немного слишком (идеально для меня)

Когда Хёнджин просыпается, его первой мыслью становится сигнал тревоги — не мог же мозг просто так резко разбудить его, пока он находится рядом с Чанбином сейчас? Хван распахивает глаза и смотрит на лицо омеги у него под боком, параллельно пытаясь уловить хоть какие-то изменения в запахе. Но… но, кажется, ничего страшного не происходит. Чанбин выглядит всё таким же безмятежным, спящим сладко-сладко, а груша с карамелью потрясающе забивает нос и лёгкие без единого намёка на дискомфорт. Оказывается, мог. В смысле мозг разбудить Хёнджина без особой веской причины. Он вытолкнул его из сна — и на этом всё. О боже. Ладно. Главное, что всё хорошо. Возможно, Хёнджин действительно просто… переживает немного больше, чем нужно. Он редко встречал омег, которые в течку впадали в натуральную спячку, и Чанбин оказался одним из них — конечно, они знали о заморочках друг друга ещё до того, как съехались. Они списывались, созванивались, обсуждали, жаловались, навещали, помогали, привозили необходимое, гладились и нежились, а в какой-то из разов Хёнджин попросил Бина остаться с ним хотя бы на несколько дней, и в итоге тот оставался рядом всю течку. Хван тогда был уверен в своём выборе на тысячу процентов, но после этого число увеличилось втрое, потому что это оказалось слишком хорошо. Так много заботы, поддержки, исполненных капризов, спокойствия, надёжности, тактильного контакта и защиты в самый уязвимый момент, сочувствия, удобства и просто… полного понимания. Хёнджин планирует до конца жизни быть уверенным, что никто бы не понял его лучше, чем другой омега. Никто бы не управился с ним в сложный период так идеально, как Со Чанбин. Конечно, ему хочется быть таким же идеальным партнёром-омегой для него. Хёнджин ещё ни разу не оставался с ним в течку дольше, чем на день, — и это первый раз, когда он рядом всё время. Рядом — это обычно про опору, но честно говоря, Хван рядом в основном разве что… спит? Чанбин спит. И Хёнджин рядом спит столько, сколько может, пусть это и не необходимость. Со просто предлагает, потому что ему так поспокойнее, но никогда капризно не настаивает. Хван в любом случае соглашается каждый раз, потому что это практически всё, что он может сделать для Чанбина. Он больше ни о чём не просит. Да, Хёнджин всегда на подхвате — принесёт, отнесёт, поменяет нужное, но это просто… сущая ерунда, занимающая минуты. Он постоянно чутко ждёт каких-нибудь поручений и просьб, только разве заставишь о чём-нибудь просить того, кто всё время спит? Если Чанбин не спит, то добирается до кухни или ванной для совершенно обыденных нужд, отказываясь от помощи. Секс иногда бывает (и это тоже огромное различие между ними, потому что оставить Хёнджина в течку удовлетворённым надолго — это нереально), и он такой же полусонный и ленивый — чаще всего Чанбин начинает тереться о хёнджиново бедро в забытьи, тяжело дыша на ухо, и тот послушно ждёт, пока он не проснётся и не попросит коснуться его. Несколько раз он мягко берёт Чанбина, пока тот обнимает его за шею руками и ногами за талию. Против инициативы Хёнджина он тоже не возражает: довольно мурчит, когда тот зацеловывает всё, что спрятано под футболкой, и просяще скулит, когда Джин опускается ниже и ниже. Милый, маленький, растрёпанный, поплывший — благодарно улыбается, пока