Свет мой, зеркальце

Модельный кислотой выжигает все адекватное представление о себе. Загоняет в удушающие корсеты стандартов, стачивающих уникальность до удобоваримых форм. Репрезентовать изюминки возьмется не каждый — почва неустойчивая и редко плодородная, пусть за один подвиг на нее ступить можно обелить себя и сыскать признание общества. Но истина неизменна — быть собой недостаточно, чтобы влезть в дизайнерские тряпки, пошитые в единственном размере. Ся Фэй все еще помнит седовласую дамочку — из тех, чей возраст едва ли определишь за дороговизной косметических услуг, — ощупывающую его то тут, то там. Она цыкала, довольно качала головой, делала мысленные заметки и бросала острые, как ее двадцатисантиметровые шпильки, взгляды, когда он смел что-то пискнуть. Под ручку приведенный Вейном он ощущал себя щуплым студентишкой со слишком заметными полукружиями синяков под щенячьи бегающими глазками, будто молящими ему помочь. Справедливости ради, его фигуру нельзя было сравнить с тростинкой: попробуй сохранить подростковую костлявость со столькими подработками, большая часть которых делала из него мальчика на побегушках, ведь все дяденьки и тетеньки предпочитают сидеть в офисах, щелкая по клавиатуре, пока юные ноги и руки зарабатывают на жизнь носясь по городу с доставками или по залу душных, пропитанных тошным запахом фритюра забегаловок. К тому же у Ся Фэя была комната на последнем этаже общежития и вечно не работающий лифт, которым, впрочем, и в исправном состоянии все равно страшно пользоваться. Посему до того дня Ся Фэй не придирался к своему телу — попусту времени не было, — но, подглядев за съемкой коллекции нижнего белья, предался едким размышлениям, ступив на зыбкую дорожку подвешенной самооценки. К счастью, хоть у его мордашки был потенциал. Так ему сказали. Вейн, словам которого хочешь не хочешь, а доверять приходилось, никогда не отзывался о его фигуре плохо, а в наказание за гнусные о себе фразочки кусал губы в поцелуе, будто с воздухом он мог украсть из нутра и все напрасное самоосуждение. Другие тоже — только без упомянутого наказания, конечно. Советы по питанию не походили на строгие диеты, тренировки не загоняли его, как беговую лошадь. Но… всего этого и не требуется, когда Ся Фэй — свой самый жесткий критик. Ему это не нравилось. Каждая зеркальная поверхность — все равно что поджидающие где угодно снайперы. Даже выпуклая часть металлической ложки, искажающая до неузнаваемого пятна. Хотелось, как раньше, уплетать полторта за раз, не упрекая себя и не думая, сколькими сантиметрами он вылезет в обхвате. Но так можно было жить Ся Фэю, а не Феликсу.

───── ◉ ─────

В голову вбито железобетонное правило: сколь изнурителен ни был день, уход за кожей — все равно что обязательная молитва верующего перед сном. Даже если перепил и забыл не то что путь к ванной, а собственное имя, если попал в несчастный случай, если отказали конечности, если впал в кому. Ибо «лицо — твоя визитная карточка, Феликс». Ся Фэй, признаться, не сразу разобрался во всех флаконах и баночках, которые ему с превеликой щедростью всучили, но быстро к ним пристрастился. Приятные ароматы, нежная текстура, прохладные прикосновения — это успокаивает, потому он с удовольствием втирает — строго по массажным линиям — одно средство за другим каждое утро и особенно каждый вечер. Как и сегодня — не единого исключения — после горячего душа, от коего плоть приобрела младенческую розовость. Вновь зеркало, отражающее его почти до пояса; по периметру диоды подсветки, источающие белоснежное сияние — совсем не естественное, создающее впечатление болезненной хрупкости и бросающее совершенно не нужный акцент на синь, проступающую в силу тонких, как лепестки, век. Обыденная усталость глаз, от коей, чудится, тускнеет сама янтарная радужка, легкая краснота в уголках, как от продолжительных слез, подтянутые аккуратные мышцы… Он склоняется ближе, упираясь одной рукой в столешницу. Кажется, поры вновь забиты. Попросить записать