Часть 1
8 июля 2025 г., 08:39
Это мой долг. Напоминает он себе, сидя на краю чужой кровати, одетый по такому случаю в традиционное красное одеяние, и ждет, когда его новоиспеченный супруг снимет вуаль, которая не позволяет ему видеть ничего, кроме красного. Он напуган, он даже в ужасе, потому что знает, чего от него ждут люди. Он знает о своем долге перед своим кланом и перед своим мужем.
Это также долг альфы. Это не брак по любви, к которому привыкли Лани. Возможно, это из-за слухов о том, что последний глава ордена Лань покончил с собой, выбрав любовь. Долг, который, вероятно, больше ложится на плечи его мужа, чем на его собственные.
И даже после всего этого он не может сказать, сожалеет ли о случившемся. Для него это был лучший вариант. После того, как у него проявился второй пол, и его родители были явно разочарованы тем, что он не подходит на роль наследника, хотя у него были хорошие навыки самосовершенствования, он понял, в чём его истинное предназначение. Он выйдет замуж за представителя другого клана, который находится на том же уровне, что и он сам. Если бы Лань Сичэнь не сделал предложение, он, вероятно, был бы сейчас в другой ордене, в постели другого мужчины.
Как омега — и тот, кого готовили стать наследником клана, — он больше не мог позволить себе разочаровывать своих близких. Он не хотел слышать, как мать говорит ему, что он ничего не сможет сделать для ордена. Не хотел видеть глаза отца, когда умолял его продолжать тренировки, а он отвечал, что это пустая трата времени. Он не смог бы этого вынести. Тем не менее, это не та ситуация, о которой он сожалеет. Ему предоставили возможность выбора, и он сделал свой выбор. Не то чтобы другие варианты были лучше. Это не так. Но, по крайней мере, они не выбирали за него.
В глубине души он верит, что Лань Сичэнь испытывает те же чувства — в какой-то момент. Как у альфы, у него было больше возможностей и больше времени. И он тоже сделал свой выбор — он выбрал его.
Когда дверь открылась, он замер. Это была их первая ночь, и ему предстояло быть помеченным и связанным со своим альфой. Он не верил, что Лань Сичэнь был похож на альф из страшных историй, которые он слышал, когда его сестра готовилась к проявлению второго пола. Он немного знал Лань Сичэня. Лань Сичэнь некоторое время ухаживал за ним, и он действительно надеялся, что это настоящий Лань Сичэнь, а не видимость, чтобы заставить его доверять ему. Но, прежде всего, он знает Лань Сичэня с самого детства, и какая-то часть его была уверена, что в целом он не жестокий человек. Не говоря уже о том, что он является альфой.
Скорее всего, его феромоны выдают его тревогу, и альфа понимает это. Цзян Чэн ощущает аромат магнолий на кончике своего носа, и он не в силах контролировать этот запах, даже когда активно пытается подавить его. Это единственное, чего он не может сделать. Сколько бы его ни учили паучихи его матери — и сколько бы ни демонстрировали своё отвращение к его запаху — он всё равно не может контролировать свои эмоции с помощью феромонов. Это его смущает.
Он втягивает воздух, когда с его лица снимают вуаль, и напрягается. Ему требуется несколько секунд, чтобы сфокусировать зрение и перестать видеть всё в красном цвете. Он замечает обычную тёплую улыбку Лань Сичэня, и на мгновение рациональная часть его существа чувствует себя глупо из-за того, что опасается альфы.
— Всё в порядке, Ваньинь, — шепчет альфа, склоняясь к его лицу слишком близко.
Он верит ему, ведь почему бы и нет? Феромоны Лань Сичэня действуют на него успокаивающе. В комнате витает цветочный аромат гиацинтов. Лань Сичэнь слегка присаживается, чтобы быть на уровне глаз Цзян Чэна, но не прикасается к нему, лишь приподнимает вуаль и смотрит ему в глаза.
Красное одеяние удивительно идет ему. Цзян Чэн никогда не видел его в одежде других цветов, кроме белого и нескольких светлых оттенков синего. Во время свадьбы он не имел возможности как следует рассмотреть его из-за вуали. Он постоянно чувствовал себя неловко в своих свадебных одеждах, так как не был знаком ни с цветом, ни с тканью. Но почему-то Лань Сичэнь кажется таким красивым, что никто не может поверить, что он всегда одевается именно так.
Цзян Чэн ждет, пока Лань Сичэнь сделает первый шаг. Хотя он и слышит стук своего сердца в ушах — и боится, что Лань Сичэнь тоже может его услышать, — он остается на своем месте. Ждет, как учил его отец, как должен омега вести себя в присутствии альфы.
— Не заставляй себя, Ваньинь, — снова говорит Лань Сичэнь. — Мы не обязаны ничего делать сегодня вечером, если ты не готов.
Но Цзян Чэн не ребенок. Как и Лань Сичэнь. Они оба знают, чего ждут от них старейшины в эту ночь. Это то, что должно быть сделано, и они не смогут скрыть, если не сделают этого.
