Сам виноват

Ши Цинсюань мелко-мелко дрожит. Хэ Сюань уже привык — с тех пор, как он свершил свою месть младший Ши не прекращал дрожать ни на секунду. Взгляд Цинсюаня полон ужаса и тоски, и Хэ сюань, кажется, совсем немного скучает по его старому взгляду, полному веселья. Но это не так важно. Верно, что в мире вообще может быть важно, когда голова Ши Цинсюаня лежит у Хэ Сюаня на коленях, а голова Ши Уду отделена от тела? Правильно, ничего. У Ши Цинсюаня блестящие, длинные, очень гладкие и мягкие наощупь волосы. Хэ Сюань, конечно, и раньше это знал, но теперь он мог прикасаться к ним так часто, как сам того пожелает. И он касается. С наслаждением зарывается пальцами в волосы на затылке Цинсюаня, мягко проводит вниз, затем начинает ласково перебирать чёрные пряди на макушке. Хэ Сюань сам расчесал эти волосы сегодня утром, поэтому спутаться они ещё не успели. Цинсюань от прикосновения дёргается и как-то весь сжимается, но это ничего. Скоро он привыкнет. — Мин-сюн, — слышится высокий, сдавленный голос. Цинсюань шепчет на грани слышимости, но Хэ Сюань жадно ловит каждое слово. Только бы ещё слова эти были правильными… — Меня зовут Хэ Сюань, — в который раз поправляет Демон Чёрных Вод. Он уже начинает раздражаться, но ещё может потерпеть. В конце концов, у Ши Цинсюаня шок, он ещё не оправился от потери любимого поганого братца. — Мин-сюн… убей меня, — шепчет Цинсюань, настойчиво называя Хэ Сюаня чужим именем. Цинсюань ёрзает на кушетке и поворачивает голову так, что теперь упирается Хэ Сюаню лбом в бедро. Хэ Сюань опускает на него взгляд и тихо усмехается, не прекращая движение руки в волосах. Прямо напротив них стоит на полке отрубленная голова Ши Уду и взирает на огромный зал неподвижными мёртвыми глазами. Должно быть, в эти самые глаза до сих пор и смотрел Ши Цинсюань. — Нет, — отвечает Хэ Сюань. — Мин-сюн… Пожалуйста… — Нет, — повторяет Хэ Сюань. — Ты останешься тут, со мной. Навсегда. — Нет, Мин-сюн. Пожалуйста. Я хочу умереть. Хэ Сюань тихо тяжело вздыхает и с нажимом проводит ладонью по щеке Цинсюаня, пытаясь заставить его повернуть голову, но тот упёрто продолжает тереться лбом о чужое бедро. Ладно, Хэ Сюань потерпит ещё немного, хотя это и начинает раздражать. — Я не спрашивал у тебя, чего ты хочешь. Я сказал, что ты останешься здесь. — Мин-сюн… — Хэ Сюань, — с нажимом, теряя терпение, поправляет Хэ Сюань. — Мин-сюн… Зачем я тебе? Зачем? Какой глупый вопрос. Разве можно не понимать таких очевидных вещей? — Я люблю тебя. И Цинсюань вдруг подрывается с места от этих слов. Теперь он сидит на кушетке, опираясь на присогнутые руки, и смотрит на Хэ Сюаня снизу вверх. На его бледном осунувшемся лице мешается друг с другом столько эмоций, что Хэ Сюань не предпринимает даже попытки разобраться в них. — Как, — выдыхает Ши Цинсюань, но все слова, которые должны были последовать дальше, тонут в губах Хэ Сюаня. А Хэ Сюань не может себя удержать. И он целует, целует, целует… И, не встречая сопротивления, целует дальше, и продолжает целовать, когда встречает слабый, дрожащий ответ. Как может он сдержать себя, когда Ши Цинсюань так смотрит ему в глаза? Хэ Сюань отстраняется, переполненный нежностью и удивительной радостью, берёт Ши Цинсюаня за подбородок и не даёт ему отвернуться, заставляет смотреть себе прямо в глаза. — Я люблю тебя, как никого не любил никогда, — говорит Хэ Сюань. — Ты — вот всё, что мне нужно теперь, когда месть свершилась. Ты — единственное моё посмертное желание, моя бесконечная одержимость. Каждый кусочек моего разума полон тобой, каждое чувство, мною испытанное, посвящено тебе. Ты нужен мне рядом, иначе всё моё существование теряет смысл. Вот как я тебя люблю. Хэ Сюань говорит всё это и чувствует, как внутренности отравляет жгучее чувство обиды и злобы такой силы, что хочется одним махом разрушить собственный дом. Единственное, что останавливает его — день ото дня растущий долг перед красным одноглазым пугалом. Даже во взгляде Хэ Сюаня, похоже, что-то меняется — на лице Ши Цинсюаня вдруг снова отчётливо проявляется испуг. Он дёргается, пытается отстраниться, но Хэ Сюань держит крепко — держит уже за шею. — Зачем ты продолжал держаться за брата, скажи мне, — шипит Хэ Сюань. Он наклоняется к Ши Цинсюаню, прижимается щекой к его щеке и шепчет-шепчет-шепчет ему в ухо всю боль, что копится в мёртвом сердце. — Зачем пошёл ему на помощь, даже когда узнал обо всех его злодеяниях? Когда узнал, что он сделал со мной? Ты должен был отступить! Должен был оставить его принимать свою судьбу самому! Но нет, ты решил, что нужно вмешаться в эту треклятую Небесную Кару. Тебе нужно было лишь остаться в стороне — и ничего бы этого с тобой не случилось. Я был готов простить тебя, я многое мог сделать, чтобы ты был счастлив, но ты выбрал его, а не меня, — Хэ Сюань всё сильнее наваливался на Цинсюаня, и в конце концов прижал его к кушетке всем своим