на чистку? Делает шаг назад, зажимает кожу на боках большим и указательным. Не слишком ли узка талия? А может, плечи? Глупость. Вейн сказал бы, не так ли? При всей нежной привязанности он весьма прямолинеен, особенно с ним — не груб, просто честен. Но вдруг… — Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи, — доносится из-за спины; голос, что называют, бархатный, тянется не хуже густого меда с десертной ложки. Вейн, вальяжно, с ноткой хищной грации прислонившись к косяку и скрестив на груди руки, хитро посматривает в его сторону, а потом отталкивается и сопровождает каждый свой шаг новым словом: — Кто на свете всех милее, всех румяней и белее? — Останавливается, вторгаясь в личное пространство так же изящно, как кошка, способная протиснуться меж узкими прутьями, будто бескостная. Ся Фэй ощущает покалывание до самого затылка, а в груди — волну тепла, поднимающуюся высоким гребнем, что вот-вот обрушится, затопит нутро, и он примется чуть чаще дышать, чтобы не захлебнуться и не потеряться в чужом добром расположении, как щенок, долго лишенный ласки. Приходится сжать всю волю в кулак, но по хрупкому самообладанию наносят решающий удар, когда хмельно читающие ему сказку губы касаются шеи поцелуем, что сродни лизнувшим язычкам огня. — Ты, конечно, спору нет… — Перестань… — смущенно бормочет Ся Фэй, убежав взглядом от зеркала, через которое пронзительно наблюдал за ним Вейн, опустив подбородок на его плечо. Кисло-сладкий аромат вишни окутал с головы до ног, действуя седативно, смягчая острые лучи холодного света и возвращая помещению радушие, которым оно полнилось в совместные сонные утра, когда дурачились, зажимая зубные щетки во рту. — Это тебе стоит перестать искать недостатки там, где их нет. — Вейн проводит ноготками по талии, а вслед за ними торопится табун мурашек. — Я не держу подле себя то, что некрасиво. — Ты меня только держишь подле. Сконфуженно прикусывает губу. Прозвучало наверняка слишком самоуверенно и надменно. Хоть то истина. Но Ся Фэй будто стесняется ее открыто признавать, даже если на любом мероприятии Вейн липнет к нему как еще один аксессуар, если демонстративно целует, подкармливая объективы фотографов, и без запинки отвечает на вопросы об их отношениях дотошным интервьюерам. Списывает все на волшебный сон и боится, что однажды проснется, а Вейн если и не исчезнет, то исчезнет искорка в его глазах, сменившись пугающим безразличием. Но то исключительно порождено кошмарами, в которых его вновь и вновь бросают, выкидывают, как надоевшую куклу, подтверждая каждое ядовитое сомнение. Однако реальный Вейн, лишенный подобной жестокости, так с ним не поступит (Ся Фэй повторяет это как мантру) — он улыбается, и улыбка его распугивает жужжащий рой тревожных мыслей, что становится тише предсмертного хрипа. — Вот видишь, ты еще, помимо прочего, уникальный. Уши горят, точно хамелеоны, подражая цвету чужой косы. Ся Фэй жутко легко смущается при нем. Но… кто не смутится, когда рядом крутится столь завидный мужчина! Да не просто рядом, а вокруг него, рассыпаясь на ахи и охи. — Кажется, я недостаточно красноречиво демонстрирую тебе же твою красоту, — вздыхает Вейн, как сообщающий диагноз врач, и притягивает ближе. — Стоит исправиться. Подобно горячим каплям воска на кожу опадают поцелуи. Руки с талии взлетают к груди и медленно, с легким нажимом опускаются к резинке штанов. А на Ся Фэе только они. Только. Вейн явно задумал шалость. И от этого у Ся Фэя внутри все плавится до раскаленной лужицы внизу живота. Он смыкает веки, доверяясь осязанию больше, чем глазам. Красота — понятие слишком обширное, чтобы судить о нем лишь одним чувством, когда впитывать можно всеми пятью. Зеркало — не самый достоверный источник, просто самый популярный и доступный, точно Википедия, потому многие склонны слепо доверять только ему, когда истинные мы — те крохотные силуэты в зрачках привлеченных нами глаз, что любят то, что ненавидим мы сами. Вейн действует словно антидот, прикасаясь с