Тепло от солнца зимой

Юзу поднимает эту тему, пока они моют и вытирают посуду. Щеки сестры покрыты румянцем и она смотрит на тарелку в руках так, словно она самая интересная вещь, что она когда-либо видела. — Как ты и папа познакомились? По мнению Карин, это мудрый выбор. Папа принял бы это, как знак, что одна из его драгоценных дочерей наконец взрослеет и начинает интересоваться противоположным полом. Она уже видит его реакцию. Папа либо закатит истерику, начнет допрашивать их, либо расплачется от радости. Все три варианта в равной степени вероятны, и Карин внутренне морщится от мысли. Это что-то, с чем ей не хочется справляться. Или вообще. По крайней мере, на маму можно положиться, она сохранит тайну. Вся семья крутится вокруг матери. Масаки Куросаки может заставить кого угодно почувствовать себя хорошо, просто войдя в комнату. Её карие глаза сверкают жизнью. Её улыбка такая же тёплая, как одеяло. Она носит счастье, словно солнечные лучи, излучая его и согревая всех окружающих. И Карин никогда не слышала, чтобы она поднимала голос или говорила кому-то недоброе слово. — Я спасла ему жизнь. Потом он вернул услугу, — говорит мама, с улыбкой, которая кажется очень личной. Ладно. Карин не ожидала такого ответа. Месяцы спустя она узнает, что её мать квинси, а отец шинигами, сведенные вместе атакой пустого. Месяцы спустя она узнает: история любит повторяться.

***

Карин не глупая. Ей одиннадцать лет и она кое-что знает. Во-первых, видеть духов не то, что кто-то назвал бы нормальным. Она открывает глаза утром и смотрит в стеклянный взор и полупрозрачную фигуру беспокойного духа. Смерть никогда не была её удобным товарищем. И под осторожно отполированным фасадом безразличия, она знает, что всё это реально, не важно, что она говорит семье или друзьям. Духи реальны. И она может видеть их. Разговаривать с ними. Забудьте об этом. Не то чтобы она старается взаимодействовать с мёртвыми. Она предпочитает держать голову опущенной, а её взгляд безразличен, проходя мимо призраков и очень решительно притворяясь, что их не существует. Не то чтобы это помогает. Многие дети в классе вероятно считают её сумасшедшей. Она не раз попадала в ловушку заинтересованных дискуссий со школьными учителями. Но кроме этого, во всем остальном ей нравится считать себя нормальной. Она любит видеоигры. Она любит футбол. Она любит мамину готовку. Она считает папу властным и раздражающим — и это он в хороший день. Другое, что знает Карин: сестра и папа не видят призраков. Совсем. Ничего. Никакой реакции, когда по улицам летают серые вещи. Их видят только она, мама и старший брат. Она ежедневно видит обычных духов. Тех, кто всё ещё люди, с торчащей цепью из груди. У всех их. У любого. Любого, кто умер, и по какой-то причине окалачивается в их городе, вместо того, чтобы пойти туда, куда он или она должен уйти. Следовательно, призраков много. И, как она давным-давно узнала, многие понятия не имеют, почему они не переместились в загробную жизнь, как должны. Она может справиться с обычными призраками. Большую часть времени. И если они решают немного погрубить. Что ж. Вот когда она обычно злится. Особенно когда они начинают причинять людям вред. Тогда она чувствует себя обязанной надрать призраку задницу, для чего обычно использует либо кулаки, либо свой верный футбольный мяч. Есть другие призраки, которые более проблемные. Чудовищные, неповоротливые монстры с костяными масками, скрывающими лица. Она видела их. Чувствовала их. После их встреч ее обычно бросает в дрожь, а головная боль становится всё слабее и слабее. Эти монстры тоже реальны. Что важнее, они опасны. Она видела брата, сражающегося с ними, одетого в традиционную черную робу и вооруженного мечом таким же высоким, как он сам. Он владеет гигантским мечом в руках с отточенной лёгкостью, и расправляется с монстром с поразительной скоростью. Несложно догадаться, что он привык к такому. Привык сражаться. Что приводит к следующему вопросу. «Как долго он занимался таким?» Не то чтобы это имеет значение. Ичиго отказывается отвечать на какой-либо из её вопросов или подтверждать какие-либо подозрения. И она сильно подозревает, что он сказал своим друзьям делать тоже самое. В её груди поднимается разочарование, горячее и удушающее. От секретов она ощущает себя маленькой и незначительной, ребенком в вечеринке только для взрослых. Однако, как раз в тот момент, когда она решила добиваться от него ответов — снова — её брат исчезает. Не было ни дня, когда они не видели его. Теперь он пропал. И никто не знает, где он.