его бойфренд ухаживает за ним, как может, и снова проваливается в сладкий сон. Это не должно быть плохо, правда? Хёнджин правда рад, что течки Чанбина такие спокойные, что большая часть этих дней просто сливается воедино и он прекрасно отсыпается за все бессонные ночи на работе, что они совсем не похожи на бета-версию тяжёлой беременности. Это здорово. Это прекрасно. Это отлично. И это заставляет Хёнджина — склонного преувеличивать, чувствительного, ранимого, немного неуверенного и очень желающего быть таким же идеальным, как Чанбин, — чувствовать себя фантастически бесполезным. Периодически он устаёт спать и, разглядывая шатёр, наполненный их вещами, одеялами, подушками и плюшевыми игрушками, начинает думать, что, возможно, он совсем не хорош в заботе об омеге и что Со просто не говорит ему об этом, не желая обидеть или… по какой бы то ни было причине. Может быть, подзабивает, потому что всё равно течка не продлится слишком долго, чтобы не смочь вытерпеть неумелость Хёнджина. Потом он думает о том, как хорошо, что Чанбин спит достаточно глубоко, чтобы не услышать его какой-нибудь маленький случайный позорный всхлип или не уловить по запаху его разочарование в себе. А ещё он скучает. А ещё Чанбина так хочется гладить и тискать, но он же не игрушка, чтобы Хёнджин просто брал и нарушал его сон из-за своего повышенного уровня агрессивного умиления и желания защитить. Поэтому он остаётся почти неподвижным и ждёт, когда будет можно. Хёнджин снова вспоминает обо всём этом — ужасно глупо и стыдно за себя, свои мысли и действия, точнее, бездействие, возможно, его ощущения как омеги с другим партнёром-омегой очень неудачно наложились на собственные страхи, — и больше не может уснуть. Устал спать. И накручивать себя тоже. Так по-дурацки молча ныть и ничего не делать, правда? Чанбин же… далеко не всегда против, если он что-то предлагает и помогает ему, он не в безвыходной ситуации, он правда может просто перестать… Он всё ещё, блин, может быть хорошим партнёром. Даже если не самым лучшим, то очень постараться соответствовать. Внезапный прилив решимости заставляет Хёнджина проснуться окончательно и придумать самый безопасный и рабочий вариант того, как можно порадовать Чанбина: что-нибудь приготовить. Правда, скорее всего ему придётся отлучиться в магазин, а если Со проснётся и обнаружит, что Хёнджина рядом нет, то может почувствовать себя нехорошо. Но если… если Хван очень быстро, буквально туда и обратно, и Чанбин даже ничего не заметит? Он снова смотрит на его спокойное заспанное лицо, мягко чмокает пухлые губы и задерживается ещё на несколько минут. А удостоверившись, что Чанбин вроде как не собирается просыпаться, Хёнджин очень, очень осторожно выползает из гнезда. Напоследок он опять замирает, изучая чужую реакцию. Ничего. Всё в порядке. Сонненький плюшевый малыш, который заслуживает быть максимально окутанным комфортом и заботой, — и это не может не улыбнуть. Влюблённо, с тяжелейше преодолимым желанием съесть, закусать, облизать и зачмокать. И Хёнджин героически сдерживается: полностью переодевшись, лишь бы домашняя одежда сохраняла комфортный запах, он выскакивает на улицу без особых идей в голове — наверняка успеет решить по дороге, что именно хочет сделать. Просто успеть бы домой до того, как Чанбин обнаружит его пропажу.