В конце концов, Лань Сичэнь поднимает вуаль с головы омеги и садится рядом с ним на кровать. Цзян Чэн наблюдает, как тот играет с тканью покрывала своими руками. Длинные и тонкие пальцы выводят на ней беспорядочные узоры. Красная вуаль делает его пальцы более изящными и бледными. Цзян Чэн был немного заворожен этим.
— Если честно, я тоже нервничаю, — признался он, — Я понимаю, что это не идеально. Вот почему я не хочу, чтобы ты… — он на секунду замолчал. — Я не хочу, чтобы мы сегодня перенапрягались.
Цзян Чэн кивнул. Он знал, что Лань Сичэнь от этого не в восторге. Вполне логично, что он не в восторге. Лани женятся только по любви. Он не думает, что Лань Сичэнь любит его. И это нормально. По крайней мере, пока что Лань Сичэнь был лучшим альфой, за которой он мог выйти замуж.
Единственное, что не выходит у него из головы, это как они собираются скрыть тот факт, что у них не было первой брачной ночи, даже если он рад, что ему не придется этого делать. Он еще больше боится, что слухи о том, что он не выполняет свои обязанности, дойдут до ушей его родителей. Он слишком боится разочаровать их.
Но, в конце концов, он соглашается. И Лань Сичэнь выглядит счастливым — или, может быть, это его обычная улыбка, но в другом свете.
Они решают спать в одной постели. Кажется неправильным, когда Лань Сичэнь извиняется за это. Он не должен. Он делает больше, чем Цзян Чэн ожидал получить в ту ночь. Лань Сичэнь дал ему время, даже больше, чем было необходимо, чтобы подготовиться к жизни, которая его ожидает. К жизни, которой, как все ожидают, он будет жить до конца своих дней. И он считает, что это больше, чем он заслуживал, потому что у него было достаточно времени с тех пор, как проявился его второй пол.
Возможно, это из-за холода, другого шелка на его одежде, незнакомой кровати или мужчины рядом с ним, но он не может заставить себя заснуть. Его сердце бьется учащенно и громко. Он настороженно относится ко всему окружающему, потому что находится в незнакомом месте. И он ничего не может с этим поделать, даже несмотря на то, что альфа, лежащий рядом с ним, был добр к нему. Возможно, именно чувство вины мешает ему спать, в то время как Лань Сичэнь, кажется, давно заснул. Его дыхание звучит спокойно и безмятежно, равномерное на каждом вдохе. Как будто его ничего не беспокоит в том, что он делит постель с омегой, которого едва знает, даже после того, как он ухаживал за ним.
Когда взошло солнце, омега все еще не мог уснуть. Он пытался, но безуспешно. Но благодаря тому, что он узнал, он освобожден от правила просыпаться в пять утра после первой ночи. У него есть время, по крайней мере, отдохнуть на кровати, прежде чем предстать перед старейшинами своего мужа. Это дает ему время подумать о том, что он должен сказать, если кто-нибудь спросит его о чем-либо, связанном с этим. Лгать запрещено, но в этом случае ему — им — придется нарушить и это правило.
Он чувствует, что Лань Сичэнь просыпается, и изо всех сил пытается притвориться, что спит. Некоторое время он слышит, как кто-то собирается, а затем — как открывается и закрывается дверь. Цзян Чэн не шевелится. Он остается на своем месте на кровати, понимая, что даже если бы захотел встать, то не смог бы ничего сделать в чужой комнате. И от того, что он был совершенно один в холодной комнате, сон накатил на него, как приливная волна. Он помнит только, что был полностью укрыт одеялом, прежде чем — наконец — заснул.
***
— Ваньинь. Он слышит тихий голос, зовущий его, пытаясь рассеять туман своего сна. — Нам нужно собраться, если мы не хотим опоздать. Теплая рука нежно убирает волосы с его лица, а в воздухе витает сильный и сладкий аромат гиацинтов. Это успокаивает. От этого ему хочется снова заснуть. Он никогда еще не ощущал такого яркого аромата гиацинтов. Возможно, он все еще спит. — Ваньинь, — снова тихий голос. — Я могу отвести тебя обратно в ханьши после собрания, чтобы ты мог еще немного поспать. Но сейчас мне нужно, чтобы ты встал. Они ждут нас. Он качает головой. Он не помнит, чтобы у него были какие-то собрания. Его отец не разрешал ему участвовать ни в одном из них, так как было известно, что он омега. Единственные собрания, на которые он ходил, были те, на которых ему приходилось обсуждать своих поклонников. И он даже не принимал в этом особого участия, потому что его мать не одобряла многого из того, что происходило. Но его разум все еще пытается бороться с желанием остаться в теплой постели. Когда он пытается открыть глаза, его веки тяжелеют, хотя он уже почти проснулся. Он чувствует присутствие другого человека в комнате. Его рука на его волосах. Его феромоны наполняли все вокруг, только усиливая сонливость. Было по-настоящему спокойно, запах гиацинтов расслаблял его. Он услышал смешок, когда прижался носом к руке. Удовлетворенный вздох. — Ваньинь, — снова позвал его успокаивающий