***

Юзу безутешна. Юзу на час старше неё, но она всегда была хрупче Карин или Ичиго. Ее глаза постоянно опухают от непролитых слез, а улыбки, которые она так свободно дарила раньше, потускнели до десятой части своей обычной интенсивности. Несложно догадаться, что её перемена в настроении вызвана уходом Ичиго. И если это возможно, её отец становится ещё властнее в своих попытках заставить грустную дочь улыбнуться. Одевается в нелепые наряды, размахивает конечностями в том, что может быть танцем… А когда его попытки проваливаются, он говорит Юзу, что Ичиго проходит через бунтарскую фазу, и начинает вспоминать свои дни и своё поведение в юношестве. — Придирался к старикам, — говорит папа, явно гордясь тем, что творил, когда был младше. В любом случае, это подбадривает Юзу. Она улыбается и даже немного смеётся. Её мама намного практичнее в поднятии настроения Юзу. Дом заполнен любимыми закусками и напитками Юзу, и она вполне уверена, что они посетили каждый магазин одежды в городе, чтобы пройти столь необходимую терапию (и вернулись с огромными бумажными пакетами в руках). Между тем, чтобы успокоить Юзу, домашними делами и развлечением мужа, Карин почти удивлена, что у ее матери нашлось время, чтобы сесть с ней и спросить, как она поживает, всё ли в порядке. Этот жест застает ее врасплох, но быстро сменяется ощущением тепла, как будто она наглоталась жидкого солнечного света. Карин всего одиннадцать лет, и, возможно, она взрослеет, с каждым днем становится всё более независимой и любопытной, но она по-прежнему любит свою мать всем сердцем. Любит всех членов своей семьи, даже своего неловкого отца (хотя она скорее умрет, чем скажет ему это в лицо). — Я в порядке, — Карин тихо говорит, осознавая, что сестра и отец смотрят телевизор в гостиной. Полуправда естественно слетает с её губ. Она не хочет волновать маму ещё больше. Под ее глазами круглые мешки, которые не может скрыть даже тщательно нанесенный макияж. — Я просто хочу, чтобы он вернулся домой, чтобы Юзу перестала плакать. — Я уверена, ваш брат в порядке, — всё, что она говорит, даже когда беспокойство углубляет морщины на ее лице, старя ее. Краем глаза Карин смотрит, как её родители смотрят друг на друга, их лица полны секретов и упрямства. И это — другое, в чем уверена Карин: её родители знают, что происходит. По крайней мере, они не полностью в неведении, как она и Юзу. Но по неизвестным причинам они также не хотят рассказывать ей, что они знают. «Ладно», думает она, раздражение покалывает её кожу. «Я найду другой способ получить ответы».

