Драблы без названия

Он падал и падал вниз в кромешной тьме. Он падал вниз спиной. Он думал, что он должен чувствовать тошноту или вертолёт, но ничего не было, как и не было ощущения тела. Он даже не мог понять, с какой скоростью он падает. Падает? Или парит? Внезапно он понял, что не понимает, где он находится, как он тут оказался. Он попытался перевернуть, но что-то его удерживало в его положении, не давая развернуться. Внезапно в темноте над ним стали появляться яркие круглые всполохи, как бывает иногда, если зажмуриться в темноте. Он попытался поднять руку, чтобы коснуться их, но руку удерживала та же мягкая сила, что и его. Внезапно он оказался в длинном коридоре, который заканчивался ярким светом. Он пошел на этот свет, а потом понял, что может продолжить лететь. И тогда он полетел к свету, прочь из темноты. Он оказался в яркой белой комнате. Она была огромной. Стены, потолок и пол были выкрашены белым. Чёрным был только стол в виде буквы Г, который стоял прямо напротив входа. Он помнил этот стол. Он миллион раз сидел возле него напротив той, которую ненавидел всеми фибрами души. Она также сидела за этим столом. Волосы также собраны в жесткий пучок. Он однажды видел их распущенными, они были вьющимися. После этого его всегда удивляло, как она может собирать их так гладко. Все тот же намечающийся, но так и не появившийся, даже когда ее разнесло до 130 килограмм, второй подбородок. Все те же очки в чёрной оправе, которые она поднимала указательным пальцем, когда они сползали с переносицы. Конечно, если в этот момент она не орала в трубку на «тупого клиента» или «тупого диспетчера из очередного колл-центра. Ну или не строчила очередной «тупой иск». Она и в этот раз что-то яростно печатала на своем ноутбуке. Наверняка, жалобу на «тупые действия» «тупого гос органа», который посмел ей дать ответ, который не устроил ее на 100%. Внезапно она подняла голову: — Чё надо? Он знал, что она владеет и литературным и академический языком. Он был уверен, что сейчас в жалобе она самым своим саркастичным тоном сыпет терминами, которые госорган не знает от слова совсем. Он с наслаждением в своих мыслях употребил этот оборот, зная, как он ее бесит. — Где мы? Он спросил это автоматически, мысленно продолжая гадать, кто накосячил в этот раз, и как она этого бедолагу разносит за это. Ему нравился ее сарказм в адрес других, пока она однажды при всех не размазали его самого. После этого он начал чувствовать себя сапером, который пытается понять, не размазажет ли его, если он вот туда вот так наступит. — А ты, типа, не знаешь? — наступил таки. Он молча смотрел на нее. Внезапно он увидел стул рядом с ее столом. Тот самый, самый жесткий в офисе. Он сел, как это было миллион раз раньше и огляделся, стараясь не шевелится, так как где-то под обивкой торчала скоба, которая уже не одного человека вынужила попрощаться с брюками или юбкой. Комната была размером с ее офис и такая же пустая. — Я умер? — вот он и озвучил то, что его пугало с того момента, как он отключился прямо во время операции по созданию артериовенозного шунта. Он был уверен, что она не только знает, что такое артериовенозный шунт, но и может рассказать, как он довел себя до этой операции. Она не ответила, а продолжала смотреть на него насмешливо. — Ты же тоже в раю. А помнишь, ты всегда говорила, что рай выдумали властьимущие, чтобы бедные спокойнее относились к своей участи, пока священослужители жили на всю катушку. — Тебя врачи по голове ударили вместо анестезии? Какой, блядь, рай? Рая не существует, - она снова орала на «тупого него». На самом деле она не орала, просто умела повысить градус презрения в своем голосе так, что лучше бы уже орала. — А это что же? — он постарался не повысить голос, потому что знал, это заставит ее успокоиться, и она будет отвечать конструктивно, а не называть его «тупым». На самом деле она никого не называла «тупым», это за нее делали саркастические слова, которыми она начинала сыпать, как только решала, что кто-то пытался оспорить истину. — Твоё угасающее сознание. А я тут, потому что ты подсознательно воспринимал меня, как рационального спасителя. Твой мозг сейчас пытается тебя спасти. — Рай существует. Когда я умру окончательно, ну, если я умру, то я в него и попаду. А пока я вижу сон. — Ты умрёшь в любом случае. Я тебе говорила уже. — И попаду в рай. — Ну-ну. Продолжай надеяться. Только после смерти ничего нет. Мозг перестанет функционировать. Ты отключишься, как при засыпании. И все. Труп сожгут, или он сам разложится. Cinis ad cinerem pulvis ad pulverem. — Что это значит? Она посмотрела ему в глаза своим фирменным взглядом, будто вынимала его душу, и сказала безэмоционально. — Разряд. — Что? — его жёстко тряхануло, как будто он тронул что-то металлическое. А она продолжила равнодушно. — Еще. — Подожди! — заорал он ей в лицо, которое нависало над ним, как голова чеширского кота, в абсолютной темноте. — Он приходит в себя. Это уже сказал реаниматолог, который был тут с начала операции. Белая комната исчезла. Она тоже.