Кандидата заводят в парную, где его дожидается предыдущий победитель. И там, в духоте и невыносимой влажности с закрытым окном они борются но первого нокаута. Исикава сидит в предбаннике и наблюдает за этим сквозь небольшое окно в стене. После двух побед кандидат принимается на должность его охранника, выпускается из бани, а его место занимает кто-то из этих упырей. Теперь всё встало на свои места. Охранники отдыхают здесь, чтобы набраться сил перед боем. А едят, чтобы изводить кандидатов сильнее. Бой в бане - для скорейшего исхода, ведь с закрытым на улицу окном в такой духоте невозможно вдохнуть побольше воздуха. к тому же на улице несет рыбьей трухой и жареным мясом. Очередь таяла на глазах. Слишком быстро. Словно кто-то невидимый выдергивал одного за другим, безжалостно приближая тот миг, когда его собственный номер — 137 — прозвучит как приговор. Джисон сидел, вцепившись пальцами в колени, пытаясь дышать глубже, но воздух был густым и тяжёлым, пропитанным дымом от мангала и рыбным смрадом. Каждый новый выходящий из бани был похож на предыдущего: мокрый, окровавленный, с пустыми глазами, выжимающий из себя последние капли сил, чтобы убраться из этого места. Это было похоже на конвейер, перемалывающий людей. Они как заходили туда, полными надежд и сил, а вываливались такими, словно несколько тяжелотонных машин их раскромсали и сдавили. Свое безысходное положение Джисон планировал отметить позорным побегом. Мысль о том, чтобы сейчас просто встать и уйти, была сладкой и ядовитой. Молча пройти мимо ухмыляющихся охранников, мимо равнодушного Ли, и исчезнуть в сумеречных переулках. Но за этим побегом маячило другое унижение — возвращение к Хенджину с опущенной головой, в квартиру, где жена трахалась с уродами за деньги, к жизни, где его снова пинали, как придётся. — Сто тридцать седьмой! — голос корейца в костюме прозвучал для Джисона оглушительно, перекрывая смех и шкворчание мяса. Сердце рванулось в горло, застряв там колючим комом. Он поднялся, чувствуя, как ноги онемели от ужаса а руки стали ватными и мелко затряслись. Шаг за шагом он терял не просто чувствительность своих конечностей, он терял самоуважение. С каждой секундой всё яростнее проклинал тот момент, когда заверил товарища, что годится к этой работе. Его взгляд скользнул по полуголым торсам охранников, по их сытым, довольным лицам. Они смотрели на него, как на диковинку. На свежее мясо. Мерзость. Джисон поморщился и отвернулся в сторону бани. Дверь в парную открылась, выпустив очередную порцию адского зноя и пара. И в этот миг Джисон увидел своего противника. Это был не один из тех отдохнувших «упырей». Это был кандидат. Точно такой же, как и он сам. Мужчина сидел на скамье, обхватив голову руками, его спина судорожно вздымалась. Футболка на нем была не просто мокрой — она была пропитана потом и... кровью из носа. Он едва держался. Бой с предыдущим соперником вычерпал из него всё. Удача. Джисону стало мерзко от самого себя. Это была холодная, циничная, но единственная соломинка во всем этом аду. Ему не придется драться со свежим, откормленным зверем. Его противник был так же измотан, так же напуган, так же близок к срыву. Хан переступил порог парной, и дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. Воздух ударил в лицо — густой, как кисель, обжигающий, сладковато-железный от запаха пота и крови. В крошечном окошке в стене он увидел тень самого Исикавы, наблюдателя. Воздух в бане обжигал легкие с каждым вдохом, не принося кислорода, а лишь насыщая кровь липким ужасом. Пар застилал глаза, превращая фигуру противника в размытое пятно. Джисон стоял, чувствуя, как пот ручьями уже стекает по спине под черную футболку. Не просто