•••

Хёнджин возвращается с долбаным огромным пакетом, типа, всего на свете. Какое-то время он нерешительно бродил по магазину и так и не придумал, что больше порадует его парня сейчас, поэтому от паники набрал кучу продуктов, планируя, эм… сделать несколько блюд сразу, наверное. По крайней мере, Хёнджин старался закончить так быстро, как только мог — с покупками потом разберётся, главное, что он будет с Чанбином дома, — и всё равно… Опоздал? Он замирает в прихожей, когда слышит звон тарелок на кухне. Сердце проваливается вниз. Очевидно, Чанбин проснулся. И уже даже хозяйничал сам. — Хёни, ты пришёл? И, конечно, в таком случае услышал хлопок двери и шуршание пакета. Хёнджин, крепко сжав ручки, стаскивает обувь и проходит дальше. Когда он осторожно заглядывает в комнату, то сразу замечает Чанбина, который выжидающе стоит рядом с плитой, упираясь поясницей в столешницу. В кастрюле что-то варится. — Бинни? — Привет, милый. Он улыбается, и в этой улыбке на удивление нет ничего плохого. Хёнджин принюхивается, но даже в запахе нет ничего настораживающего. Не злится. Не обижен. Не растерян. Как так? — Ты… давно проснулся? — осторожно спрашивает он, ставя пакет на пол и чувствуя, как его охватывает то самое расстройство, которое он не хотел показывать Чанбину, тем более в его течку. — Нет, — отвечает он легко, зевая. — Минут двадцать назад, кажется. Когда Хёнджин примерно и ушёл. Вот дурак. Конечно, он почувствовал. — Эм… я тут… — он многозначительно смотрит на пакет с продуктами и понятия не имеет, что сказать в своё оправдание. Так… так стыдно. Лучше бы Чанбин злился за то, что он ушёл без предупреждения, но он не будет. Хёнджин знает, что он не будет. И это его убивает, даже если звучит ужасно драматично. — В магазине был? Хорошо. Но что ты там набрал на целый пакет? — Всё, — говорит Хван на выдохе, не разделяя шутливый тон Бина. Он садится боком за стол, а потом, наконец, додумывается спросить — либо же хватается за последний шанс не развалить всё: — Тебе помочь? — Нет, спасибо большое. — Я могу ещё что-нибудь приготовить. Но Чанбин продолжает добродушно упираться: — Думаю, я пока больше не съем. — А никакие таблетки не закончились? — Нет. — Может, набрать тебе ванну? — Хёни, всё хорошо, я не… — и замирает на полуслове, когда горечь в шоколаде и кислинка в вишне становятся достаточно ощутимыми. Хвану жаль, что его запах выдаёт его так глупо. Он не хочет причинять неудобств, честно, он просто хочет… — Хёнджин, что случилось? Он просто хочет быть нужным. И Хёнджин готовится выдать, наверное, самые дурацкие вещи в своей жизни, но что он может поделать, если это правда так сильно волнует его, что он почти готов заплакать? — Ну то есть ты… — говорит он тихо, пытаясь подавить рвущиеся наружу всхлипы, — ты проснулся один… и подумал, что я просто куда-то ушёл и бросил тебя? Хёнджин расстраивается больше Чанбина, а Чанбин расстраивается потому, что расстроен Хёнджин. Это ужасно. Он не должен заставлять его так себя чувствовать, когда хотел сделать совсем наоборот. Чанбин какое-то время задумчиво помешивает воду ложкой. — Мне пришлось быть разумным. Я сказал себе, что не могу держать тебя всё время взаперти рядом с собой. Поэтому… я немного помог себе сам. Это нормально, Джинни. Ничего страшного не случилось. Хёнджин представляет, как он проснулся один, понял, что его рядом нет. Как испугался омега, что его оставили в уязвимом положении, и как Чанбину снова пришлось быть сильным и рациональным, чтобы не расстраиваться. Как он смирился с тем, что сейчас может позаботиться о себе только сам, и пошёл на кухню, чтобы разобраться с этим. Без Хёнджина. Без своего партнёра, который