***

Она получает ответы неожиданно, когда встречает шинигами с растрепанными, белыми волосами и поразительными голубыми глазами. Сначала она не знает, что он шинигами. Пока он не спасает ей жизнь. В висках пульсирует сильная головная боль — вероятно, это результат столь близкого нахождения с монстром — а рука Тоширо на ее плече неестественно холодна, когда он приказывает ей бежать. И она бы с радостью согласилась, но есть пара проблем. Во-первых, она не может нагрузить ногу, и ей кажется, что кости проступают сквозь кожу. Во-вторых, Тоширо ещё больше наглеет, если думает, что она просто так оставит своих друзей. В том числе и самого Тоширо. Да, она никуда не денется. И именно тогда, когда кажется, что монстр, нависший над ней, расплющит ее в лепешку, ее спасает Тоширо. Её глаза большие, пока она осматривает его: знакомую черную робу, развевающееся белое его плаща и тонкий клинок, сверкающий в руке. «Он прямо, как Ичиго», понимает она, смотря, как он с завидным изяществом взмахивает клинком, разделяя монстра. Вокруг её лица падают осколки льда, почти электрическое прикосновение, когда кусочки приземляются на её кожу. — Так, — говорит она, когда Тоширо помогает ей встать. — Ты тоже шинигами. На его лице мелькает шок и Карин наслаждается его видом. Когда она впервые встретила его, она мысленно подумала, что его лицо может быть вырезано из камня, настолько неменяющееся оно было. — Ты знаешь о шинигами? — Мой брат один из них. — При непонимающем взгляде Тоширо Карин понимает, что должна объяснить больше. Имя брата тяжелое на её языке. — Ичиго Куросаки. Я его младшая- — Сестра. — Тоширо заканчивает предложение за неё и смотрит на неё. Правда смотрит. Карин внезапно чувствует жару и думает, не мокрая ли её футболка от их ранней игры. — Теперь всё имеет смысл. Почему ты могла видеть пустых и почему сейчас ты видишь меня. Значит, монстры называются пустыми. Это один из ответов на её вопросы. — Что-то происходит. Это заявление, не вопрос. Она ожидает, что он будет отрицать это или скажей ей, что он не в том положении, чтобы делиться такой конденфициальной информацией с ней (в любом случае, он кажется приверженцем правил). Но уголки его рта сжимаются и он смотрит вниз. И внезапно Карин больше не нужен ответ. Его вид, его молчание, говорит громче слов. Когда Карин говорит дальше, её голос спокоен. Её инстинкты кричат ей, что ей может не понравиться ответ, но ей надо знать. — Вовлечен мой брат, да? — Боюсь, что да. — Лёгким кивком он подтверждает её страхи. — Он пропал. Ты знаешь, где он? — Ее голос высокий, выше, чем когда-либо, и она понимает, что густой комок в горле от слез. Она не плачет. Она никогда не плачет. Но ей бы хотелось. Тоширо качает головой, немного сожалеюще. — Мне жаль. На мгновение она теряет дар речи. Она чувствует слезы, наворачивающиеся на глаза, и их сила чуть не лишает её дыхания. Это почти смешно. Она всегда была такой сильной и уверенной в себе, но сейчас, когда у неё отняли смутную надежду — что Тоширо приведёт её к потерянному брату и они вместе вернутся домой, снова, как семья — она чувствует слезы в уголках глаз. Ей приходится напоминать себе, что нужно дышать. Она не заплачет. Она не заплачет. — Я знаю немного. Прямо как ты, Куросаки, старается стать сильнее. Несмотря ни на что, он не сдастся. Вот какой он человек. — Признаки её надвигающейся опасности вместе с очевидным беспокойством должно быть напугали Тоширо, если он так сильно пытается подбодрить её. Она вытирает слезящиеся глаза рукавом футболки. — Спасибо. — Её горло болит, но ей удаётся улыбнуться. Ни один из них не упоминает влажность, всё ещё цепляющуюся за её темные ресницы, или влагу на краю её рукава.

