Сгладить спуск

Хаширама стоял на коленях под красной луной и наблюдал за концом мира. Яркость луны затмевала солнце, ее сияние одинаково проникало сквозь стены и тени. Синоби как один подняли глаза, их лица были залиты кровавым светом — Вечное Цукуеми поймало весь альянс в ловушку. Крик замер у Хаширамы в горле: взывать к ним теперь было бесполезно. Земля содрогнулась и раскололась на части, когда Божественное Древо, вырвавшись из почвы, развернулось. Оно грохотало над головой, а мелкие комья земли дождем сыпались вниз. Хаширама наблюдал, как оно — слепо, но с безошибочной точностью — добралось до чакры людей и покрыло их бледными, как паутина, нитями. Он наблюдал, потому что не мог сделать ничего другого. Поток чакры — знакомый, но загрязненный — пробежал между стержнями, вделанными в его спину, парализуя его от шеи и ниже. Он видел лишь настолько, насколько мог повернуть голову, но этого было более чем достаточно, чтобы увидеть дело рук Мадары. Когда, наконец, лунный свет достаточно потускнел и снова наступила ночь, он смог разглядеть массивные очертания дерева, простиравшегося за горизонт во всех направлениях. Его ветви отяжелели от коконов, которые покачивались на ветру, как тела на виселице. Ничто не двигалось. Хаширама избежал голода дерева только потому, что был мертв. «Тобирама. Сару. Четвертый». Если он сам не пострадал, то они тоже должны были быть где-то там. Для брата не составило бы труда найти его — хотя от него было бы мало пользы, если бы они не нашли способ освободить его, не прикасаясь к оковам. Это не помогло бы: его сковывали не стержни. Сама их чакра, общаясь с его собственной, настойчиво требовала, чтобы он не двигался с места, так что ему почти хотелось оставаться неподвижным. Он не был хорошим сенсором, но даже самый невосприимчивый к чакре человек не смог бы не заметить мощный всплеск энергии где-то далеко позади него. Она, несомненно, принадлежала Мадаре, и он был не один. «Он сражается с Саске и тем мальчишкой, Наруто. Они должны остановить его». Они должны были преуспеть там, где Хаширама потерпел неудачу. Он не смог повлиять на Мадару, но того должно было тронуть сходство Саске с Изуной. Хаширама верил, что это возможно: иначе Мадара убил бы Саске немедленно. Если бы Саске смог отвлечь его разговором и связать… Это было глупо, но даже сейчас Хаширама хотел остановить Мадару, не убивая его. Только не снова. Битва была короткой, хотя ему казалось, что между взрывами проходили часы. Противоборствующие чакры потускнели и погасли, став слишком слабыми, чтобы он мог их почувствовать. Все, кроме одной. Сила, которая сдерживала его, усиливалась по мере приближения ее источника, пока не забурлила в венах. Ему показалось, что его тело задрожало, когда тень пронеслась над головой и Мадара спустился с неба прямо перед ним. Сила Десятихвостого изменила его, как и других джинчуурики до него: его длинные черные волосы сделались белыми, как кость, а кожа приобрела призрачный зеленоватый оттенок. В руке он сжимал теневой посох. Но самым тревожащим в его внешности был глаз, расположенный там, где для него не было места — вертикально посередине лба. Когда Хаширама посмотрел в него, глаз моргнул (томоэ внутри него принялось медленно вращаться) и уперся взглядом в небеса. Сам Мадара неотрывно смотрел на Хашираму. Едва коснувшись земли, он улыбнулся и развел руками. «О, Мадара…» — Что ты наделал? Улыбка Мадары слегка померкла, как будто он ждал другой реакции, как будто на это можно было отреагировать по-другому. — Что я наделал? — эхом отозвался он и подошел поближе. Он остановился в нескольких дюймах от Хаширамы, так что тому приходилось вытягивать шею, чтобы увидеть что-нибудь выше паха Мадары. — Я спас этот мир. — Спас? — Хаширама многозначительно посмотрел на ближайшую ветку Божественного Древа. — Так ты это называешь? — Да, — просто ответил Мадара. — Скоро я присоединюсь к ним во сне. — При этой мысли его улыбка смягчилась. — Что ты