должен быть рядом. Представляет — и сам морщится от того, что запах кислой вишни уже оседает на языке, а глаза застилает мокрая пелена. О, блин. О нет. Ещё не хватало реально начать плакать — тогда, когда Чанбин в полном сознании и всё прекрасно видит своими глазами. О боже. Он всё провалил. Абсолютно. — Ты подумал, что я такой плохой партнёр? — Хёнджин, нет, эй, — возражает Чанбин, оказываясь рядом в считанные секунды. Он ставит второй стул как можно ближе к Хёнджину и садится, беря его за руки. Но тому оказывается мало: он, кое-как управившись со своим длинным телом, залезает к Чанбину на коленки и прячет мокрое покрасневшее лицо в шее. Так… так в его представлении не должно быть, это Джин должен поддерживать и защищать, но поглаживания по спине и чужое тепло слишком хорошо успокаивают, чтобы отказать себе в этом так просто. — Это не следовало из того, что я сказал, Хёни. Вовсе нет. Всё в порядке. Я решил, что ты вышел прогуляться, и это нормально. Тяжело постоянно быть в гнезде, тем более в таком, я же знаю. Если бы ты не появился через полчасика, я бы тебе набрал. Я же тоже отношусь к тебе с пониманием. Хёнджин всхлипывает. Ну вот и что он… ну что… — Ты слишком хороший. Чанбин смеётся куда-то в волосы, и его смех уже по-родному хриплый от постоянного сна. — О, детка, и ты жалуешься на это? — А я слишком волнуюсь, — в конце концов признаётся Хёнджин, цепляясь покрепче. — Хочу, чтобы тебе было как можно лучше, но всегда чувствую себя таким бесполезным. Мне жаль, если это так и если тебе что-то не нравится, но ты всегда можешь… — Но мне хорошо, Хёнджин, — волна оправданий сталкивается с сушей и мягко разбивается об неё. — Я сплю намного спокойнее, чем в те разы, когда проводил течки один. Я вообще очень спокоен, меня ничего морально не тревожит, и это отличный показатель, тебе не кажется? Я знаю, что ты всегда на подхвате и что тебе на меня совсем не всё равно. Ты меня безумно любишь и готов выполнить любое моё поручение, — да-да-да, правда, это правда, как хорошо, что Чанбин всё-таки понимает, ох. — Я понимал это и до того, как ты разволновал себя до слёз из-за ощущения, что недостаточно ухаживаешь за мной, — Хёнджину становится немного стыдно, но от слов, от поцелуев в голову хочется натурально громко замурчать. — Хёни, мне очень жаль, если ты почувствовал себя бесполезным, правда. Это совсем не так. Я такой омега, что за мной не нужно так много ухода, как за многими другими, но я очень ценю твою заботу. Я чувствую себя любимым, защищённым и твоим, а это в течку главное. А ещё я… наверное, привык справляться один. И мне нравится чувствовать хотя бы немного самостоятельности. Это первый мой полный раз с тобой, Джинни, пожалуйста, не расстраивайся, ничего страшного, если он прошёл немного неидеально для тебя, — Чанбин пытается заглянуть Хёнджину в лицо, и тот всё ещё ничего не видит из-за слёз, но слышит в голосе улыбку. — Ты так старался для меня, мой омега, я тебя люблю. Спасибо тебе. Я постараюсь почаще просить тебя о чём-нибудь, да? — Если тебе хочется больше самостоятельности, то всё хорошо, — Хёнджин ещё всхлипывает, но успокаивается. Слишком хорошие и правильные слова, слишком чудесный Чанбин. Его запах снова приходит в норму, понемногу становясь даже слаще и насыщеннее. У них обоих, на самом деле. — Я передам своему дурацкому омеге, что всё в порядке, ты в безопасности, ты абсолютно дееспособен и тебе это нравится. Чанбин смеётся, возможно, едва разобрав его недовольный бубнёж. — Иногда, даже когда я хочу сделать что-нибудь сам, всё равно бывает просто физически тяжело, — признаётся он уже немного серьёзнее. Хёнджин понимает, что это тоже