Feel it steel

      With a man who bars no holds

      Rock and a hard place, he's battering control

      What am I waiting for? Feet planted beneath

      My compass, my transport

             — Хорошо тебе? — выговорил Фома, смаргивая пот с ресниц. Он чуть сдвинулся и поменял угол проникновения — Паша заскулил под ним, бедра у него дрожали, — не сбив при этом дыхание и ритм своих толчков; регулярные физические нагрузки поистине творили чудеса — особенно когда под этим обширным понятием скрывались не одни лишь тренировки в зале, но и их с Пашей прикладная гимнастика в кровати. Не только в ней, конечно, где они себя ни находили — или на них случайно ни натыкалась Таня, успевшая смириться с тем, что соседствует с кроликами в брачном периоде. Фома легко принимал в себе тот факт, что Пашу ему хочется буквально объять всем собой — поглотить, впитать без остатка так, чтобы он не достался никому больше: это желание прилетело вместе с ним из Петербурга, выдержав многолетнюю и словно бы невзаимную любовь, но в далекой стране вспыхнуло с новой силой. До этого дома, затерянного на полуострове Лабрадор, Фома планировал отвезти Пашу как можно быстрее, и спешка была оправдана: его самого объявили в розыск. Паша находился чуть в большей безопасности, так как официально был мёртв — и в полной мере знаком с планом, как он сможет оказаться в Канаде, если самого Фому арестуют на любом этапе их передвижений. В международном аэропорту Кефлавик в Рейкьявике, где они ждали пересадку на рейс до Торонто, и людей здесь меньше всего беспокоило, кто как пытался урвать хотя бы немного сна между перелётами, Пашин рюкзак лежал у него на коленях, на рюкзаке дремал Фома, натянув пониже капюшон толстовки и надвинув козырек бейсболки на самые глаза. Всю сонливость с него как рукой сняло, когда на посадке выяснилось, что из-за овербукинга Паша не мог попасть на борт. Авиакомпания приносила извинения и обещания компенсировать все неудобства, повысить класс обслуживания и прочую сладкую чепуху. Фома собирался сдать и свой билет, остаться ждать вместе с Пашей, но тот неожиданно сам воспротивился.       — Нет, не вздумай даже. Всё нормально, — Паша под прикрытием рюкзака нашел руку Фомы и сильно сжал, успокаивая. — Я вылечу следующим рейсом. У Канады не было договора об экстрадиции с их с Пашей родной страной. Задерживаться в Исландии — где экстрадиция была, хоть и ограниченная, — Фоме не стоило, и все шесть часов сорок минут своего полета он откровенно промаялся от беспокойства и внезапно давшей о себе знать старой раны от одной из Вениных пуль, кроме всего прочего задевших позвоночник. В аэропорт Пирсона он прибыл задерганным и вымотанным, скрипя зубами на каждый шаг, таблетки не помогали толком — а огромное табло с расписанием прибывающих самолётов сухо сообщило, что рейс, на котором должен был улететь Паша, задержали сначала на час, потом еще на два, и опять, и вылетел он только через семь часов — примерно в тот момент, когда сам Фома оказался в Канаде. Ждать Пашу в аэропорту Фома уже физически не мог, ему нужно было бросить тяжелый рюкзак и лечь, и пристанищем стала маленькая гостиница Фэйрфилд в двух километрах от Пирсона, ближе просто не нашлось мест. Фома никогда не был человеком мнительным или чересчур тревожным. Осторожным — да, что не раз спасало ему жизнь. Но тогда он не мог повлиять на то, как скоро Паша доберется, и насколько безопасно, и это ожидание сводило с ума вместе с тупой болью. Крошечный телевизор в номере показывал только два канала: новостной и детский, и Фома всё время Пашиного перелета просидел под Teletoon и старые мультфильмы — крутили марафон инспектора Гаджета. Было около шести утра, когда Фома решил сходить за кипятком для кофе, завтракать все равно не было ни желания, ни сил. Телефон молчал. Чайника на маленькой общей кухне не нашлось, только встроенный в стену бак с водой и двумя ручками: синей и красной. Напор был слабым, мелкие обжигающие брызги ударялись о дно и стенки кружки, летели на