весом. — Ты сам виноват во всём, что случилось с тобой. И теперь отвечаешь за свои поступки, прямо как и твой поганый братец. — Мин-сюн! — всхлипывает Ши Цинсюань, и тут же рука Хэ Сюаня с силой сдавила его шею. Останутся синяки, но это ничего — у них будет целая вечность, чтобы зажить. Свободная рука Хэ Сюаня уже с удивительной ловкостью стащила с Цинсюаня штаны и теперь прячется в рукаве, чтобы достать оттуда маленькую стеклянную бутылочку с ароматным маслом. Хэ Сюань отпускает наконец несчастную шею, опирается на локоть подле головы Цинсюаня, устраивается поудобнее, коленом разводит в сторону его ноги. А Цинсюань не сопротивляется совершенно. Только жмурит глаза, но поддаётся Хэ Сюаню, отводит колени шире. Хэ Сюань не может, просто не может справиться со всем тем вихрем чувств, что охватывает его прямо сейчас. Желание, нежность, обида, злость и, быть может, что-то ещё, что осталось не распознанным во всей этой кутерьме, переполняли сознание, мешали мыслить связно. Хочется всего и сразу, но главное — сделать как можно хуже, как можно больнее источнику всех его страданий. И где этот источник? Лежит прямо под ним и зачем-то жмётся ближе, хотя весь так и дрожит от страха. Хэ Сюань ещё держится из последних сил, когда вводит первый палец. Палец проходит туго, потому что Цинсюань весь сжался, но Хэ Сюань упёрто продолжает двигать им. Всё агрессивнее и агрессивнее становятся его движения, и Цинсюань издаёт жалостливый скулёж. И тогда Хэ Сюань насильно пропихивает второй палец. Он не подсказывает Цинсюаню, что нужно расслабиться, не пытается его успокоить, смахнуть слёзы, покатившиеся по щекам. Он ждёт, что Цинсюань закричит, оттолкнёт его, попытается вырваться, но этого не происходит. Ши Цинсюань почему-то продолжает тихо и болезненно охать, почему-то прижимается к Хэ Сюаню сильнее, зачем-то хватает его за плечи и вонзается в них ногтями, хотя Хэ Сюань почти не чувствует этого сквозь слои одежд. Всё труднее и труднее ему держать себя в руках. Он продолжает растягивать Ши Цинсюаня агрессивно и грубо, вставляет третий палец и проталкивает их все до самых костяшек. Он причиняет столько боли, сколько может. Он не смотрит вниз, но надеется, что там кровь. Ши Цинсюань выгибается и ёрзает точно не от наслаждения процессом. Он хочет уползти от резкой, разрывающей боли, толкает ладонями плечи Хэ Сюаня, а затем вдруг хватает их и тянет на себя так, что Хэ Сюань падает грудью на его грудь. Вот, что становится для демона последней каплей. Он резко вытаскивает из Цинсюаня пальцы и вырывается их его хватки. Ши Цинсюань распахивает глаза, руки его бессильно падают возле головы. Он смотрит на Хэ Сюаня взглядом загнанного зверя, но Хэ Сюань к собственному ужасу обнаруживает в этих глазах что-то, похожее на надежду. Штаны летят на пол быстрее, чем Хэ Сюань успевает понять, как снял их. Хэ Сюань входит в совершенно не подготовленного Ши Цинсюаня так же, как до этого работал пальцами — резко, жестоко, грубо — и Цинсюань распахивает глаза ещё шире, в немом крике открывает рот, снова тянется руками к Хэ Сюаню, но тот перехватывает его запястья и жёстко припечатывает их к кушетке. На них тоже останутся синяки. Хэ Сюань смотрит только на лицо Цинсюаня, но краем глаза замечает разводы крови на пальцах одной из рук. «Ну же, — думает Хэ Сюань, — кричи, вырывайся, скажи, как ненавидишь меня! Хоть что-нибудь сделай! Ради чего ты терпишь издевательства? Почему позволяешь всё это с собой делать?» Только Ши Цинсюань всё так же неподвижен. Он расслабляется медленно, отчего толкаться внутрь становится проще, глаза его стеклянеют. Будто у безвольной куклы, голова его падает на бок. Хэ Сюань, не переставая двигаться, следит за его взглядом и натыкается на мёртвые глаза Ши Уду. «Давай, падаль, — думает он злорадно, — смотри, как я трахаю твоего драгоценного брата.» Хэ Сюань кончает внутрь, не получая никакого морального удовлетворения. Он загнанно дышит, смотрит на Цинсюаня озлобленно, но не говорит ничего. Цинсюань так и лежит под ним, не напрягая ни единый мускул, смотрит на голову брата всё тем же не видящим, стеклянным взглядом. И всё же именно он первым нарушает тишину. — Мин-сюн, — тихо говорит он, но для Хэ Сюаня грохот его голоса сравним разве что с извержением горы Тунлу. Как же он ненавидит это проклятое имя. — Убей меня. Дай мне умереть. Вместо ответа Ши Цинсюань получает звонкую пощёчину. Позже тем же вечером Хэ Сюань сам заботливо поможет Ши Цинсюаню принять омовение, расчешет его волосы, сам оденет его в чистые дорогие одежды, которые заказал специально для него. Хэ Сюань уложит его спать рядом с собой и с нежностью зароется носом в мягкие волосы, вдыхая запах масел, которые сам же и втирал в них не так давно. Он обнимет Ши Цинсюаня, прижмёт его к своей груди и уснёт самым безмятежным и крепким сном. Безмолвный и покорный Ши Цинсюань больше не проронит ни слова.