Стереотипное мышление

Костя не был уверен, изменилось ли что-то после того поцелуя в машине. Во всяком случае, моря из берегов не вышли, небо на землю не рухнуло и мир не перевернулся с ног на голову. Точнее, один маленький мир Кости Саушкина еще как перевернулся, но какое дело всему мирозданию до одного вампира? Так что глобально не изменилось ничего, но для Костя — все. В рабочее время — идеальная дистанция, полагающаяся молодому Высшему вампиру из оперативного отдела и главе Дневного Дозора. Правда, если передавая отчеты, пальцы Кости намеренно задерживались, ловя прикосновения, а губы Завулона кривились в сдержанной усмешке… Никому этого знать не следовало. В рабочее время — идеальная дистанция. Но стоило Косте сдать смену, выйти на улицу и потянуться, как крепкая уверенная ладонь почти сразу ложилась на поясницу. Без непристойного намека, хотя Костя сам справлялся с поиском двусмысленности там, где ее нет. Нет, Завулон не намекал, ладонь лишь поддерживала и намекала окружающим, что этот молодой и перспективный вампир не свободен. И более того, занят лично Претемным. — Отвезти тебя домой? Костя кивнул, все еще не привыкнув, как тихо звучит голос Претемного без привычной властной ноты. И вообще, Завулон в кабинете и Завулон вне Дозора оказались абсолютно разными личностями. Один — властный, холодный и вальяжный, как змей. Другой — мягкий и удивительно терпеливый. Казалось бы, он должен торопить Костю, подталкивать его в нужном направлении, но Завулон ждал. Если и звал к себе, то ненавязчиво. И действительно просто ложился спать, уткнувшись лицом в макушку Кости. Это уже было известно по опыту нескольких ночей, начинающихся разговором и заканчивающихся тем, что Костя просто сворачивался клубком под боком Завулона. — А я думал… — Родители, Котя. Еще одно отличие Завулона-шефа от Завулона-не-шефа было найдено почти сразу. В офисе Костя был Константином, Саушкиным, в самом крайнем случае Костей, но за пределами Дозора он был только Котей. Он не знал, что именно подтолкнуло Завулона так его называть, но не возражал. Было в этом прозвище что-то такое домашнее и уютное, что хотелось и правда мурлыкать и подставлять голову под ласкающую руку. Поэтому Костя не возражал. Машина притормозила у подъезда Кости, как и много раз до этого, как и в тот первый раз, когда Костю трясло, как осиновый лист, в разгаре первой после блокаторов течки. Он наклонился и прижался губами к щеке Завулона, скользнул к уголку губ, накрыв ладонью пальцы, лежащие на руле. И оказался пойман в долгий поцелуй. Завулон перехватил инициативу так естественно, что Костя даже не успел ахнуть, только разжал пальцы, позволяя крепкой ладони скользнуть ему в волосы, спуститься на шею и сжать загривок. По спине побежали мурашки от того, сколько властной уверенности было в этом простом жесте, сколько собственнической жадности было в том, как Завулон кусал его губы, проводил по укусам языком, то углубляя поцелуй, то снова отступая к почти целомудренному касанию губ губами. Хотя если разобраться, ничего целомудренного в этом не было. И когда Претемный все же отстранился, прикрыв глаза и восстанавливая дыхание, Костя чувствовал, что щеки пылают, а пальцы и колени предательски дрожат. — Я… мне домой пора… До завтра? — Я с тобой поднимусь, — Завулон прокашлялся в кулак, пытаясь скрыть внезапную хрипотцу в голосе. — Ты же не думал, что я буду всю жизнь прятаться? Костя, конечно, не думал, но надеялся, что разговор с родителями состоится не так скоро. Мама еще ладно, она спокойная и даже нальет Завулону чай. И даже не отравит. Но папа… Помнится, одно подозрение, что Городецкий положил на Костю глаз, едва не навлекло на голову Антона проклятие в виде отцовской сковородки. А он, вообще-то, ни сном, ни духом. Костя доподлинно знал, что Антон с ним таскался, как с младшим глупым братишкой, который постоянно влезает в какие-то неприятности. Так что за судьбу Завулона Костя волновался. И знал, что волнуется не зря. Звонок выпустил короткую мелодичную трель под пальцем Кости. Звон прокатился эхом и замолк. В наступившей тишине подъезде Костя слышал ровное дыхание Завулона и собственное загнанное сердцебиение. И он готов поклясться, что этот заполошный стук такой громкий, что слышит его и Завулон. Все силы начиная Сумраком и