голос, — пожалуйста, проснись. Он медленно моргнул. Все еще немного сонный, его зрение было затуманено. Мужчина в белом, стоявший перед ним, улыбался и гладил его по волосам. Ему потребовалось две минуты, чтобы все осмыслить. Лань Сичэнь, его муж — его альфа — уже некоторое время пытался разбудить его, но он не реагировал должным образом. Он должен был проснуться в тот момент, когда Лань Сичэнь попросил его об этом. — Ты хорошо спал? Цзян Чэн резко встал и почувствовал смущение. Его родители были бы разочарованы, если бы узнали об этом. — Да, мне жаль, что я не проснулся раньше. Лань Сичэнь все еще держал руку в воздухе. — Все в порядке. В конце концов, это была твоя первая ночь здесь. Я рад, что тебе удалось немного поспать. Омега просто кивнул. Он не знал, когда заснул, но отдохнул лучше, чем ожидал. Ему кажется, что проспал меньше пяти часов, но он не чувствовал себя таким уставшим. В какой-то момент он привык спать мало. — Я принес тебе кое-что перекусить, прежде чем мы отправимся к старейшинам, — объяснил альфа. — В ванной для тебя есть теплая вода. Мы уйдем, когда ты будешь готов. Цзян Чэн снова кивнул и поблагодарил его. Он поспешил сделать все, что мог, — от быстрого принятия ванны до еды. Лань Сичэнь не сказал ничего, что могло бы заставить его поверить, что он медлит, но и рисковать не стал. Альфа сидел за своим столом, писал письма и просматривал корреспонденцию. Он казался спокойным — изящным — с нейтральным выражением лица, поскольку ничто не могло его потревожить. Он всегда думал, что Лань Сичэнь в своих белых одеждах похож на божество. Когда он объявил, что готов, Лань Сичэнь снова улыбнулся ему. Он встал со своего места и направился к омеге. — Есть кое-что, что мы должны сделать, если не хотим, чтобы нас поймали, — начал он. — Чтобы заставить их поверить, что мы выполняем свои обязанности. — Что именно? — спросил омега, склонив голову набок. Часть его знала, что последует дальше, но он все же спросил, надеясь на другой ответ. — Нам придется солгать, — признался он с грустной улыбкой. Цзян Чэн знает, что не лгать — одно из самых важных правил для Ланей. И он чувствует себя виноватым из-за того, что Лань Сичэню приходится лгать. Если бы он был готов прошлой ночью, им не пришлось бы лгать. Они бы сделали то, что должны были, что должен был сделать он, что должен был сделать омега. Прошлой ночью он знал о таком исходе, но почему-то то, что Лань Сичэнь предложил это первым, заставило его почувствовать угрызения совести. — Мне жаль, — это было единственное, что он мог сказать. — Нет, Ваньинь, все в порядке, — Лань Сичэнь попытался успокоить его. — Это лишь полуправда, ведь мы собираемся выполнить то, о чем они нас просили. Мы просто потратим чуть больше времени. Лань Сичэнь приподнял подбородок и тепло улыбнулся ему. Как будто говоря, что все будет хорошо. И Цзян Чэн поверил ему, как и прошлой ночью. Альфа притянул его ближе и начал обнюхивать. Сначала Цзян Чэн напрягся, но затем расслабился. Аромат гиацинтов был сильнее, чем раньше, и он почти опьянел. Его мышцы таяли, и он наклонился навстречу объятиям. Это было приятно, феромоны были спокойными и мягкими. С тех пор как он стал омегой, он ощущал только альфа-феромоны, которые демонстрировали доминирование, заставляя его чувствовать себя неполноценным. Это не было похоже ни на что из перечисленного, напротив, он чувствовал себя в безопасности. Он почувствовал, как чужая рука коснулась его волос, но не обратил на это особого внимания. Вероятно, альфа просто хотел, чтобы его запах распространялся повсюду, чтобы никто не мог задавать вопросов. Рациональная часть омеги была удивлена тем, как Лань Сичэнь умеет вводить всех в заблуждение, заставляя думать, что они теперь связаны. Его запах — его метка — производит такой же внешний эффект, как если бы они спали вместе, вот почему это такое оскорбление — чувствовать запах от кого-то, кто не является твоим партнером. Он был идеальным омегой, каким его ожидали увидеть родители, и он это знал. Когда альфа отошел на некоторое расстояние, Цзян Чэн понял, что все закончилось. Он хотел, чтобы это мгновение продлилось еще немного. Цзян Чэн почувствовал, как его волосы рассыпались по плечам. Всего несколько мгновений назад все было не так. Когда он вышел из ванной, волосы у него были завязаны. — Так никто не сможет увидеть твою шею. — Это было единственное объяснение, которое дал ему Лань Сичэнь. Это было единственное, что ему нужно было понять. Если бы кто-нибудь увидел его шею, то увидел бы, что на ней нет никаких отметин. В полном молчании они покинули ханьши. Лань Сичэнь держал его за руки всю дорогу до комнаты, где должна была состояться встреча. Он также был единственным, кто вел все разговоры во время встречи — Цзян Чэн просто смотрел в пол. Старейшины казались довольными. Они ничего не заподозрили. И даже если он был рад, что его не поймали, это