На плёнке фотоаппарата

До съемки осталось несколько минут. В студии было слишком светло. Неуютно. Свет лежал пятнами, лампы гудели, а работники пытались во всю настроить оборудование перекрикивая самих себя. Взгляд опустился на пустой стул, на нетронутый кофе, который кто-то принёс, так и оставив его остывать. Саша никогда не просил его приходить раньше. Илья всегда сам знал, когда надо прийти. А сейчас забыл. Или просто не хочет. Это в любом случае сейчас не важно. Это было его работой. Когда Яцкевич находился в студии всё становилось на свои места. Голоса стихали, воздух свежел, а свет ложился ровнее. Это было его работой. Но ежедневные съёмки лишь сильнее выматывали, изнемогали. С каждым разом Илья приходил всё позднее и позднее. Саша не скучал. Это не было тоской. Но вместе с этим, Ермолаев каждый раз забывает ради чего всё это делает. Нет, не ради процесса, не ради остаточной картинки. Он снимал ради него. Саша всегда знал: Он не снимает ради красивой картинки. Съёмка всегда становилась чем-то большим с ним. Нахождение Ильи в кадре было намного интимнее любых порнофильмов. Это больше чем вдохновение. Больше чем близость, прикосновения и разговоры. Больше чем «красивый» или «интересный». Эти слова были бы слишком простыми. Особое чувство которое нельзя описать. Илья никогда не мешал, не смотрел нарочно в объектив. Он просто существовал в четырёх стенах рядом. Его никогда не приходилось просить. Никогда не приходилось говорить «встань сюда» или «поверни голову». Он уже стоит. Он уже повернул голову. Он просто существует в кадре и этого достаточно, чтобы поставить точку. С ним не хотелось говорить, всё что он мог почувствовать, он чувствовал через объектив камеры. Крики не прекращались. Свет продолжал отвратительно лежать. Воздух в павильоне стал слишком густым. Он так и не пришёл. Ермолаев вышел. Ветер неприятно окутал лицо. Пыль поднялась с асфальта задевая оголённые участки тела. На улице было пусто. Только деревья измученно пошатывались. Саша не искал его. Вовсе нет. Он уже знал где находится Яцкевич. Всё это не впервые. — Ты знаешь, что тебя ищут? Илья молчит. Он не дёргается, не смотрит на Ермолаева. Он продолжает стоять. Не пытается начать диалог или заполнить тишину монологом. Он просто рядом, а это уже дорого. Саша не смотрел на него. Он просто отмечал как его руки свободно висят вдоль тела. Как ветер цепляется за края футболки. Как волосы небрежно падают на лоб. Он наблюдал, прямо как на съёмке. Наблюдал за ним, будто в объектив камеры. И это мучительно. Смотреть, не имея возможности запечатлеть момент. Но и это было бессмысленно. Каждый момент уже отпечатался под кожей у Ермолаева. Может именно поэтому он никогда не пытается завести диалог. Не хочет терять эту хрупкую живопись ради картинки. Слова только мешали бы. Они тяжёлые. Небольшая тучка попытки быть понятым. А это ни к чему. Здесь и так всё понятно - без слов. Без подсказок. Если приблизиться хоть на шаг - весь ракурс изменится. Возможно, станет лучше. Возможно, не получится ни единой хорошей фотографии. А вместе с ними исчезнут эти чувства. Изменится кадр, который давно живёт в голове, станет не таким красочным. Не живым. Саша не хотел ничего менять. Не хотел разрушать. И кажется, Илью тоже всё устраивало. Не приближаться, не трогать, не разговаривать. Просто наблюдать друг за другом. Оставаться рядом без слов. Это было теплее любого объектива. Ермолаеву уже давно было пора достать камеру. Но иногда вживую всё выглядит намного лучше. Илья сдвинулся — почти незаметно, лишь вес перенёс с ноги на ногу. И начал трепетно поправлять смятый костюм. Ермолаев не шелохнулся. Наблюдал. — Пойдём. Саша молчит.