его момент откровенности, признания, что ему не всё по силам, и он так это любит. Так любит Чанбина. — Боль, сонливость, усталость, слабость, ведро смазки, ты сам знаешь. Тогда мне нужна твоя помощь. Я постараюсь её просить, — он, наконец, ловит лицо Хвана в свои ладони и утыкается лбом в его лоб. — Ты мне очень нужен, Джинни. Позаботишься обо мне? — Конечно, — он уверенно кивает, как будто это самая важная миссия, к которой его готовили всю жизнь. — Конечно, что угодно для тебя. — Хёнджин замечает, как с этим заверением всё снова окончательно становится на свои места. Всё снова целое, всё снова хорошо. Слишком распереживался, да. — Прости, что развёл тут всё это. Я просто хотел сам тебе что-нибудь приготовить, а ты опередил меня, и я совсем расстроился. Он надувает губы, и Чанбин издаёт умилительный звук, мягко трепля его за щёчку. — О боже, крошка. Всё хорошо, тогда готовь, конечно. Мне будет очень приятно. Я съем всё, что ты сделаешь. Хёнджин прищуривается. — Точно понравится? — Да, — кивает он тут же, немного думает и говорит уже не так оживлённо, а с внезапным лёгким смущением: — А потом… потом мне, наверное, нужны будут грелки, потому что у меня уже начинает тянуть поясницу, — ещё одна пауза, Чанбин отводит глаза. — А ещё у меня всё ужасно затекло. — О боже. Массаж, — догадывается Хёнджин сразу, страшно обрадованный. — Если можно. Ну да… раз Чанбин постоянно спит и не ходит в зал… — О, блин, он тебе часто нужен, не так ли? — Довольно-таки. — Я запишусь на курсы, — воодушевлённо заявляет Хёнджин, и Чанбин в ответ смеётся. — Джинни. — Я буду профессиональным массажистом. И шеф-поваром. И домохозяином. — Джинни, — он ловит его ладонь в свою, осторожно целует и, глядя ему в глаза, говорит: — Тебе не нужно быть профессиональным массажистом, шеф-поваром и домохозяином. Ты замечательный партнёр, и этого совершенно достаточно. Хёнджин округляет глаза и покрывается румянцем, как будто впервые услышал «я тебя люблю». — Хорошо, если для тебя это так. Чанбин улыбается грустно. — Ты так не думаешь? — Всё равно не думаю, что когда-нибудь смогу быть как ты. — Это неправда. Не нужно быть мной, — ещё поцелуй в руку, и Хёнджин просто тает. Как доволен его омега, это фантастика. — Ты — это ты, и мне тебя хватает. Для меня ты идеальный, Хёнджин. Так нельзя. Невыносимо. Какой кошмар. Хёнджин смотрит на него ещё несколько секунд — а потом хватает ладонями за щёки и целует-целует-целует всё лицо. Чанбин почти визжит от неожиданности, но быстро сдаётся, уже просто хихикая и подставляясь под чмоки. И пахнет от него безумно сладко. Всё хорошо. Его омега доволен. И Хёнджин доволен тоже. — Всё, мы идём тебя кормить, — оживлённо решает он, вдоволь зацеловав Чанбина (неправда, никогда не достаточно, но одними поцелуями сыт не будешь). — А потом грелки и массаж. — Звучит очень хорошо, — довольно мурлычет Со, уже снова немного сонный. — Я люблю тебя. И Хёнджин в ответ готов взорваться и разлететься на розовые конфетти в форме сердечек. — И я тебя, малыш. Больше всего на свете. — Раз так… можно мне эту толстовку для гнезда? — смущённо просит Чанбин, дёргая за ткань. — О боже, да, конечно. Я оставлю рядом, хорошо? Положишь, как будет нужно. — Хёнджин взволнованно слезает с него, чуть не вспахивая носом пол из-за запутавшихся длинных ног, и торопится в спальню, чтобы выполнить просьбу, показать любовь и заботу. Чанбин, кажется, хихикает ему вслед. Может быть, он всё ещё немного переусердствует — но Хёнджин был бы не Хёнджином без любого своего «пере-». И если Чанбина это более чем устраивает, если Чанбин любит в нём и это тоже, то для Хвана это значит, что он всё делает правильно.