***

И в довершение всего Тоширо приходится нести ее домой. Потому что, как выяснилось, она не может нагружать ногу, а Тоширо не собирается позволять ей ковылять домой одной. Карин рада, что уже стемнело. Не нужно, чтобы весь мир наблюдал за ее унижением. Если папа узнает, что она увлеклась мальчиком, он наверняка объявит Тоширо своим вторым сыном или ещё что-нибудь столь же глупое, а Карин не настолько бессердечна, чтобы натравливать отца на друга. На любого из ее друзей. Мама встречает ее у входной двери, ее обычно ясные глаза омрачены беспокойством. Карин замечает, как облегченно опускаются плечи ее матери, когда она видит Карин, в синяках и крови, но в целом целую и невредимую. Тоширо уже давно ушел, так что объяснять ничего не придется. Ее отец, несомненно, устроил бы настоящий праздник, если бы узнал, что ее провожал домой мальчик. Мама помогает ей перебраться на диван, делая по одному трудоемкому шагу за раз, и тут же достает аптечку, которая за эти годы успела изрядно поднадоесть. Она достает бинты, марлю, ватные шарики, антибактериальное средство и два тюбика мази. Карин это кажется излишеством, но ведь это шоу ее матери. — Насколько всё плохо? — Безопасность её дома ощущается так хорошо, что она почти засыпает. Всё волнение, напряжение, адреналин доконают её. — Ты будешь в порядке, — говорит мама, улыбаясь, и начинает процесс очистки ран Карин. — Но будет немного больно. Мама права. Как обычно. Болит, больше, чем Карин показывает, и она впивается зубами в нижнюю губу, чтобы снова не разрыдаться, как тогда, на футбольном поле. Карин не произносит ни слова, пока ее мать работает. Она даже не вздрагивает. Это не так уж и мало, поскольку мама медленно, мучительно сдирает с ее кожи слои грязи. Руки матери теплые и нежные, когда она очищает царапины Карин. Им всем приходилось помогать в клинике в самые напряженные часы, но она полагает, что у ее матери было больше практики, чем у нее и двух ее старших вместе взятых. Она всегда считала, что у ее матери руки целительницы, когда она была моложе, когда милых пластырей и поцелуев было достаточно, чтобы успокоить боль. Теперь же Карин задыхается, когда ватный шарик, смоченный в антибактериальном средстве, прикладывается к красным ссадинам. Улыбка ее матери приобретает сочувственный оттенок, но она не останавливается. Вместо этого она дует на колени Карин, как делала всегда, когда Карин была моложе и более склонна к слезам. Мазь с антибиотиком наносится на ее колено, после чего мать обматывает его щедрым слоем марли и бинтов. — Вот, — говорит она, восхищаясь собственной работой. — Как новенькая. Карин смотрит на свое колено, на повязку и кивает. Следующие несколько дней она будет повсюду прихрамывать, но нога не кажется распухшей до размеров арбуза, а это уже значительное улучшение, по ее мнению. — Спасибо, мам. — Сегодня что-то случилось? — её мать спрашивает, убирая аптечку. Ее глаза копаются в сознании Карин, пытаясь выудить секреты. — Мам, — неуверенно говорит Карин. Мать, должно быть, слышит заминку в ее голосе, потому что она напрягается и поворачивается к Карин, всё ещё сидящей на диване. Она всё ещё улыбается, а ее плечи расслаблены, пока она моет руки в кухонной раковине. Сердце Карин колотится в груди. Слова рвутся наружу и она понимает, что должна их сдержать, но в ней бушует буря. Всё слишком сильно и больно, чтобы сдерживаться. — На меня и моих друзей напал пустой. Нас спас шинигами. В этот самый момент всплывает воспоминание. Фиолетовая рукоять его меча, клинок, сверкающий, словно звезда в позднем закатном солнце. Как почти осязаемый холод окружал Тоширо, и как немного этого холода проникло в её кожу, когда он положил руку ей на плечо. Как густой слой инея заморозил пустого, остановил, прежде чем тот успел ранить её. Она видит это тогда — на лице её матери появляются осознание и шок. Ей знакомы эти названия, понимает Карин. Она смотрит на мать, её взгляд задерживается на ней, тяжёлый и обвиняющий. — Мам. Ты не можешь продолжать скрывать это. Если бы Тоширо не было сегодня- Остальные слова застревают в горле. Она не хочет думать об этом. Она уверена, это не единственный раз, когда ей придется столкнуться с опасностью. «Что-то происходит». Собственные слова эхом раздаются в её голове и, словно масло, скапливаются на дне желудка. — Прости. — Голос матери тяжёлый. Карин кажется, она чувствует, как ломается на этих словах, чувствует разочарование, разливающееся по её венам, пока единственный способ им выйти, так это через слезы, снова обжигающие ей глаза. Но следующие слова матери застают её врасплох. — Я всё тебе объясню. (Позже Масаки Куросаки расскажет об этом мужу: его бывший третий офицер в порядке, вырос в прекрасного молодого человека, и он спас их маленькую девочку от атаки пустого. И она увидит, как он нежно улыбнется, и заметит, что он оставил отряд в надёжных руках.)