казалось неправильным. Как будто он не заслуживал всех тех теплых улыбок и комплиментов, которые получал, поскольку теперь был их частью. Он не смог сделать то единственное, чего все от него ждали, и все же все относились к нему с такой добротой. Ему стало плохо. Он не заслуживал такого тепла, к которому не привык. Разговор продолжался не более часа. Лань Сичэнь попрощался с ними, и все остальные отпустили их. Они сказали что-то о том, что ему нужно отдохнуть после вчерашней ночи. И это подразумевало то, что они ожидали услышать достаточно скоро. Наследник. Это не было неожиданностью. Он прекрасно понимал, в чем заключается его долг. Они даже не казались грубыми, когда говорили об этом, наоборот, это звучало приятнее, чем в тот раз, когда его мать сказала ему об этом. Его мать сказала это так, словно это была тяжелая работа, которую нужно было выполнить. Старейшины Лань сказали это так, словно были рады услышать об этом, почти счастливы. Старейшины не выражали столько эмоций, но он мог это почувствовать. И все же его сердце ухнуло вниз, в желудок. Вернувшись в ханьши, Лань Сичэнь сказал ему, что он может снова лечь спать. Он все еще пах феромонами альфы. Даже если на сердце у него было тяжело, а в животе бурлило — ему было знакомо это чувство, и он не смог бы снова заснуть, — он заснул. Запах гиацинтов действовал на него так, словно убаюкивал. Он заснул, слыша звук, с которым чернила водят по бумаге. И он не знал, было ли это его воображением, но, прежде чем усталость окончательно сморила его, он услышал тихое жужжание, похожее на колыбельную.***
Не то чтобы следующие недели — и месяцы — были другими, Лань Сичэнь по-прежнему относился к нему с уважением и добротой. Он ни к чему его не принуждал, и почему-то от этого становилось только еще хуже. Значит ли это, что теперь он должен сделать первый шаг? Не то чтобы он был готов, пока нет, но мысль об этом заставляла его чувствовать себя неловко. Или это Лань Сичэнь не хочет ничего делать? Это казалось самым логичным ответом. В конце концов, последнее слово в их браке оставалось за Лань Сичэнем, альфой. Но со временем это вошло в привычку. Лань Сичэнь всегда просыпался раньше, чем омега. В первые дни Цзян Чэн все еще привыкал, и у него были некоторые проблемы со сном по ночам, но позже это стало происходить просто потому, что пять утра было для него слишком рано. И Лань Сичэнь просто позволял ему поспать. Он просыпался только через час, иногда меньше, и собирался завтракать с альфой. Самое большее, что мог сделать Цзян Чэн —это убрать и отнести посуду обратно на кухню. Лань Сичэнь даже не просил его об этом. Он вообще ни о чем его не просил. Что касается Цзян Чэна, то, проведя весь день в ханьши, он вообще ничего не делал, кроме того, что чувствовал себя бесполезным, ему стало скучно. До того, как покинуть Пристань Лотоса, он всегда делал что-то для улучшения своих навыков самосовершенствования и помогал всем, чем мог, стараясь сделать своих родителей счастливыми — за исключением последних двух месяцев, когда единственное, что он делал, это учился быть лучшим супругом и омегой. Он наблюдал, как Лань Сичэнь выполняет работу главы ордена— отвечает на переписку, обучает учеников и ходит на собрания, — оставаясь там. В ханьши. Большую часть времени Лань Сичэнь обедал вместе с Цзян Чэном, просто составляя ему компанию, иногда ведя какие-то банальные разговоры, иногда в полной тишине, как того требуют правила. Все это почему-то кажется ему неправильным, но он не может этого изменить, потому что не знает, как и должен ли он это делать. Единственный пример брака, который у него есть, — это его родители, и единственное, что он знает наверняка, — это то, что он не хочет закончить так же, как они. Повторять за ними — неподходящий выбор. Он тоже не хочет этого для Лань Сичэня. Другое дело, что Лань Сичэня, похоже, устраивает то, как они живут, и Цзян Чэн не может сказать, что удивлен, в конце концов, зачем альфе принуждать их к настоящему браку, если это не по любви? Какая-то часть его продолжает твердить ему, что он должен служить своему альфе. Вот почему он чувствует себя так неуютно. Лань Сичэнь никогда ни о чем его не просил, и это полная противоположность тому, что говорила ему мать о женитьбе. Когда он выполняет небольшую работу по дому, например, относит тарелки с едой на кухню, он получает благодарность от альфы. Никто не говорил ему, что так будет. От его матери — а иногда и от отца — до паучих, они всегда давали понять, что он всего лишь омега, и все, что он делал, делает и будет делать, всегда воспринималось как должное. Ему было — и до сих пор остается — трудно привыкнуть к тому, что Лань Сичэнь оказался не таким, каким его хотели видеть. Цзян Чэн искренне верил, что все альфы, у которых не будет шанса жениться по любви, похожи на его отца. И он был готов к этому. Он был готов сделать