Голубая Камелия

***

Скрипки. Колокольчик. Свист. Такты из-под земли.

Ветер путается в ногах. Раз, два, три. Точка. Руку вверх. Взгляд в темноту, сквозь лучи. Смазанные тени. Дыхание ровное. Раз-два-три. Роса, бусины, пот. Вдоль позвоночника. Холодит. Пена на зубах. Сводит щеки. Прыжок. Поворот. Прыжок. Он — это легкость. Он — это невинность. Это простота и изящество, нечеловеческая хрупкость.

Вздох многоголосия вдалеке, из темноты. Туда подсматривать — табу.

Бах-бах-бах — барабанный шаг. Шаги на пальцах; стрекот пяточков гипсовых пуант.

Руки. Одни, вторые, третьи. Шаги по воздуху, по сильным, натруженным ладоням.

Только вперед, только тянуться к свету. Тянуться в руки к любимому. Встать на ладонь. Точка. Зафиксироваться. Воспарить над землей под восторженные, полное благоговейного обожания, рукоплескания. Чувствовать раскрывающее и расцветающее под сплетением огниво, яркое, искряще желтое. Прикрыть глаза. Протянуть руки к свету. Стать самим светом. Стать самой любовью.

Скрипки вопль благоговейный. «Ах!» — эхом. На коже взоры нескольких сотен глаз.

И вдруг. Как кочка. Вздрогнул живой фундамент.

Секунда — пощечина рассекшего воздуха, он холоден и полон страха — и треск.

И боль.

И вскрик.

И занавес. Многотонный саван из красного бархата.