пот — это был страх, вытекающий из него, соленый и едкий. Противник с трудом поднял голову. Его глаза были мутными, в них читалась не злоба, а та же животная, всепоглощающая усталость. В этот момент они были зеркалами друг друга. Противник №136. Тот самый парень, что сидел рядом в очереди. Тот, у которого был мертвый брат и ответственность за детей и жену. Теперь он был не собеседником. Он был частью Паноптикона. Еще одним винтиком в системе, созданной, чтобы раздавить его, Джисона. Еще одной стеной, которую нужно было снести, чтобы вырваться на свободу. — Просто... ляг, — прохрипел №138, его глаза были остекленевшими от усталости и жары. — Я... мне нужны эти деньги. Детям... Джисон не ответил. В голове одна за другой всплывали картинки из его прошлой жизни. Холодные лица родителей, даже в гробах выглядящие так, словно смотрели на него с высокомерием и абсолютной уверенностью в его ничтожности. Испуганные глаза жены, молящей о прощении. Истерики в пустой квартиры. Попытка себя убить. Режущий глаза дым из бочки. Это всё было зря? Хан принял стойку. Его колени дрожали, но не подкосились. Он был готов бороться за что-то, что изменит его унылую не стоящую быть прожитой жизнь. В глазах сто тридцать шестого медленно потухала надежда, что противник войдет в его положение. Он без слов понял, что собеседник не был намерен сдаваться без боя. Мужчина казался массивным, как гора. С тупой злобой в глазах, он двинулся на Хана. Его кулак, размером с голову Джисона, понёсся в челюсть. Старый Джисон зажмурился бы, сжался бы от жалости и страха. Старый Джисон увидел бы в нем себя. Но тот Джисон умер в луже собственной крови, а его пепел был развеян над ржавой бочкой. Новый — увидел ту же предсказуемую дугу, что и вчера в гостиной Хенджина. Новый Джисон видел перед собой лишь препятствие. Может быть сегодня его жизнь навсегда изменится? Кулак двигался, как в замедленной съемке. Идеально точно повторял траекторию удара соседа. На секунду Джисон успел поверить в то, что сейчас находится в гостиной друга. В безопасности. Все складывалось так идеально точно, как хотел Хан, что ему вдруг вообще показалось, что всё это сон. Он не знал, хватит ли у него сил нанести ответный удар. Но он знал, что сможет сделать этот шаг. Всего один. И, возможно, этого будет достаточно, чтобы уставший, изможденный противник провалился в эту пустоту сам. Хан дождался нужного момента и сделал шаг вбок. Крошечное, почти изящное движение, которое они с Хенджином отрабатывали до седьмого пота. Шаг, который создавал возможность. Грубый кулак просвистел в воздухе, нарушив равновесие нападавшего. И в открывшиеся на мгновение ворота, в ту самую точку ниже ребер, Джисон вогнал всё: ночь боли, пот, страх, ярость. Весь свой пройденный ад. Это был не самый сильный его удар. Но он был первым, который достиг цели. И этого оказалось достаточно. Противник грузно рухнул на пол парной, пока Джисон в шоке пытался отдышаться. Он сделал свой выбор. Мог отказаться играть в эту глупую бойню в парной, мог развернуться еще на подходя к воротам, мог поддаться сопернику. Его никчемная жизнь в огромной квартире, где каждый уголок пропитан изменой жены, его конец карьеры и беспробудное пьянство не стоили того, чтобы губить будущее этого человека. Он нуждался в этой работе, нуждались дети, и смерть их отца не должна была быть напрасной. А Джисон еще пару дней назад, валяясь в луже блевоты и крови, хотел умереть. №136 не закричал от удара. Он издал странный, сдавленный звук, будто из него выпустили весь воздух, и сложился пополам, падая на мокрые доски. Джисон стоял над ним, тяжело дыша. Он чувствовал себя отвратительно. В ушах гудело от бьющегося в висках сердца. В