все, что в его силах, чтобы их брак был счастливым, даже если его не будут любить. Он хочет, чтобы люди, которых он любит, гордились этим, чтобы его альфа гордился тем, что он является его омегой. Но он не знает, как двигаться дальше. Но он и представить себе не мог, что Лань Сичэнь будет так хорошо к нему относиться. Было три особых момента, когда Цзян Чэн почувствовал, что они по-настоящему женаты. Первый произошел после того, как он упомянул, что ему уже давно не разрешали тренироваться. Все говорили ему, что это не потому, что он омега, а скорее потому, что он скоро выйдет замуж и у него не должно остаться ни травм, ни шрамов. Услышав это, Лань Сичэнь на мгновение казался расстроенным, но тут же на его лице снова появилась обычная улыбка. Он спросил омегу, не хочет ли тот потренироваться с ним на следующий день. Цзян Чэн искренне верил, что он просто предложил это из жалости к нему, поскольку все знают, что омега не могут быть настолько хороши в самосовершенствовании — они не должны этого делать, это не их дело. Но для него было огромным сюрпризом, когда на следующий день Лань Сичэнь напомнил ему об их тренировках. И Цзян Чэн был шокирован, а также очень рад, что Лань Сичэнь не из тех людей, которые дают пустые обещания. В этой тренировке не было ничего необычного. Он позаимствовал меч у альфы, и они тренировались в саду, который находится за ханьши. Лань Сичэнь научил его технике Лань, и Цзян Чэн проделал то же самое. Впервые за несколько месяцев, прожитых в Облачных Глубинах, он почувствовал себя измученным. Знакомая тяжесть меча в руках, а также звук лязгающего металла вызвали у него ностальгию по тем временам, когда он верил, что станет наследником. В тот день его похвалили за мастерство. Лань Сичэнь не мог лгать, поэтому он чувствовал себя крайне неловко из-за того, что глава клана так хвалил его. Он был по-настоящему счастлив, и прежде чем он смог попросить о другом времени для совместной тренировки, Лань Сичэнь уже сказал ему, что они сделают это снова на следующей неделе. Альфа сдержал свое слово, и каждую неделю они тренировались вместе в саду за ханьши. Во-вторых, в Гусу уже стояла зима, а когда они поженились, была еще весна. Ночью, когда даже три дополнительных одеяла не защитили его от холода, он дрожал и стискивал зубы. Должно быть, Лань Сичэнь проснулся из-за этого. Он предложил принести еще одеял, но Цзян Чэн больше не хотел никого беспокоить. Хватит с него грустных улыбок каждый раз, когда кто-то спрашивал его о хороших новостях, а ему приходилось все отрицать. Он и так уже многое получал от них, и было чудом, что его родители до сих пор не прислали ему ни одного письма с просьбой об этом. Он хотел быть не такой обузой, если бы мог. Он привык бы к холодным зимам, он должен. Он услышал приглушенное: «Тогда извини меня» после того, как снова отклонил предложение принести еще одеял, прежде чем почувствовал знакомые объятия, сопровождаемые ароматом гиацинтов. Цзян Чэн почувствовал, что его лицо начинает гореть, безуспешно пытаясь вырваться. Какая-то часть его кричала, что он не должен мириться с этим, если хочет, чтобы все шло так хорошо, как шло до сих пор. Его зрение различало только белые одежды, в которых альфа спал. Но было тепло. Несколько минут он пытался бороться с этим, но в конце концов позволил сильным рукам Лань Сичэня обнять себя. По крайней мере, больше не было холодно. Он мог бы разобраться со всем на следующий день. В ту ночь он беспокоился только о том, как бы не замерзнуть насмерть. — Надеюсь, этого достаточно, — сказал Лань Сичэнь. — Пожалуйста, постарайся уснуть, Ваньинь. Завтра я принесу тебе одежду потеплее. После этого Цзян Чэн заснул, чувствуя, что его сердце бьется часто и громко, и, вероятно, Лань Сичэнь знал об этом. На следующий день Лань Сичэнь действительно купил ему одежду потеплее. Третий раз был после того, как они закончили один из самых тяжелых совместных дней тренировок. С самого начала Лань Сичэнь показал ему, что в первый раз он не использовал весь свой потенциал, поэтому чем больше они тренировались вместе, тем большего требовал от него альфа. И Цзян Чэн не жаловался на это. Он был счастлив. Лань Сичэнь не испытывал страха или отвращения при мысли о том, что Цзян Чэн не такой хрупкий, каким должен быть омега. Он даже поощрял Цзян Чэна становиться сильнее. Приняв ванну и надев ночную рубашку, он безуспешно пытался расчесать волосы. Он устал и никак не мог распутать спутанные волосы. Лань Сичэнь заметил это и снова предложил свою помощь. Цзян Чэн даже не успел сказать «нет», как альфа уже выхватил гребень из его рук и начал расчесывать черные пряди. Он был осторожен, стараясь не дергать за волосы слишком сильно, чтобы не навредить омеге. Это было очень интимно, даже несмотря на то, что Цзян Чэн был готов заснуть в любую минуту, у него все равно хватало сил стесняться. Лань