благоговением, что чувствуешь благодаря скульптуре какого-нибудь божества, перед которым хочется упасть ниц и биться челом о землю. Правда, не слишком походит на святого — скорее искуситель, что растлевает невинную душу, пусть Ся Фэй не считает себя ангелочком. Он и не думает его останавливать, придумывая возражения, которых у него нет, только хватается за край раковины, чтобы удержаться. А изящные пальцы продолжают безмолвную опись его достоинств. А достоинства не измерить сантиметровой лентой и цифрами на весах, разве что посчитать мурашки, выступающие на плечах, когда его целуют в затылок? Или подобрать в палитре красно-оранжевого тот нежный персиковый оттенок румянца, что растекается по некогда бледной коже, и написать им закат, выжатый в гладкую поверхность моря? Поймать звуки его неровных вдохов и выдохов на диктофон и записать на пластинку, выпущенную в единственном коллекционном экземпляре? Только так, кажется, можно показать хотя бы толику красы, предоставить доказательства, которым Ся Фэй поверит. Поглядывая в зеркало, Ся Фэй уже с трудом подмечает пустые, им же взятые из ниоткуда изъяны, вместо того пленяется видом собственного удовольствия, которым лучится каждая его черта. Раскрасневшиеся щеки, приоткрытые губы, морщинка меж дергающихся бровей, а глаза и вовсе будто подернуты дымкой опьянения. И все же... это слишком. Он не привык созерцать такого себя. Не привык к откровению своего тела, говорящего на естественном, сокровенном языке. Потому уводит взгляд на... да на что угодно: скрученный тюбик заканчивающегося крема, засохшую корку мыла на мыльнице, подсветку, которая ослепит и заменит образ, стоящий перед глазами, на разводы, как от бензина. Но Вейн, внимательно следящий за всякой его реакцией, пресекает попытку побега — подцепив подбородок указательным пальцем, вновь обращает лик к отражению. — Ну же, посмотри, какой ты чудесный… Неужели ты все еще видишь в себе что-то неправильное? От его шепота фриссон охватывает до самых кончиков пальцев. Вейн целует уголок челюсти, чуть ниже шею, прикусывает мочку уха. Он не отрывает от него ни рук, одна из коих устремляется к сосредоточию его напряжения, ни губ, оставляющих вместо стыдливых следов проникающее в кровь жжение. Будто, увлеченный его красотой, стремится ухватить хотя бы ее кусочек, распробовать глазурь, смакуя приятные тактильные ощущения. А Ся Фэй все больше начинает ему верить. То, как его крепко держат, уберегая от падения, красиво; то, как за него волнуются, красиво; то, как его нежно касаются, красиво; то, как его сердце ощущает лишь тепло, любовь и собственную нужность кому-то, красивее всего прочего. Быть может, нет в его теле ничего дурного: оно верно служит и ярко чувствует, и никто — никто, кроме Ся Фэя — не смотрит на него с чем-то меньшим, чем восхищением. И сквозь туман быстро собирающегося в клубок наслаждения, сквозь нарастающую дрожь он обещает постараться относиться к себе с почтением. С уст вместе с прерывистым выдохом срывается тихий стон, когда удовольствие разливается из переполненной чаши, концентрируясь сладким сиропом в каждой клетке. Вейн поглаживает его еще несколько мгновений, прежде чем остановиться, коротко поцеловать в щеку и встретиться взглядом — еще хлеще, чем у Ся Фэя, удовлетворенным и неизменно любящим. — Верь, пожалуйста, мне, прелесть. Он чмокает в губы, и Ся Фэй невольно улыбается, потому что сохранить какую-никакую сдержанность под таким взглядом невозможно. Взглядом, что не лишает ласки и расположения, даже если его заволакивает пелена усталости, злости и раздражения, которые легко улетучиваются, стоит сфокусироваться на объекте привязанности. Вейн не смотрит так ни на один модельный идеал, не смотрит ни на кого, даже делая кому-то комплимент. Но смотрит на него, находящегося в неважно каком состоянии. Тело покрыто тонкой пленкой испарины. Вновь нужно в душ. И Ся Фэй увлекает за собой Вейна, чувствуя, что в ближайшее время он не готов лишаться ни его взора, ни прикосновения.