сделал с Саске и Наруто? Мадара склонил голову набок и нахмурил брови, как будто Хаширама спросил о чем-то совершенно очевидном. Хаширама предпочел бы, чтобы он этого не делал: его третий глаз, казалось, выпучился. — С ними? Они мешали, — пожал плечами Мадара. — Я от них избавился. Отправил их в Чистый Мир вместе с твоим братом и двумя другими. Ты единственный, кто остался. Хаширама закрыл глаза. Мадара схватил его за подбородок и прошипел: — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Его черные перчатки, холодные на ощупь, были сделаны из неизвестного Хашираме материала. Полумесяцы ногтей Мадары впились ему в щеки, но ощущение было притуплено, как и все другие ощущения в этом теле. Хаширама посмотрел Мадаре в глаза — в обычные, а не в тот, что был на лбу. Впрочем, даже они казались ему странными. Глаза Мадары, какими он их помнил, были черными, как уголь, или красными от шарингана. Холодный сиреневый цвет риннегана лишь напоминал ему, что Мадара изменился, и произошедшие с ним изменения выходили за пределы понимания Хаширамы. — Итак, ты победил, — сказал он. Его собственная роль в этой битве была закончена; он не смог одолеть Мадару еще до того, как тот стал джинчуурики. Теперь у него не было и шанса. Все они потерпели поражение. — Ты удовлетворен? Мадара принял задумчивый вид, изучая его всеми тремя глазами. Его пальцы скользнули вверх по подбородку Хаширамы, чтобы погладить его мертвенно-бледную щеку. Он обнажил зубы в улыбке: — Почти. Как давно Мадара в последний раз прикасался к нему вот так, не желая ранить? Наверняка больше жизни назад, еще до того, как покинул деревню. Сожаление было старым спутником Хаширамы, не покидало его до самой смерти. Он сожалел и теперь, потому что знал, что, в конце концов, убил Мадару напрасно. — Тогда сделай это, — печально сказал он и снова закрыл глаза, ожидая объятий смерти. Если Мадара воспользуется этим своим посохом, то достаточно будет всего одного удара по голове. Мадара фыркнул и отступил на шаг. — Очень хорошо. Удар был нанесен не посохом Мадары, а изнутри. Чакра хлынула через него; мгновение он ничего не чувствовал и не осознавал. Затем на него внезапно обрушились ощущения: воздух, поднимавшийся по горлу и срывавшийся с губ при дыхании, эхо сердцебиения, которое гоняло горячую кровь по омертвевшим за десятилетия жилам, твердая и каменистая земля под коленями, покалывание в онемевших конечностях. Он дышал. Он жил. Мадара откинул полы одежды и опустился на одно колено рядом с Хаширамой, притянув его к груди. Не в силах ответить на объятие, Хаширама опустил веки и прижался щекой к ключице Мадары. Кожу покалывало от осознания его близости. Прошло столько времени. Пока глаза были закрыты, этот момент существовал за пределами настоящего и мог быть любым из тех моментов, когда они обнимались или должны были обняться. Через несколько мгновений Мадара отложил свой посох и принялся выдергивать стержни из спины Хаширамы. Он делал это не слишком деликатно — Хаширама болезненно выдохнул сквозь зубы, чувствуя, какие глубокие остаются дыры. Мадара с раздражением прищелкнул языком: — Ты что, забыл, как исцелять себя? Для тебя это не должно иметь никакого значения. Одежда на спине пропиталась кровью и прилипла к коже вокруг ран. Хаширама уже достаточно хорошо владел руками, чтобы снять ткань со спины и позволить ранам нормально зажить. Мадара, все еще сжимая в руке стержень, прервал свое занятие и стал наблюдать, как кожа срастается заново. Он был очарован развитым лечебным ниндзюцу Хаширамы с тех пор, как впервые увидел его, когда вспорол Хашираме живот, обнажив внутренности. От той раны не осталось даже шрама. — Теперь я тоже так могу, — небрежно сказал Мадара, нарушая тишину. Он выдернул окровавленный стержень и отбросил в сторону. Тот со звоном упал на землю и рассыпался в мелкую черную пыль. — Зачем? — спросил Хаширама наконец. — Ты не такой уж тупой, — цокнул языком Мадара. — Ты знаешь зачем. Мадара