заканчивая древними богами Костя заклинал, чтоб дома не оказалось отца, чтоб дверь открыла мама. Но когда дверь распахнулась, на пороге стоял отец. Лицо его моментально изменилось с приветливого на мрачное. — Геннадий, здравствуй, — Завулон криво усмехнулся, догадываясь, что его будут бить, но все еще надеясь на силу дипломатии. — Мы зайдем? — Мой сын зайдет, а ты… — голос Геннадия Саушкина приобрел опасные нотки, предвещающие скорую кровавую расправу. — Впрочем, тоже заходи. Дверь квартиры захлопнулась, отрезая все пути к отступлению. Костя почти чувствовал эти волны ярости, исходящие от отца, и готов был в случае чего начать спорить с ним. Потому что Костя уже не ребенок, имеет право голоса в собственной жизни, и Завулон его ни к чему не принуждал. И нет, он не станет как эти ведьмочки, которых Завулон менял чаще, чем успевал запомнить имена. Если, конечно, верить слухам. — А мама дома? — Дома. Иди на кухню, Костя. — Нет, я… Договорить он не успел, потому что Завулон коротко кивнул, мол, все хорошо, иди на кухню. И если до этого Костя беспокоился, то теперь он знал, что ничего не случится. Шеф никогда не выглядит таким уверенным и умиротворенным, если есть хоть малейший шанс провала. — Ты совсем сдурел, Артур? — прошипел Саушкин-старший, когда Костя скрылся в кухне. — Тебе тысяча! Тысяча лет, чтоб тебя. А ему двадцать с хвостиком. Он тебе не то что во внуки, в правнуки сгодится. Завулон, однако, даже не повел бровью, выслушав упрек. Вполне справедливый, надо сказать. Даже усмехнулся ехидно, сложив руки на груди. — А сам не хочешь вспомнить, сколько тебе лет было, когда ты Полине предложение сделал? Триста? Четыреста? А ей? Да не больше, чем Косте. — Артур. Это мой сын. Ты видел его шестнадцатилетним сопляком. — Да, — кивнул Завулон со всей серьезностью. — И еще тогда предупредил тебя, что я его подожду. — Так ты, сволочь этакая, не шутил? — голос вампира сорвался до опасного шепота. — Гена, положи, пожалуйста, зонт. Давай мы решим этот вопрос без рукоприкладства. Зонт свистнул в воздухе и замер, перехваченный рукой Завулона. Геннадий устало выдохнул и отпустил ручку зонта, проводя по лицу ладонью. — Гена, твой сын взрослый вампир и в силах сам решить, с кем строить личную жизнь. Гнев Геннадия сдулся под этим спокойным уверенным взглядом, как воздушный шарик. Осталась только усталость и странное смирение. Если Костя решил, что хочет отношений с Завулоном, пусть попробует. — Но если он после тебя приползет домой разбитым и несчастным… — Если он будет несчастен из-за меня, — лицо Завулона закаменело в маске, исполненной суровой решимости, — я буду первым, кто придет к тебе и скажет: «Бей». Гена, я знаю, какая у меня репутация. Знаю лучше, чем кто бы то ни было. И я готов поклясться, что если я хоть на секунду задумаюсь, что Костю можно пустить в расход, воспользоваться его чувствами и выкинуть, убей меня сразу. Потому что это будет значить, что это уже не я. Геннадий скользнул взглядом по жестким складкам в уголках губ, сжатых в тонкую ниточку, по сведенным бровям, по решительным глазам. И не заметил фальши. Завулон не играл, не притворялся влюбленным. Он действительно любил. И любил безумно и яростно. Геннадия это видимое спокойствие не могло обмануть, он знал, что внутри Претемного буря, сдерживаемая только ради Кости. — Ладно, иди на кухню… — махнул он рукой. — Черт с тобой. — Спасибо, Геночка, — расплылся в довольной усмешке Завулон, — я всегда знал, что мы с тобой поймем друг друга. На кухне Костя подскочил, едва Завулон появился в дверном проеме. Полина только скользнула взглядом по этой сцене и спрятала улыбку в чашке чая. — Живой я, Котя, видишь? Все хорошо, — губы Завулона коротко коснулись лба Кости, — твой отец разрешил мне ухаживать за тобой. — Я не разрешил. Я смирился, — процедил сквозь зубы Геннадий. — Геночка, милый, — Полина улыбнулась обезоруживающе. — Ну главное же, что Костя счастлив. Правда? В ласковом голосе зазвенели стальные нотки, и Завулон тихо фыркнул. Теперь стало ясно, кто на самом деле глава в этой семье. И очевидно, Геннадий главным не был. — Правда, Поля, правда, но он же… — начал было Саушкин-старший. — Главное, что Костя счастлив. Геннадий вздохнул и опустился за стол. Да, главное, что Костя счастлив, а если вдруг ему станет с Завулоном