горле стоял ком жалости и чего-то мерзкого, щекочущего трахею. Это было чувство триумфа. Дикого, животного, несправедливого и отравляющего лёгкие триумфа. Через секунду от этой мысли желудок Хана скрутило морским узлом, и его вырвало на мокрые доски рядом с лежащим противником. Судя по плачущему сто тридцать шестому и его попыткам отряхнуться, рвота попала и на него. Не выдержав этой картины и мерзкой вони, стоящей в парной, Джисона вырвало второй раз. Он успел отвернуться к окну и заблевал горячую стену напротив себя. С утра он сумел засунуть в себя два лимонных кекса и кружку кофе под пристальными угрозами Хенджина о том, что последствия удара по пустому желудку куда тяжелее и больнее, и рвать ему было не то что нечем, он дай бог сделал глоток воды за сегодняшний день. Во рту слюняво и гадко на вкус, всё тело не просто потное - с Хана течёт, как с водопада Чхонджеён, из носа сопли льются водой, в глазах стоят слёзы, в ушах пот, потно было даже между пальцами на ногах. Он чувствовал себя использованной ватной палочкой - той, что подтирают помаду, ковыряются в пупке и чистят уши. Одной и той же. От этой мысли Джисона вырвало в третий раз. Громко откашлявшись и чуть не задохнувшись, Хан разогнулся и посмотрел назад. В парной стоял он был всё ещё не один. Противник лежал на полу, не в силах подняться самому. Подойти сейчас и помочь - значит посмотреть ему в глаза. Хан не выдержит. После этой драки он уже ничего не выдержит. Его горло саднило, в носу стояла вонь рвоты, пота и рыбной тухлятины. Дышать было почти невозможно, и Джисон сделал это. Он переступил. Не через лежащего человека. Через самого себя. Через того Джисона, который пожалел бы, который увидел бы в этом человеке такую же жертву, как и он сам. Но он был больше не жертвой. Он был проблемой. И когда он поднял взгляд на смотровое окошко, ему почудилось, что за стеклом кто-то улыбнулся. Без раздумий схватившись за деревянную ручку, он распахнул дверь и глубоко вдохнул. Его голова резко закружилась от прохлады и чистоты воздуха в предбаннике. Прикрыв глаза, Хан сделал пару вздохов, стер стекающий струей со лба пот и посмотрел Исикаве в глаза. Маленькие черные глаза смотрели на Джисона с ехидством и отвращением. Оно чувствовалось в кривой улыбке и пролегающей по широкому лбу глубокой морщине. Помощник Исикавы резкими отточенными движениями поднял с пола сто тридцать шестого и проводил до двери на улицу. Добро пожаловать в мир грязных денег и рыбного смрада, Хан Джисон. — Добро пожаловать в мир взрослых, пупсик. Дверь на улицу не открылась, чтобы выпустить его. Вместо этого в неё вошёл он. Тот самый, что жарил мясо. Тот, с голым торсом, побритой головой и иероглифом на предплечье. Один из них. Он вошёл не как измождённый кандидат, а как хозяин. Воздух сгустился, наполнившись не жаром, а холодной угрозой. — Неплохо для новичка, — охранник оскалился, и его глаза были пустыми, как у акулы. — Но сейчас мы посмотрим, как ты держишь удар. Джисон почувствовал, как его недавний триумф испарился, оставив после себя пустоту и ледяной ужас. Этот человек был другой породы. Он был частью системы, которую Хан ненавидел. Не винтиком, как №136, а настоящим орудием паноптикона. Они оба прошли в парную, где жар раскрыл стоящее зловоние еще сильнее. С каждым вдохом накатывала новая волна рвоты, но Хан уверял себя, что он не проведет здесь дольше пары минут. Этот громила его здесь убьет. Первый удар пришёл так быстро, что Джисон его не увидел. Он успел только почувствовать его на своей щеке, в виске, в звоне в ушах. Он отлетел к стене, и мир поплыл. — Встань, — прорычал охранник. — Исикава смотрит. Джисон поднялся. Его тело кричало от боли, но где-то внутри, под