Сичэнь напевал что-то себе под нос и улыбался. В последний раз, когда кто-то делал ему такое, была его сестра в ночь перед его свадьбой, а еще раньше так делали, когда он был еще ребенком. Когда Лань Сичэнь закончил, он заплел омеге косу и велел ему лечь спать. Цзян Чэн просто подчинился, чувствуя себя слишком ошеломленным, чтобы должным образом осмыслить все, что произошло. И это удивило его, когда он сказал, что тот раз был не последним. Он знает, что эти три инцидента могли быть — и в основном так и есть — всего лишь проявлением бесконечной доброты Лань Сичэня, которую он проявлял к нему с самого начала. Он знает, что Лань Сичэнь женился на нем из чувства долга и ничего больше. Он думал, что делает то же самое, но теперь на душе у него неспокойно каждый раз, когда они тренируются вместе, или когда альфа предлагает причесать омегу после долгого и утомительного дня. Цзян Чэн ничего не может с собой поделать. Ему стыдно за то, что он возлагал большие надежды только потому, что Лань Сичэнь — хороший человек.***
После того, как Цзян Чэн начал осознавать свои чувства к альфе, он пытался отдалиться ради своего же блага. В глубине души он с самого начала знал, почему выбрал Лань Сичэня. Он был так счастлив, что старший тоже выбрал его, и радуется этому даже сейчас, когда все еще нервничает из-за того, что является пожизненным партнером альфы. Но иметь представление об этом — совсем не то же самое, что принять это. Это была тяжелая пилюля, которую он проглотил, как самое горькое лекарство, которое он когда-либо пробовал. Это заняло у него много времени, и теперь он делает все, что в его силах, чтобы не допустить ошибки. Он увидел, что может сделать с человеком любовь к кому-то, кто явно никогда не ответит взаимностью на эти чувства. Его мать была для него самым ярким примером. Он твердо решил не заставлять себя жить такой жизнью — он также не может поступить так с альфой. Лань Сичэнь не полюбит его, потому что как он мог полюбить? Так что для него лучше всего справиться со своими чувствами, ведь они будут вместе всю оставшуюся жизнь. Сначала он начал отказываться от тренировок с альфой, каждый раз находя отговорки и даже проводя больше времени со старейшинами, которые говорили только о наследнике и о том, что Цзян Чэну следует обратиться к целителю. Лань Сичэнь казался разочарованным, а может, это было только его воображение. То же самое было и в прошлый раз, когда Лань Сичэнь вызвался причесать омегу после конференции. Это был первый раз, когда Цзян Чэн предстал перед всеми, как супруг Лань, а также первый раз почти за год, когда он увидел своих родителей, братьев и сестер. Все эти события истощили его морально и физически. Он знал, что намерения Лань Сичэня, как всегда, были благими, но все равно отказался. И ему потребовалось много дополнительного времени, чтобы привести в порядок прическу, прежде чем лечь спать, настолько он был уставшим. Альфа просто смотрел на него с другого конца комнаты, выглядя почти разочарованным. Цзян Чэн таким образом держался на расстоянии. Казалось, что ничего не изменилось, но в то же время изменилось все. Они спали на одной кровати, но Цзян Чэн держался на краю. Они продолжали есть почти все время вместе — если у Лань Сичэня не было неотложных дел, связанных с делами ордена. И они, как всегда, были приветливы друг с другом. Омега думал, что все в порядке. Его чувства не изменились, но, по крайней мере, он верил, что они не становились сильнее. Его это устраивает, он знает, что с этого момента ему предстоит многое сделать, но он пытается собраться с мыслями. И он близок к этому. Ему и в голову не приходило, что его муж был расстроен переменами. Он не мог представить, что это возможно, поскольку все еще вел себя так, как должен вести себя хороший омега. Однажды вечером альфа спросил его, не хочет ли он потренироваться вместе, поскольку они давно этого не делали, и Цзян Чэн вежливо отклонил приглашение — в очередной раз. — Ваньинь, я чем-то расстроил тебя? — спросил альфа, глядя прямо в деревянный пол ханьши. — Скажи мне, чтобы я мог это исправить. Цзян Чэн нахмурился. Лань Сичэнь был самым добрым человеком, которого он когда-либо встречал. Что он имел в виду, говоря, что расстроил его? — Я не понимаю. Ты ничего не сделал. — Тогда почему… — он сделал паузу, — почему ты продолжаешь отталкивать меня? Я думал, мы были… Омега почувствовал беспокойство, исходящее от запаха альфы. Он задался вопросом, не так ли пахло от Лань Сичэня после того, как они поженились. Это заставляет его чувствовать беспокойство и неловкость. Он не может удержаться, чтобы не сократить дистанцию и не взять старшего за руку. Ему было больно видеть другого таким, и он не понимал, что происходит и как ему помочь. — Я действительно тебе не нравлюсь, Ваньинь? — тихо спросил Лань Сичэнь. Лань Сичэнь крепко держал омегу за руку, ожидая