хуже, чем без него… Отец он на то и отец, чтоб делать своего сына счастливым. Даже если придется кого-нибудь придушить. Разговор имел свои результаты. Костя больше мог не прятаться и ночевать у Завулона сколько угодно. Незаметно добрая половина вещей перекочевала из комнаты в родительской квартире в квартиру Претемного. Просто Костя как-то взял сменную рубашку, а ношенную оставил в корзине для белья, а потом забыл забрать. Такая же участь настигала брюки, джинсы, футболки и свитера. Костя лежал, удобно устроив голову на плече Завулона, перебирающего его волосы пальцами, не отвлекаясь от чтения отчетов, принесенных Костей после патруля. Сосредоточенная морщинка залегла между его бровей, и Костя не мог налюбоваться. Завулон в любой своей эмоции был красив до мурашек. Злость ли это, усталость ли, тягучее сдерживаемое вожделение или теплая нежность. Костя в первую секунду замирал восторженно, скользя взглядом по хищным птичьим чертам. — Шеф… — тихо позвал он. — Артур, — уголок губ Завулона дернулся в намеке на улыбку. — Что? — не понял Костя. — Шеф я для тебя вот здесь, — он встряхнул отчетами. — А в машине, дома, на свидании, в общем не на работе, я Артур. На крайний случай Завулон. Костя кивнул и приподнялся, оставляя легкий поцелуй в уголке губ мужчины. Пальцы в волосах сжались, зрачки Завулона расширились, а с губ сорвался выдох. Отчеты отправились на тумбочку, а сам Костя оказался в жарких объятиях прижат вплотную к Завулону. Губы скользнули ниже, обвели линию челюсти, сомкнулись на мочке уха, заставляя Костю сдавленно выдохнуть, хотели было опуститься на шею. Но Завулон остановился и осторожно уронил Костю на кровать рядом с собой, прижимаясь к нему боком. — Настанет день, когда ты просто убьешь меня. — Почему? — непонимающе выдохнул Костя, но поймал взгляд Претемного и передумал спрашивать. Взгляд, полный сдерживаемого голода. Лежали молча долго. Завулон восстанавливал контроль, отвлекаясь на сухие строки отчета, а Костя слушал сбивчивое дыхание и частое сердцебиение и думал. Думал о том, что если бы Завулон знал, почему Костя не переступает эту грань, то он бы понял. Костя и сам хочет. Каждый раз, когда поцелуи становятся откровеннее, Костя готов отринуть свои принципы и сорваться в пучину желания, но останавливает его страх. Не перед Завулоном. Ему он доверяет больше, чем себе. Страх навредить Завулону. Потому что если Костя кому-то и не доверяет, то себе. — Почему ты расстался с Алексеем? Сначала Костя думал, что ослышался, но Завулон смотрел на него выжидающе. Значит действительно спросил то, что спросил. И теперь нужно было отвечать, а вот этого не хотелось. Потому что Завулон ждал честного ответа, а его Костя стыдился. И боялся, что это что-то поменяет в их отношениях. Например, что Завулону он перестанет быть интересен, если тот узнает, что Костя уже спал с Лешкой. — Ну… это долгая история? — Не беспокойся, — мягкая улыбка тронула губы Завулона, — я знаю, что вы спали. И мне все равно, кто был первым, потому что я буду последним. Так почему вы расстались? Костя даже не стал спрашивать, откуда Завулон знает, что они с Лешкой спали. Ответ очевиден. Из них двоих только один мог выдать эту информацию. И если Костя ничего такого не говорил, то значит… — Я чуть не укусил его, когда был близок, ну… — Костя покраснел ярко, как мак, и спрятал лицо в шею Завулона. — Я понял. Ты его чуть не укусил, и? Он назвал тебя монстром? Испугался? — Я и есть монстр, — приглушенно пробормотал Костя, все еще утыкаясь в шею Завулона. — То есть ты испугался себя и решил его бросить? — молчание стало Завулону самым красноречивым ответом. — И блокаторы ты по этой причине начал пить? — Угу… — пискнул Костя и робко поднял голову. Завулон смотрел на него без осуждения. Более того, в его глазах теплым золотом разлилась нежность, смешанная с сочувствием. И Костя задохнулся от нахлынувших вдруг чувств, зажмурился, стараясь сдержать непрошенные слезы. Но не смог. Губы предательски задрожали, по щекам скользнули первые соленые капли. — Глупый, ну чего ты плачешь? — выдохнул Завулон ему в ухо, притягивая к себе. — Все хорошо ведь. Ты замечательный, лучший на свете, веришь? Костя верил, потому что не верить Завулону причин не было. Но слезы все равно упрямо не останавливались и текли по щекам.