***

С извинением матери приходит информация. Масаки Куросаки никогда не нарушает обещаний. И Карин слушает, пока мать рассказывает всё: о пустых, шинигами, квинси. Правда. Ее мать квинси. Правда. Ее брат шинигами. Правда. Ее отец шинигами. — Правда? — Карин спрашивает, пытаясь не звучать слишком скептично. Мысль, что её весёлый, болтливый папа — шинигами, нелепа. — Правда, правда. Ее мать снова улыбается, глядя на ее неверие, и Карин задается вопросом, рассказывала ли она эту историю кому-нибудь ещё. Она видела свою мать с друзьями и соседями, но уверена, что все они — люди. Кто еще выслушает её историю? Кому еще она могла бы довериться? — Он был капитаном десятого отряда, — её мать говорит, смеясь. Её глаза такие, такие мягкие, когда она говорит об отце, а голос такой же нежный. — Его меч был создан из огня. Он был красив. Карин вспоминает десять, изображенную на плаще Тоширо, и гадает, знали ли они друг друга. Она вспоминает иней, покрывающий его клинок, вспоминает ледяного дракона, сформировавшегося из кончика его меча и думает, что тот был красив тоже. Тоширо сказал: «Снизойди с ледяных небес, Хьёринмару». В отличие от льда, которым он управляет, воспоминание такое, словно она наглоталась солнечного света, — томительное ощущение после долгих часов, проведенных на пляже. Карин не делится ни чем из этого с матерью. В реальности она спрашивает: — Как ты и папа встретились? По-настоящему встретились? — В первую встречу была атака пустого, — говорит мама, и её глаза очень далеко, когда она возвращается в другое время, другое место. — Я спасла ему жизнь. А после, когда на меня… напал другой пустой, он вернул услугу. Я защитила его, а потом он защитил меня. Мы спасли друг друга. На ее лице появляется улыбка, сияющая и яркая, и Карин думает, что её мама похожа на солнце. Она думает, она понимает, почему папа влюбился в неё.

***

Тоширо в беде. Она чувствует это. Раньше, на футбольном поле, его духовное давление было сдержаннее, такое же невозмутимое, как первый зимний снег. Но сейчас, ветер меняется, принося с собой волну пронзительного холода, пронзающего ее, словно осколки льда. Что-то не так. Мама очевидно тоже это чувствует. Страх в воздухе. И что-то ещё. Когда Карин пытается выбежать за дверь, её останавливает уверенная рука, сжимающая плечо. Лицо её матери бледное, а лоб покрыт потом. Она никогда раньше не слышала, чтобы ее мать говорила так твердо, когда она обращает свой обеспокоенный взгляд к окнам. — Ты должна оставаться здесь. — Тоширо — мой друг — в беде. — И когда Карин говорит слова, она понимает, они правда. Нехорошее предчувствие нависает над ее нутром, ледяные пальцы ужаса сжимают кишки. — Я должна пойти и помочь ему. — Карин, ты не готова. Эти слова заставляют ее задуматься. Поневоле приходится признать, что мама не ошиблась. Прошло всего несколько дней с тех пор, как они начали тренироваться вместе, и Карин вынуждена признать, что она не сильна в стрельбе из лука. Совсем. Если бы ей нужно было охарактеризовать свои навыки одним словом, она бы с уверенностью сказала, что у нее ничего не получается. Стрельба из лука дается ей нелегко, и, пожалуй, совершенно очевидно, что она не создана для того, чтобы быть квинси, не важно, что мама говорит, что она станет лучше. — Как я могу просто стоять и ждать, пока мой друг в беде? — требует Карин. — Я никогда не смогу простить себя, если с ним что-то случится. — Мысль о том, что с Тоширо может что-то случиться, заставляет ее чувствовать холод и пустоту. Это чувство, которому она не может дать название, но которое она не хочет испытывать больше никогда. Хватка на плече ослабевает. Мама отпускает её, в ее глазах нечто похожее на понимание. И Карин уходит.