ответа, не решаясь посмотреть ему в глаза. Цзян Чэн все еще пытался понять, что альфа имел в виду под этим. Цзян Чэн не мог понять. О чем говорил Лань Сичэнь? В голове у него был полный сумбур, и он изо всех сил пытался осмыслить слова, которые только что произнес альфа. Ему нравится Лань Сичэнь во всех возможных смыслах этого слова. Все это время он считал, что это очевидно, поэтому и начал отдаляться. Меньше всего он хотел, чтобы альфе — его мужу — было неудобно из-за его собственных чувств. Но оказалось, что это создавало впечатление, будто он ему не нравится, а это было более чем далеко от того, что он чувствовал. И это проблема, если он хочет, чтобы этот брак остался прежним, потому что это лучший результат, который он — они — могут получить. Теперь его за талию держат сильные руки старшего. В воздухе чувствуется напряжение, и Цзян Чэн понимает, что должен ответить, но тревожные феромоны, которые ему не принадлежат, по-прежнему наполняют комнату. Аромат гиацинта щекочет ему нос. Он кислый и сильный. Цзян Чэн тоже начинает расстраиваться. — Я не испытываю к тебе неприязни, Сичэнь. — наконец отвечает он, пытаясь разорвать объятия. — Прости, если я заставил тебя так себя чувствовать. Это не тот ответ, которого ожидал Лань Сичэнь. Он почувствовал это по тому, что в воздухе стало больше феромонов. Он задается вопросом, какой ответ был бы лучше, чтобы подбодрить Лань Сичэня. В общем, он хочет сделать своего альфу счастливым. — Тогда я, должно быть, ошибся, — говорит с грустной улыбкой Лань Сичэнь. — Я прошу прощения. — Сичэнь? — спросил омега, когда сильные руки отпустили его. — Ты мне действительно нравишься, — в отчаянии добавил он. На лице Лань Сичэня, как обычно, играла улыбка, но она выглядела по-другому. Когда он улыбался, феромоны Лань Сичэня всегда пахли сладко, как ранняя весна — сильно и радостно. На этот раз все было по-другому. Пахло поздней осенью, вызывало щемящую в груди ностальгию. — Сичэнь? — повторил он. Его внутренний омега, который привязался к альфе Лань Сичэня, был в бедственном положении. Ему было больно видеть его в таком состоянии. Это было не то, к чему он привык. — Я не должен был торопить тебя, — объяснил старший. — Это было первое, что я пообещал себе, и все же я продолжаю забывать об этом. Прости меня, Ваньинь. Цзян Чэн наклонил голову. В глубине души он начал понимать — по крайней мере, ему так казалось — что хотел сказать Лань Сичэнь. Это почему-то испугало его, потому что, если бы он был неправ, он был бы смущен еще больше, чем когда-либо. Он молчал. Хотел быть уверенным в том, что Лань Сичэнь имел в виду. — Мне просто нужно знать, — сказал он, все еще держа руки на талии Цзян Чэна. — У меня действительно есть шанс? Если нет, я сдамся, и мы сможем остаться такими же друзьями, какими были с самого начала. Ему показалось, что по спине пробежала холод, стало холоднее, чем в первый раз, когда он посетил холодный источник. Когда он вышел замуж за Лань Сичэня, он был уверен, что это лучший исход для него как для омеги. У него было много поклонников, желающих выйти за него замуж, и он знал это. Предложение Лань Сичэнь было неожиданным и стало его спасением. Он познакомился с ним, когда они были младше и он сопровождал своего отца на конференцию ордена. Лань Сичэнь всегда был добр и дружелюбен с ним, всегда спрашивал о том, как продвигается его обучение, и поздравлял его, когда Цзян Чэн говорил, что он в чем-то преуспел. Лань Сичэнь всегда был искренним. Поначалу, когда второй пол Лань Сичэнь еще не проявился, Цзян Чэн верил, что их дружба основана на том, что они наследники своих кланов и от них ожидают, что они будут альфами. Потому что они понимали, что чувствует другой; их страхи и давление, а также тяжесть, которая лежит на их плечах, чтобы они не допустили никакой ошибки. Затем Лань Сичэнь предстал альфой, и Цзян Чэну оставалось только смотреть на него — как на то, как он должен действовать и кем он должен стать. Он восхищался Лань Хуанем. Он был мудрым, добрым и искренним. Теперь он, наконец, может признать, что первой мыслью, которая пришла ему в голову, когда он стал омегой, было то, что, зная, что ему суждено выйти замуж и стать хорошим омегой, он хотел выйти замуж за Лань Сичэня. Не потому, что он действительно хотел вступить в брак, а потому, что, помимо своей семьи, глава ордена Лань был самым близким человеком, которому он мог доверять. Потому что он знал его. Это было лучше, чем любой другой вариант, который у него был. Вероятно, ему с самого начала нравился Лань Сичэнь, но он никогда не серьезно не задумывался об этом. И даже когда это стало важным, он предпочел не обращать на это внимания, чтобы сохранить мир в своем браке. И все закончилось тем, что он полностью проигнорировал все знаки, которые Лань Сичэнь мог подать ему за последние месяцы, ведь он не хотел возлагать большие надежды