руки, а у Фомы даже мысли не было отойти. Он опирался локтями на стол, с трудом поддерживая вертикальное положение, но заставляя себя стоять, и гипнотизировал взглядом медленно наполняющуюся чашку, когда вдруг услышал негромкое «Лёша» за спиной и резко обернулся, чуть не расплескав кипяток. Паша бросил рюкзак и дорожную сумку на пол и обнял Фому первым. С прилипшей ко лбу немытой челкой, в мятой ветровке, с темными кругами под глазами — но в Торонто, а не в могиле в Петербурге, — он громко выдохнул, когда Фома отчаянно прижал его голову к своей груди, не в силах поверить, что всё закончилось, и легко, не задумываясь, ответил, когда Лёша обхватил его лицо обеими руками, всматриваясь в глаза с болезненным облегчением, криво улыбнулся, зажмурился и поцеловал. Паша потом признался ему, что поцелуй ощущался как свобода — как рухнувшие границы и новая жизнь, как внезапный покой, который он, однако, в полной мере не смог осознать в моменте, вмиг приобретшим новые краски, когда Фома попытался вырубиться у Паши на руках: от усталости, боли и от того, что все его опасения оказались напрасны. Тот день он плоховато помнил, одним из воспоминаний был Паша: чисто вымытый, в свежей одежде, густо пахнущий абрикосовым Роки Маунтен, он прилег рядом с Фомой, медленно приходившим в себя после нескольких уколов обезболивающего пополам с гормоном, и тяжёлой своей ладонью мягко пригладил ему взъерошенные волосы, отвел назад непослушные пряди и вдруг сам бережно коснулся его губ своими, коротко и почти целомудренно. Паша хотел было тихонько отстраниться, но Фома не отпустил, схватился непослушными пальцами, удерживая подле себя. Паша придвинулся ближе, позволяя лечь себе на плечо, и пробормотал «всё в порядке, отдыхай», словно нажав на все нужные кнопки на подкорке чужого разума. Фома спал в той гостинице, потом все время полета из Пирсона в Сент-Джонс и долгую дорогу оттуда до поселения близ залива Святого Лаврентия: Паша сам сел за руль заранее пригнанного на парковку аэропорта внедорожника и привёз их домой. Чтобы теперь пространство этой мастер-спальни сузилось до точки, в которой Фома прижимал Пашу к мягкой, как шелк, простыни, чувствовал едва ли не каждый сантиметр его тела, собирал капли пота с его лица, целовал нежные запястья, когда Паша обхватывал его крепкую шею, и бормотал «хороший мой, маленький», теряясь в собственном шепоте.       — Замолчи, — некуртуазно простонал Паша, вцепившийся правой ладонью ему в бедро и за плечо — левой, губами нашел губы, заставляя целовать в ответ — и заткнуться, да. Фому перед оргазмом всегда тянуло поговорить, смущая Пашу трепетным потоком эмоций — перед которыми тот мог сколько угодно демонстративно выделываться, но его совершенно точно всё устраивало: Фома животом почувствовал, как Пашин член напрягся еще сильнее и выдал капли естественной смазки. Даже на полуострове, среди гор и лесов, Фоме в целом было, чем заняться, его работу никто вместо него не сделал бы, но даже тот факт, что через три часа ему надо было вставать и впереди был долгий день и несколько важных созвонов, в том числе один трансатлантический, ничуть не мешали ему сейчас доводить Пашу — и самого себя — до закатывающихся глаз и перепачканных простыней. Паша дернулся было навстречу, но Фома не позволил, удержал крепко за бедра и толкнулся в своем темпе. Неглубокие мелкие толчки, ровно такие, чтобы задевали простату, давались нелегко ему самому, зато громкие Пашины стоны, ими вызываемые, стоили того. Паша стиснул его внутри, хватанул резцами за шею, совершенно точно оставив яркую отметину от зубов, и кончил, сжимая Фому своими коленями, заклинивая на себе, — Фоме хватило одного вида влажного Пашиного лица, искусанных губ и поплывшего от наслаждения взгляда, чтобы его буквально вышвырнуло за грань.       — Отдохнешь? Или еще разок? — он водил пальцами по Пашиному бедру, оставляя исчезающие белые полосы. Паша с таким трудом оторвал голову от кровати, словно утопал в зыбучих песках, поморгал и с неподдельным интересом выдал:       — Ты вообще хоть когда-нибудь устаёшь?       — Не знаю, — Фома пожал плечами. — Не проверял.       — Сок хочу, — Паша умильно сложил брови домиком. — А потом может и еще разок. Зажигать свет или искать телефон и включать на нем фонарик не хотелось. Фома наощупь нашел чьи-то шорты, и, как был, босой и полураздетый в мягком мраке, спустился на кухню. Маленькая светодиодная полоса подсвечивала кухонный остров, и Фома, сразу забравшийся в холодильник, понял, что в комнате не один, только когда повернулся и подошел к столу, прижимая к разгоряченной щеке ледяную стеклянную бутылку яблочного Fever Tree. Закутанная в халат Таня помахала ему рукой, она сидела перед открытым ноутбуком и тарелкой сухих мюсли, большие наушники-оголовье с шумоподавлением — последняя модель, подарок Фомы, — лежали у нее возле локтя.       — Мы тебе сильно мешали? — Фома кивнул на наушники.       — Нет, я вас не слышала даже, — Таня окинула его привычно цепким взглядом — так, как смотрят на человека, у которого была бурная ночь не с тобой, — подмечая каждую деталь и черточку, собирая отголоски эмоций. — Увлеклась сериалом и случайно заснула.       — Интересный? — вежливо спросил Фома, пока с хрустом скручивал крышечку с сока.       — Ты не поверишь, но да, — Таня даже усмехнулась. — Вроде ничего особенного: нашего производства, про полицейских — и косяков много, но так затягивает. Главный герой еще на Пашу чем-то похож — такой же честный и упёртый.       — На Пашу никто не похож, — возразил Фома, делая глоток из бутылки. Ему очень не нравилась новая черта своего характера: любому Таниному слову — главным образом о Паше, — хотелось сказать что-то наперерез, а иногда и огрызнуться в ответ, от чего приходилось тщательнее следить за языком. Таня-то не была ни в чем виновата, а вот собственничество у Фомы вылезало там, где не надо, на безобидные фразы, хотя они давно все между собой обсудили — но к разговору пришли тяжело. **       — Я с ней поговорю, — Паша тогда коснулся его расписанной старыми шрамами лопатки: Фома сидел спиной к нему, отвернувшись, и свой вопрос задал в стену:       — Да? Когда? — Пашино смятение он ощущал, как своё. Паша нервно хрустнул пальцами и пересел ближе.       — Фома… Я не собираюсь спать и с тобой, и с ней, — звучал он абсолютно искренне, но сложившийся конфликт лежал гораздо глубже, и Фома едва не вскипел.       — То есть ты считаешь, проблема в этом? — спросил он, тщательно выговаривая каждое слово и не позволяя себе повысить голос, хоть и очень хотел.       — Нет, конечно нет, — Паша помотал головой. — Всё не так легко.       — Неужели, Паш? — теперь Фома откровенно язвил. Нелегко было найти двойника за три дня, нелегко было присутствовать на похоронах. Вытащить Пашу по трем разным паспортам через несколько государств было сложно на грани с невероятным, а теперь сам Паша доказывал, что честно рассказать Тане обо всём было сложно и требовало непонятной задержки. С приездом Тани сломался весь жизненный уклад, к которому Фома — как и ко всему хорошему, — быстро успел привыкнуть: засыпать и просыпаться в одной постели с Пашей — даже выдергиваясь по ночам от кошмаров; иметь возможность касаться его без ограничений, вести совместный быт, строить их общую жизнь — и любить его без оглядки. Но приехала Таня — и Фому словно в ледяную воду макнули, откатив к прошлым установкам, пусть и с некоторыми послаблениями. Касаться Паши он мог мимолетно, и только когда Таня не видела, и все прикосновения инициировал сам, стремясь добрать хоть какие-то крохи внимания. Паша несколько раз выбирался из их с Таней постели к Фоме, чтобы перед рассветом вернуться обратно в супружескую спальню, но по сравнению с тем, как они жили в Моторном, а потом и здесь, в этом доме, вместе с Таней в Канаду как будто прибыла часть Петербурга. Фома ощущал себя так, словно его наказывают за проступок, которого он не совершал, и пытался справиться, как умел: нагружал себя работой до кипящих мозгов — бесконтрольный трудоголизм не был в новинку, старался вбить себе в голову, что вкалывает для того, чтобы у них троих было будущее — что было наполовину ложью: за закрытой дверью своего кабинета он не видел Таню — и самого Пашу, растерянного и мечущегося. Фома все прекрасно понимал — как с самого детства принимал Пашу без всяких но, целиком и полностью, с беззаветной искренностью, и никогда даже мысли не допускал попросить что-то в ответ, но после того, как они признались друг другу, всё происходящее ощущалось злой и жестокой шуткой.       — Представь себе, — рявкнул Паша, по-настоящему раздраженный. Они оба были на взводе, накрутив друг друга, и Фоме, наверное, стоило промолчать, но вместо этого он спросил то, что крутилось в голове уже несколько недель:       — Ты не жалеешь? Меньше всего Фома ожидал, что этот вопрос станет для Паши триггером: его кулак впечатался в лицо Лёше, который от неожиданности упал с кровати — сидел возле самого края и просто не удержался. Кровать была высокая, он тоже немаленький, и приземление на наборный дубовый паркет выбило воздух из легких. Фома не сразу смог прижать руку к лицу: из обеих ноздрей у него шла кровь, губы саднило. Боль была настолько привычной, как и понимание того, что Паша в глубине души остался тем же, без глубинной рефлексии, что Фома едва не засмеялся.       — Почему ты не можешь просто заткнуться? — Пашу колотило от злости пополам с виной, когда он сполз следом на пол. — Она месяц думала, что я мёртв, ты вообще не представляешь, каково это! Фома не представлял — к счастью, не представлял; за такой срок он успел бы подумать, а стоит ли продолжать барахтаться без Паши рядом, и ушел бы под грохот — не фанфар, — утащив за собой тех, по чьей вине Паша бы погиб. Паша сам себе что-то додумывал, и следующий его вопрос Лёша ощутил как второй удар — теперь под дых:       — Зачем ты тогда помог ей сюда приехать, если тебе это в тягость?! От такого у Фомы словно упала шторка, в затопившем его слепом бешенстве он не видел ничего вокруг, кроме яростного Пашиного лица в алой дымке — наверное, это и был тот самый амок, — и рывком поднял себя с пола, чтобы перехватить чужую руку и взять ее в захват, грубо и больно выворачивая плечо, и добавить пинок под колено, укладывая Пашу лицом в пол — как сам Паша в свое время скручивал преступников во время задержаний. Паша охнул, попытался вырваться, но Фома держал крепко и прошипел ему в самое ухо, капая кровью на кожу:       — Я вытащил её только ради тебя, скотина неблагодарная. Отпустил он, скорее, по старой спортивной привычке, когда Паша, отчаявшись, постучал второй рукой по полу: сдаюсь, дескать; и Фома отшатнулся от него, словно обжегшись, когда поймал свое отражение в зеркале: в гневе, с жутким, искаженным окровавленным лицом и сжатыми кулаками он сразу превратился в свою петербургскую версию, а не местную, островно-домашнюю. Оставаться в одной комнате с Пашей было выше его сил, Фома сдернул со стула свою рубашку и ушел, только что дверью не хлопнул, и в темноте, тыкаясь вслепую, спустился на кухню. Сначала хотел достать себе из холодильника брикет со льдом, приложить к носу, но вместо этого залез в бар и кое-как взгромоздился на стул вместе с бутылкой виски — в последний момент решил не пить из горла, добыл стакан, половину которого выхлебал сразу, не чувствуя вкус. Вторую половину растянул мелкими глотками, жгуче прокатывающимися по пищеводу в желудок. Фома неаккуратно коснулся лица, и кровь из носа снова начала идти: слабо, как из сломанного крана, и делать с этим не хотелось ничего; Фома так и сидел, капая алым на рукава рубашки, прикладывался к стакану, по краю которого оставался красный отпечаток его губ, и невидящими глазами пялился в темноту. Он не знал, сколько так просидел, пока над его плечом не сказали негромко:       — Тебе хватит, — но Фома много и не выпил, гипнотизировал капли на дне стакана — даже второй себе не стал наливать, и не отреагировал, когда Таня вернулась к нему с намоченным полотенцем и очень бережно промокнула лицо Фомы, убрав темные потеки вокруг носа и на губах. Её забота не была приятна или знакома, кровь и боль были куда привычнее, и Фома едва не сорвался с грубым «уйди», но Таня снова заговорила первой:       — Он не скажет, — и ее голос и эти слова буквально оглушили Фому, усилием воли заставившего себя не дёрнуться с отрывистым «откуда ты знаешь?», а медленно поднять глаза на Таню. — Хоть раз в жизни себя пожалей, — произнесла она. Фому никогда не просили о подобном, и это застало его врасплох, он мигом растерял весь свой запал и ошеломленно взглянул в ответ.       — Где я прокололся? — Фома действительно хотел знать, но не ожидал, с каким искренним сопереживанием на него посмотрит Таня. Разговаривать с ней и ощущать понимание, какого он не испытывал очень давно, было до странного поразительно.       — Нет, ты хорошо держался. Привычка — вторая натура, да? Просто у Паши всё на лице написано, когда он на тебя смотрит. Действительно, из них двоих именно Фома страдал годами в тишине, но Паша не привык скрывать столь сильные чувства, как бы ни старался. Таня подвинула себе второй стул и села, выдержав небольшую дистанцию — и паузу.       — Паша боится потерять нас обоих. Но он считает, что я ничего не знаю — а значит, не оставлю его. А ты будешь рядом с ним при любых обстоятельствах, невзирая ни на что.       — Я так больше не хочу, — Фома не сказал «не могу», это заставило бы его сломаться, открыто признать, что без Паши он был не больше, чем оболочкой, неполноценным существом. Он и так говорил то, что не хотел никогда озвучивать вслух, ещё и при Тане, и она это, к счастью, понимала.       — Я сама с ним поговорю. Сегодня или завтра, — пообещала она.       — Он так ничему не научится, — но с этой Пашиной чертой можно было только смириться, бардак в его голове разгребали всегда близкие люди.       — А я этого не ради него делаю, — Таня пожала плечами. — Я тебе стольким обязана, Лёш: жизнью и свободой в первую очередь, этот долг мне никогда не вернуть целиком. Нет, помолчи, — она не дала Фоме перебить. — Меньшее, что я могу — так это вправить Паше мозги.       — А ты? — Фома не мог ею не восхищаться: Таня добровольно отказывалась от человека, которого любила, чтобы он мог быть счастлив с другим. Но расстроенной из-за этого она не выглядела — и внутренне не печалилась по этому поводу, такое Фома бы почувствовал.       — А что я? — Таня вдруг улыбнулась ему с неподдельной нежностью. — Паша никогда мне полностью не принадлежал. ** Поэтому теперь они были друг у друга в должниках: Фома помог Тане сбежать из страны, чтобы она не провела остаток жизни в колонии строгого режима за полярным кругом, а сама Таня спасла его рассудок — и буквально подарила Пашу. Это не могло не сблизить — и позволить чуть больше непринужденных прикосновений: Таня провела кончиками пальцев по горлу Фомы — Паша не поленился оставить засос ровно под кадыком, багровое пятно насыщенно выделялось на бледной коже.       — Второй раз? — спросила она с затаёнными в глазах искорками. А вот такая откровенность давалась Фоме неожиданно легко, позволяя распустить перья и хвастаться в открытую.       — Третий.       — Не могу понять, я в шоке или восхищаюсь твоей выносливостью, — не будь Фома привычен к чужим взглядам, то покраснел бы от того, как Таня посмотрела на него, отчетливо ощупывая его обнаженное тело от основания шеи до низко сидящих на бедрах шорт.       — В шоке от выносливости? — предположил Фома, борясь с неожиданно накатившим теплом внизу живота.       — Скорее да, — Таня отвела глаза, ощущение пропало. — Иди отдыхай. Даже супермену нужен сон. В спальню Фома вернулся, упорно отгоняя все наплывающие мысли и нарастающее возбуждение. Паша спал без задних ног и даже не пошевелился, когда из-под него осторожно вытащили влажные простыни, чтобы не отдыхать посреди мокрого и перекрученного постельного беспорядка. До будильника Фома мог хотя бы спокойно полежать пару часов, обняв Пашу и дыша ему в затылок. fin.