слоем страха, тлела та самая ярость. Ярость, что горела в нём, когда он сжигал вазу. Ярость на весь этот ебаный паноптикон, на эти правила, на этих людей, которые считали его мусором. Он снова сделал тот самый шаг. Но на этот раз охранник не клюнул. Он лишь усмехнулся. — Мило. Второй удар пришёл в корпус. Джисон согнулся, пытаясь удержать воздух в лёгких. «Я не жертва», — прошипел он сам себе сквозь стиснутые зубы. «Я — проблема». И тогда он пошёл вперёд. Не уклоняясь, не пытаясь блокировать. Он принял следующий удар на плечо и, стиснув зубы от боли, вогнал свой кулак в то самое место, куда бил №136. В печень. Охранник ахнул, но не отступил. Его глаза вспыхнули яростью. — Сука! Они сошлись в центре парной, как два зверя, забывшие про технику, про тактику, помнящие только одно — нужно уничтожить друг друга. Это была уже не драка. Это была бойня. Хан не знал, сколько это длилось. Он бил и получал удары. Он падал и поднимался. Он больше не видел окошка, не чувствовал духоты. Он видел только врага. Олицетворение всего, что он ненавидел. На мгновение ему вспоминалась драка с незнакомцем-сутенером. Перед глазами представали удары этого недогладиатора, и Хан пытался повторить их на чертовом охраннике. Бил в ребра, в колени, в шею. И когда мужчина, наконец, пошатнулся, его дыхание стало прерывистым, Джисон собрал последние силы и снова попытался нанести тот удар, которому научил его Хенджин. Не самый сильный. Точный. Охранник рухнул на пол. Джисон стоял над ним, весь в крови, своей или чужой, он сам не понимал. Он тяжело дышал, его тело тряслось от перенапряжения. Дверь открылась. — Выходите, — сказал Ли. В его голосе не было ни одобрения, ни осуждения. Только констатация. — Вы приняты. Джисон шагнул из бани, и уличный воздух ударил в лицо, словно холодная вода. Он не чувствовал победы. Он чувствовал только пустоту. Ту самую пустоту, что остаётся, когда ты переступаешь через себя и понимаешь, что обратного пути нет. — Можете проследовать в коттедж и принять душ, переодеться в чистую одежду. Вам её выдадут в большом зале. Подождите, пожалуйста, окончания отбора там. Качаясь от усталости, Хану уже казалось это всё бредовым сном. Барбекю, баня, драки, какой-то якудза и люди в одинаковой форме —  всё слилось в мыльные пятна. Он неспешно кивнул помощнику, сделал пару шагов к коттеджу и бессильно рухнул на мягкую траву, пытаясь надышаться кислородом. Из глаз неконтролируемо потекли слезы, а в груди черной желчью жгла ненависть к самому себе. Он заслужил умереть в своей рвоте в коридоре. Он был так слаб и гадок, что лишил возможности заработать человека, нуждающегося в этом ради других. А Хан делал всё это только чтобы продолжать свое тупое существование. Бесцельное и убогое. Что он там говорил позавчера о новой железной жизни? Вот так она должна выглядеть? Ты предаешь, тебя предают, ты бьешь, тебя бьют. Он снова стал частью паноптикона. Джисон так много думал о нем в последнее время, что само слово отзывалось в голове пульсирующей болью. Джисон - паноптикон. Паноптикон - Джисон. Они были неразделимы. Над человеческими судьбами в этом мире — властвует ли чья-то незримая воля или лишь холодный закон? Будто длань Господня парит над миром, направляя всё живое. Его решение изменить свою жизнь, начав работать на якудза, - его собственный выбор или очерк в сценарии его судьбы? Хан хотел выйти из системы. Взять контроль над своей жизнью. Ведь паноптикон задумал всё это, чтобы он сломался? Подсунул шлюху-жену, увольнение, сутенера с кулаками. Всё было спланировано, чтобы Джисон окончательно сломался. Как собственная мать изрезала себе вены и залила кровью безупречный кафель их огромной ванной в семейном доме семьи