просунул левую руку под ворот брони Хаширамы, обхватив его за шею, а правой сжал последний стержень. После этого он поцеловал Хашираму — поцелуй был мягким, как прикосновение перышка. — Я побывал в твоей мечте, Хаширама, — выдохнул Мадара ему в губы. — Будет правильно, если ты побываешь в моей. Хаширама скорбно посмотрел ему в глаза: — Коноха была нашей мечтой. — Твоей, — поправил его Мадара. Он повернул стержень, ввинчивая его глубже в плоть. — Только твоей, ты сам признал. — Ты первым сделал различие. — Хаширама стиснул зубы от боли. На мгновение все замерло, кроме дыхания Мадары. Затем он начал поворачивать стержень в другую сторону. — Я последовал за своей истинной мечтой. И достиг успеха там, где ты потерпел неудачу. Больше не будет войн. Не будет потерь. Только счастье. Чакра Мадары внутри теперь была слаба, слишком слаба, чтобы сдержать Хашираму. Он мог двигаться. Мог сражаться. Это казалось правильным — до самого конца сражаться за то, во что он верил. Но какой в этом был смысл? Даже если бы он смог победить Мадару, Вечное Цукуеми не закончилось бы, Мадара никогда не обратил бы его вспять. Он верил в правоту своего дела. Сражение не принесло бы ничего, кроме смерти — Мадары (слишком болезненный опыт, чтобы его повторять, да и бесполезный) или, что было гораздо более вероятно, его собственной. Каким бы благородным ни был этот жест, его смерть ничем не помогла бы сновидцам. Единственным человеком, для которого его выбор имел значение, был Мадара. — Я хочу, чтобы ты познал это счастье, — сказал Мадара, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Я хочу показать его тебе. Стряхнув остаточное влияние последнего стержня, Хаширама взял Мадару за плечи: — Ответь мне на один вопрос. Буду ли я в твоем сне? Мадара отвел взгляд, затем снова посмотрел на него. Нахмурился — скорее по привычке, чем от искренних чувств. — Я не могу от тебя избавиться. Никогда не мог. Так что да. Хаширама поцеловал его. Мадара ответил на поцелуй, его губы раскрылись навстречу. Хаширама вцепился в одежду Мадары, притягивая его к себе, пока Мадара тоже не опустился на колени и их тела не соприкоснулись. Он едва заметил боль, когда Мадара наконец вытащил стержень. Легкая боль ничего не значила по сравнению с тем, что Мадара, живой и теплый, спустя столько времени оказался в его объятиях. — Раздели свой сон со мной, — выдохнул Хаширама, когда они оторвались друг от друга. — Мадара, не давай мне собственного сна. Позволь стать частью твоего. Мадара ошеломленно посмотрел на него. — Я не… Хаширама улыбнулся: — Я не хочу жить в мире ни с каким другим Мадарой, кроме этого. — До сих пор говоришь глупейшие вещи, — фыркнул Мадара. Но он улыбался. Мадара встал и протянул руку, чтобы помочь Хашираме подняться на ноги. Тот был благодарен за это: он так долго простоял на коленях, что покачивался, как новорожденный жеребенок. — Я не уверен, что это выполнимо, — сказал Мадара. — Но… Он замолчал и сложил руки в очень знакомую ручную печать. Там, где стояло Божественное Древо, когда появилось впервые, что-то сдвинулось. Из пня пророс огромный бутон и на их глазах вырос в белый лотос размером с дом. — Я бы все равно хотел, чтобы ты спал рядом со мной, — закончил Мадара. У мертвеца нет надежды обратить вспять бесконечный сон, в отличие от сновидца. Ему не удалось достучаться до Мадары раньше, но если у них будет время… шанс есть, пусть и ничтожный. Но он был бы ужасным лжецом, если бы сказал себе, что согласился только по этой причине. Он устал постоянно противостоять Мадаре. Было бы неплохо хоть раз прожить с ним жизнь, которая не была бы полна боли и разлук. Прохладный ветер коснулся его щек, когда Мадара поднялся в воздух, поддерживая его за талию. Они подлетели к цветку и опустились в центре, где его сладкий аромат был сильнее всего. Там они легли спать; Хаширама разглядел на сомкнувшихся ресницах Мадары мельчайшую пыльцу, прежде чем небо над головой затмила тень. Лепестки закрылись.