***

Мама рассказала ей раньше, что когда она встретила Иссина Шибу, её ослеплял дождь, и он стекал по воротнику её школьной формы. Шёл такой сильный дождь, что всё словно таяло. Когда Карин Куросаки встречает Тоширо Хицугаю снова, небо мутного оттенка синего, а воздух неподвижный и пронзительно холодный. К тому времени как ей удается найти его, у нее болит грудь от сочетания бега на полной скорости и прохлады, витающей в воздухе, и она изрыгает проклятия, которые ее мать определенно не одобрит. И дело в том, что она уже догадывается, как отреагирует Тоширо: он вероятно назовет её идиоткой и скажет не вмешиваться в дела шинигами. Видите? Они встречались только пару раз, а она уже так хорошо знает его. Но большая ее часть, упрямая часть, отказывается отступать. Она на грани переохлаждения, она вся в грязи, и она уже уверена, что некоторые из ее одноклассников назовут ее уродкой в пижаме, когда она пойдет в школу утром. Эти двое пока не заметили ее. Тоширо, у которого из спины растут огромные ледяные крылья, и его противник, худой человек в маске из кости и с удлиненными пальцами, на которых слишком много суставов. «Пустой? Нет. Что-то другое.» Она не знает, что именно. Карин знает только одно: кто бы или что бы он ни был, это плохие новости. Страх обвивается вокруг ее живота, как голодный питон, и сжимает, сжимает, сжимает, пока она не может дышать. Пульсация в висках усиливается, но, несмотря ни на что, она отказывается бежать. Черная роба Тоширо испачкана кровью, он далеко не так проворен, как обычно, но он жив. Питон страха, обвившийся вокруг горла Карин, ослабевает на мгновение и уступает место внезапному, резкому вздоху облегчения. «Шанс», думает Карин, и у нее уже зарождается идея. Если она сможет дать ему шанс, будет ли этого достаточно? Должно хватить. В её руках оживает ярко-синий лук. Она делает вдох и поднимает его в воздух. Она твердо стоит на земле, выставив вперед доминирующую ногу и расправив плечи. Это именно та стойка, которой ее часами обучала мать. Она может это сделать. Вдохнув ещё раз, Карин выпускает стрелу, и она взмывает в воздух, пронзая худого мужчину в щеку и открывая узкий порез на его коже. По его щеке стекает красная струйка, и даже с такого расстояния Карин видит шок на его лице. Она целилась ему в голову, но что поделаешь. Это самый точный выстрел за всю ее жизнь. За всё время. Может быть, у нее всё-таки есть какая-то надежда. Если только она выиграет время, чтобы Тоширо смог оправиться, или отвлечет его на контратаку. В зависимости от того, что наступит раньше. Она чувствует, как духовные частицы танцуют под ее кожей, проникая до самых пальцев ног. Сила танцует под кончиками ее пальцев, умоляя призвать ее. И она призывает. На этот раз Карин выпускает шквал стрел, одну за другой в быстрой последовательности. Она старается не задеть Тоширо, чтобы ее выстрелы были направлены на того, с кем он сражается, и в основном это удается, поскольку инстинкт направляет траекторию полета ее стрел. Тоширо видит её и его глаза расширяются в шоке и узнавании. Она почти видит, как крутятся шестеренки в его голове, когда он узнает её. Что ж. Карин просто надеется, что он шокирован тем фактом, что она квинси, а не тем, что она выбежала на улицу босая и в потрепанной синей пижаме. (С его местоположения он видит только её профиль, её губы, сжатые вместе в сосредоточенности, и её глаза, направленные на цель. Это не встревоженная девочка, с которой он говорил на футбольном поле. Нет, она больше похожа на воина, одного из тех пожилых ветеранов, которые забывают улыбаться даже в минуты блаженства). И Тоширо кричит так громко, что она слышит его, и он почти звучит обеспокоенно. — Идиотка! Что ты здесь делаешь? А. Хорошо. По крайней мере, он последователен. — Привет, — Карин говорит, на краткий миг отводя взгляд от противника, чтобы триумфально улыбнуться ему. — Я пришла помочь.