понапрасну. Лань Сичэнь все еще ждал ответа, когда Цзян Чэн поцеловал его. Это был легкий поцелуй в губы, нежный и быстрый, почти как ощущение падающего лепестка. Цзян Чэн кивнул после этого. Таков был его ответ. На самом деле Лань Сичэню не нужен был шанс, он его и не давал, потому что Цзян Чэн и так все уже давно решил. Альфа — его альфа — тепло улыбался ему, как он привык. Лань Сичэнь не только казался счастливым, но и его феромоны говорили об этом. Это было похоже на то, что весна снова наполнила ханьши. Он слегка ощущал, как его феромоны тоже переплетаются с феромонами альфы. Он чувствовал себя как дома, умиротворенным и счастливым. После этого Лань Сичэнь поцеловала его еще раз. А потом еще, и еще, и еще. Каждый раз поцелуй был более страстным, чем предыдущий. От этого аромат их феромонов становился сильнее, наполняя комнату. У Цзян Чэна уже начала кружиться голова от нежных поцелуев, когда Лань Сичэнь остановился и положил подбородок на голову младшего. Все это время руки Лань Сичэня не отпускали талию Цзян Чэна. — Ваньинь, — прошептал он, — я все еще не собираюсь торопить тебя. Цзян Чэн покачал головой. — Ты не торопишь, — признался он, потому что тоже не хотел останавливаться. И они не стали останавливаться. Как всегда, Лань Сичэнь был добр. Они добрались до кровати и разделись в перерывах между нежными поцелуями — нежность не сделала их менее страстными. Цзян Чэн был неопытен и стеснялся этого. Он почувствовал себя застенчивым, когда поцелуи перешли в ласку, а знакомые руки начали ощупывать его тело. Острые клыки играли с кожей на его шее, слишком близко к половой железе, заставляя его дрожать. Но он не мог солгать, это не казалось неправильным. Потому что это делал Лань Сичэнь. Омега начал теряться в своих чувствах. Несмотря на то, что он был неопытен, казалось, что альфа точно знал, что делать. Цзян Чэн просто доверял ему во всем. Его сердце билось все быстрее, дыхание с каждой секундой становилось все более неровным, а на шее виднелись засосы. Он едва расслышал, как альфа сказал, как сильно ему нравятся его феромоны такими, какими они были в тот момент. Свободно и сладко — вот, что он сказал. Лань Сичэнь сравнил их с ароматом магнолии, цветущей в разгар весны — в то самое время года, с которым он ассоциировал феромоны альфы. Цзян Чэн мог и не подозревать, что это его запах, поскольку его учили держать их под контролем. Даже когда это было одной из тех вещей, которые он не мог сделать без промаха, он делал все возможное, чтобы скрыть свой запах. Его можно было почувствовать, но не учуять, и для него это было как минимум победой. Услышав, как Лань Сичэнь, его муж, его альфа, говорит такое о его запахе, он почувствовал необъяснимую гордость. Лань Сичэнь не торопился, даже если омеге казалось, что все происходит слишком быстро. Альфа не торопился, наслаждаясь запахом магнолий в воздухе и гадая, как будет пахнуть Цзян Чэн после метки, надеясь, что запах его собственных феромонов останется на теле младшего на всю оставшуюся жизнь. Если быть до конца честным, он слишком много ночей мечтал обнять своего омегу вот так. Видя, как сильно он доверяет ему и позволяет ему взять на себя ответственность за все, он с гордостью и собственническим видом отнесся ко всей этой ситуации. И в тот момент он даже представить себе не мог, что женится на ком-то другом. Разделить этот момент и всю оставшуюся жизнь с кем-то, кто не является Цзян Ваньинем, было бы неправильно, даже в воображаемой ситуации. Зрелище того, как Цзян Чэн млеет под его руками, тяжелое дыхание и стоны срывается с его губ, а прекрасные глаза умоляют о большем почти лишило Лань Сичэня рассудка. Это было больше, чем он мог представить. Удовлетворение своей пары, своего омеги, было для него самым важным, и он верил, что никогда не сможет насытиться, видя, как он этого достигает. Предполагалось, что метка будет в какой-то степени болезненной, но для Цзян Чэна это было не так. Он испытывал чистое блаженство, пока Лань Сичэнь крепко обнимал его и шептал на ухо обещания, которые, как он знал, альфа выполнит. Его тело целовали и лелеяли, пока устанавливалась связь. Он чувствовал себя в безопасности и любимым, и единственное, чего он мог желать в тот момент, — чтобы Лань Сичэнь чувствовал то же самое. И когда взошло солнце, возвещая о наступлении нового дня, им больше не нужно было лгать остальному миру. Цзян Чэн был помечен. Вопросы о наследнике по-прежнему вызывали беспокойство, но не по тем причинам, что раньше. Несмотря на то, что они были женаты почти год, это был первый раз, когда они почувствовали, что принадлежат друг другу. Кроме того, это был первый раз — и это еще не все — когда Лань Сичэнь встал не в обычное время. Он остался в постели со своим омегой, разделяя этот момент, который принадлежал только им. И даже если это начиналось как долг, они были счастливы исполнить его.