Хан. Паноптикон хотел лишить его жизни еще тогда, когда отец избил его беременную мать ремнем из кожи крокодила. Ремнем, стоимостью две тысячи долларов. Еще один удар, и у неё случился бы выкидыш. Но он родился. Стал частью этой тупой богатой семьи, в которой все жили по правилам. Правилам, установленным паноптиконом. Система пыталась убить Джисона второй раз. Но он снова выжил. Значит ли это, что у Хана получилось обмануть паноптикон? Или всё это очередная игра наблюдателя? Мысли Хана одна за другой выстаивали стену хрустального шара вокруг его головы. Плотного, безвоздушного. В мозгах вертелись шестеренки, тщательно прокручивающие на повторе воспоминания из старой жизни. Реальность — шум за толстым стеклом, приглушённый, лишённый смысла. И вот стекло разбилось. Не треснуло даже, именно разбилось, с оглушительным хрустальным звоном, который оказался просто звуком плеска. Ледяной водопад обрушился с неба, проламывая череп изнутри, смывая в клочья паутину рефлексий. Дыхание перехватило в груди, как от удара. Мир, резкий, внезапно мокрый и до боли настоящий, ворвался внутрь. Он вздрогнул, откашлялся, и первый судорожный вдох был похож на первый в жизни. Глаза, широко раскрытые, увидели не проекции прошлого, а ясное голубое небо, ведро в чьей-то руке над ним и хмурого лысого мужчину вверх ногами. - Мне был отдан приказ разбудить тебя. - незаинтересованным тоном произнес охранник. Его действия также продиктованы чьей-то волей. Пускай винтиком паноптикона пока является Исикава или его помощник Ли, но все до единого в этом месте беспрекословно подчиняются воле высшего наблюдателя. И в этот момент, протирая глаза от попавшей воды, Джисон понял. Он не будет подчиняться чужой воле. Он обманет паноптикон, во что бы это ни стало. В доме было прохладно, кондиционер работал в каждой комнате, чисто, свежо. Ванная была на втором этаже. Кажется, всего было комнат десять. В каждой своя уборная. Джисон проверил, пуста ли первая попавшаяся спальня, закрыл за собой дверь на замок и прошел в ванную. Включил теплую воду, несмело подставил тело под лейку тропического душа. Хан прислонился лбом к прохладной кафельной плитке, позволяя воде омывать его. Нагревающиеся струи били по затылку, по плечам, по спине, смывая липкую смесь пота, рвоты, крови и чужой слюны. Вода, окрашиваясь в розоватый оттенок, утекала в слив, унося с собой частичку того ада, что остался в бане. Он глубоко вдыхал влажный воздух, наполненный запахом геля для душа с запахом сандала. Это была первая за последние дни роскошь — чистота, тишина, одиночество. Ни криков, ни хрипов, ни удушья. Только шум воды и собственное сердце, которое понемногу успокаивалось. Он провел рукой по лицу, смывая остатки кровавой маски, и впервые за долгое время посмотрел на свое отражение в запотевшем зеркале. Изможденное лицо, синяк на скуле, ссадина на губе. Но в глазах... в глазах больше не было той животной пустоты, что была после драки с сутенером. Не было и паники просящего в баре. Был тяжелый, уставший, но твердый взгляд. Он выжил. Прошел через это. И теперь у него была работа. Деньги. Цель. Мысль о том, что дальше будет проще, была, конечно, наивной. Он это понимал. Но сейчас, под струями почти что очищающей воды, он позволил себе на секунду в это поверить. Позволил крошечной, горячей капле надежды просочиться сквозь трещины в его душе. Он вытерся, надел выданную чистую одежду — простые черные штаны и лонгслив, скрывающий полученные в бою за него травмы, — и почувствовал, как что-то внутри него заново выстраивается. Не прежний Джисон, сломленный и запуганный. Другой. Тот, кто уже знает цену боли и вкус чужого страха. И, возможно, свой собственный — вкус победы.