Взять своё

Бовуар стояла возле двери Квин и пыталась глубоко дышать. Ещё не поздно отступить. Проглотить гнев, как она уже делала десятки раз, попытаться справиться самой. Преодолеть всё в одиночку — в этом вообще история всей её жизни, разве впервой? Но в этот раз не получалось. Негодование жгло изнутри, делало голову ватной, заставляло кулаки наливаться свинцом. Это не пройдёт, если она не скажет всё этой сучке Квин. — Открой! — Бовуар ударила в дверь комнаты. — Нам нужно поговорить. Не уйду, пока не выйдешь. Не надейся. Она струсит. Наверняка струсит. Вместо этого Квин открыла почти сразу. — Что? Острый, бесстрашный взгляд, прямая спина. Распущенные белые волосы, струящиеся по плечам. Бовуар выплюнула: — Я не отдам тебе титул. Даже не пытайся. Квин смерила её долгим взглядом: — Бовуар. На что ты надеешься? Вопрос застал врасплох. Она вцепилась в плечи Квин и придвинулась вплотную к её лицу, прошипела: — Я не надеюсь, я делаю. И забираю своё. Квин не шелохнулась, даже не моргнула — будто все слова Бовуар были пустым звуком. Будто ничто её не трогает: ни угрозы, ни удары, ни само существование по-настоящему достойной соперницы. Ведь она боролась за каждый свой шаг. Каждую каплю силы получала через пот и кровь. Каждый чёртов удар отрабатывала через боль. А эта… эта родилась гением. Как она смеет? Как стереть безразличие с её лица? Гнев вскипал с новой силой. Бовуар не могла больше смотреть, не могла подобрать слов — но должна была что-то сделать. И потому впилась в губы Квин яростным поцелуем. Квин не отстранилась — и это было хуже, чем пощёчина. Бовуар будто целовала мраморную статую: ни отклика, ни сопротивления. Только звонкая тишина между ними. Отчаяние, как кровь, заполняющая рот. Бовуар толкнула Квин обратно в квартиру, не разрывая безответный поцелуй. Дверь так и осталась приоткрытой. Наконец Квин вскинула руки — и ухватила её за рукава куртки, будто пыталась удержаться на ногах. В ответ Бовуар укусила её губу — со злостью и требованием. Одного движения рук было мало — она хотела, чтобы броня Квин дала трещину. Чтобы она признала, что на самом деле не может выстоять перед ней. Они рухнули на аккуратно заправленную кровать, и Бовуар наконец отстранилась, разглядывая лицо Квин. Кровь на губе. Румянец на щеках. И сияющие золотом глаза, смотрящие на неё из-под полуприкрытых век… Бовуар не понимала, что видит в них. И гадать не хотела. Она рванула на себя рубашку Квин — пуговицы разлетелись в стороны. К чёрту безупречный образ. К чёрту совершенство. Бовуар припала к груди Квин — кусала, вылизывала, пытаясь уловить хотя бы тень реакции, хотя бы один стон. И она его услышала. Квин выгнулась, ухватила её за волосы, будто пытаясь остановить — на что Бовуар оставила укус на её шее. Теперь она так просто не отступится. Она сорвёт все стоны с её губ. Квин не сопротивлялась, когда Бовуар стягивала с неё одежду. Напротив — в какой-то момент скользнула ладонью по запястью, чуть задержавшись. Этого было достаточно, чтобы в груди Бовуар разлилось непреодолимое желание. Она не пыталась — и не хотела — сопротивляться ему. А потому скользнула губами по обнажённому животу Квин и опустилась ниже, приникла и с упоением слизала смазку. Даже на вкус Квин казалась почти стерильной. Бовуар погрузилась в неё языком — и толкалась глубже, сжимая пальцами бёдра. Квин пыталась свести колени, но Бовуар держала крепко: пусть покажет ей всё, а не только ослепительную броню. Квин была мокрой. Она тоже хотела. Но молчала — и даже стоны проглатывала, топила в укусах, прижимая ладонь ко рту. Бовуар поднялась к лицу Квин, не утерев губы, и поцеловала — глубоко и грязно, давая ей попробовать себя на вкус. Смазка со слюной вместе не могут быть безвкусными? Бовуар показалось, что она наконец ощутила сладость, когда Квин с содроганием выдохнула ей в губы, разорвав поцелуй. Одежда жгла кожу. Бовуар избавилась от неё — и ещё раз оглядела Квин. Снова будто бесстрастная, даже колени не пытается свести. Даже с разведёнными ногами светится достоинством. А волосы, разметавшиеся по подушкам, обрамляют её голову, словно ореол. Злит. Бовуар перехватила ногу Квин и развела свои бёдра. Их кожа соприкоснулась, и Квин едва заметно сжала зубы. Бовуар прижалась ближе и начала двигаться — возбуждение, до этого скрутившееся в животе тугим узлом, растекалось по венам, заставляло желать большего. Ближе быть уже не может — но Бовуар знала, что ещё сможет застать Квин врасплох. Она скользнула пальцами по лодыжке, притянула ногу к лицу — и медленно, почти упиваясь, провела языком по ступне. А когда прикусила палец, услышала вскрик. — Неужели? Бовуар толкалась бёдрами все быстрее, ещё раз дразняще лизнула пальцы Квин — и считала в её лице искру чего-то живого. Кажется, неподдельного удовольствия. Слишком красивого. Почти опасного. И хуже того — Квин начала подаваться навстречу. Перестала терзать простыни в ладонях и коснулась ими кожи Бовуар. Руки Квин были горячими. — Ах! Она приподнялась навстречу, вжалась в Бовуар и содрогнулась так, что ей стало страшно. Жар вожделения вновь скрутился глубоко во внутренностях — и стал больше похож на тревогу. Бовуар остановилась. Квин тяжело дышала — но вновь двинулась навстречу, будто хотела коснуться её, — языком, пальцами — отплатить за своё наслаждение. Но Бовуар отстранилась. Отвернулась. Села на край кровати. Она не знала, что делать дальше. Квин прижалась к ней со спины, щекоча ухо своим дыханием, и прошептала: — Забрала? Мне понравилось.