***

Открываться в шесть утра Джейс, честно говоря, не любил: вставать с постели приходилось в четыре, чтобы успеть к пяти. Чтобы успеть протереть пыль, запустить машину, пересчитать кассу, сверить остатки с книгой учета, расставить красиво и ровно чашки, организовать в быстрой доступности и под его руку, все вспомогательные средства для варки и подачи, встретить курьера из пекарни, сделать пробный помол и пропустить первый пролив, а затем, наконец-то, просто выпить утреннюю чашечку свежего кофе. Лучшего во всем Пилтовере. Кофе он любил. Болтать с людьми он любил. Работу, в конце концов, он любил. А вот открываться в шесть — нет уж. Ну слишком рано! Но такова воля его начальника — мистера Зингхельта, приземистого, въедливого, хваткого, упертого, но — хвала богам! — щедрого мужика средних лет. И в этом была оправданная логика: собрать всех работяг и жаворонков ни свет, ни заря, пока те спешат на работу. И платили действительно хорошо. Так, что заработанных за лето вполне хватит на весьма ужимистую, но жизнь, длинной в два семестра. Джейсу даже жаль уходить, но тут уж ничего не попишешь. Учебный год начнется уже завтра. Джейсу двадцать. В Пилтовере он уже два месяца и каждый новый день удивляет его сильнее предыдущего. Люди здесь — сплошной перламутр, переливчатый и мягкий, журчащий в основе «до» второй октавы, с мягкими кружавчатыми восходящими восклицаниями, с придыханием. Нежный вальс в весеннем саду. Легкомысленный этюд, признание в любви без обещаний. Большой контраст с родными краями, полных фундаментальной трагики, чистая этника бескрайних ледяных просторов. Строгость, вдумчивость, суровость. Типичному фрельйордцу писк пилтошек пришелся бы не по душе, но и Джейс типичным не был. Его пилтоверцы забавляли. Те походят на прелестных пикси, суетливых и светящихся. Есть в этом свое очарование. Новаторы. Эксцентрики. Аргонавты. Душа Джейса невольно очаровывалась. Потому и, отучившись до «экватора» во Фрельйордской Академии Искусств и не обнаружив там приятной пылкому сердцу специальности, он перевелся сюда. С благословения очень знатной покровительницы Кассандры Кирамман. Она во Фрельйорде оказалась почти случайно. Семейный отпуск по случаю Нового Года привел их Морозную Столицу Мира. Великосветская скука — привели на отчетный концерт студентов филармонии. Там они и познакомились. Тогда она и захотела Джейса себе в «коллекцию» — многие известные имена Рунтерры начинали свой творческий путь из-под ее крыла. Это был золотой билет. Джейс шансы упускать не привык. Да и перспектива оказаться в городе Прогресса, на джазовом отделении — звучит как самый сладкий и нереальный сон, от которого не хочешь просыпаться. Джейс джаз не просто любил. Джейс джазом жил. Маниакально скупал пластинки, штудировал биографии, пропадал и тонул в его неге, сочиняя в перерывах между чопорными классическими учениями что-то свое. Для души. И он верил, искренне верил, что город Прогресса, в отличие от родины, даст ему возможность реализовать себя в прогрессивном и полном свободы музыкальном течении. Так обещала ему Госпожа Кирамман, так намекал ему сам город, так искренне верил в это и сам Джейс. 7:03. Звенит фурин. О. А вот и он. Как и всегда, в одно и тоже время. С одним и тем же запросом. Полюбившийся постоянник. Высокий, изящно худой, чуть курчавый, с очаровательными родинками (целых две штуки). И тростью. И дипломатом. И опять с какой-то папкой в руках. И как только у него все в руках помещается? Он порывист в движениях, как ветер, и грациозен в шагах, как горный ручей. Ловко перехватывает трость — три шага до стойки заказов, — резво кладет прямоугольную папку на стол и только рот открывает, чтобы поздороваться и сделать заказ, но… — Ваш заказ, Ви! Доброго Вам утра. Джейс искрит нежнейше-вежливо, эффектно выуживая из-за стойки постера летнего меню приготовленный минуту назад двойной эспрессо с тремя ложками сахара и щепоткой молотой корицы для аромата. Уже накрытый крышкой с нарисованной рожицей и маленькой подписью с краю «JT». Никогда не мог удержаться от необходимости подписывать каждый напиток, приготовленный его же рукой. Потому что ими гордился. А глаза у Ви добрые. Подрагивают длинные ресницы (он их подкрашивает, что ли…?). Закрывает распахнувшийся рот, поджав тонкие губы. И тихонько отвечает на улыбку улыбкой. — И Вам доброго. Вы так совсем меня разбалуете. Он чуть смущенно лезет в кошель длинными пальцами, выуживая несколько монет за свой не произнесенный заказ, и тянет руку к стакану для чаевых с дурацкой подписью «на спасение речных крабов». Отчего и зачем этих крабов надо спасать Джейс решительно не знает, зато точно знает, что у их постоянника Ви классный парфюм, совсем ненавязчивый, который еще пару минут будет висеть в крохотной кофейне, а Джейс, как какой-то очень жуткий тип, будет его вдыхать полные легкие и сетовать на себя, что за месячный каждодневный приход Ви так и не удосужился пригласить его на свидание. Да хоть кофе угостить. Но не утренним. А вечерним. Дневным. Да хоть каким-нибудь. Ви отсыпает щедрую горсть монет в стакан для чаевых. Наверное, он зоозащитник. — А Вы — меня, — Джейс содрать с лица улыбку не может. Он чувствует, как щеки уже пощипывает от широты экспрессии, но перестать лыбиться, как идиот, не может. Хоть бы Ви не посчитал его идиотом, а… Ну. Вежливым. Ви тупит взгляд на свой стаканчик. Бережно приглаживает подушечкой пальца инициалы Джейса, нарисованные белым маркером и вздыхает: — Уже месяц хочу спросить. Зачем Вы рисуете «Пи» на крышке? Вы — математик? — О. Нет. Это мои инициалы, — Джейс пожимает плечами, и почему-то его привычка штамповать свои напитки кажется какой-то дурацкой. — Вот как. Корень из «Пи», получается, — Ви поднимает хитрые глаза и прячет лицо за глотком. Джейс подвисает. Это сейчас что было? Почему он так на него смотрит? — А? — М-м, как всегда, божественно. У вас руки золотые, — Ви улыбается ему так, что Джейс благодарит генетику и его трудноопределяемый румянец на щеках. Потому что щеки (по-идиотски) припекает. — Может, десерт? Ви (обоги) заинтриговано дергает бровью — всего чуть, так изящно, и выжидающе опускает локоть на стойку заказов. Кладет точеный острый подбородок на ладонь. Разово барабанит кончиками пальцев по щеке. Джейс, так-то, пирожные предлагает. Честно. Вон, в холодильнике стоят, свежайшие. — Может, десерт, — кивает Ви. — Обязательно возьму с Вашей рекомендации. В следующий раз. И ресницами хлоп-хлоп. Черт. Чер-рт. Глазища эти, янтарные, смотрят так изучающе, заинтересовано. Джейс никогда социальной неловкости не испытывал, но сейчас, боги, теряется. Джейс внимательно присматривается к его лицу. Черты тонкие, изысканно красивые, им любоваться можно. — Знаете, Ви… Ваше лицо, — и он тут же оскается, увидев огонек заинтересованности в янтаре. За язык себя кусает (и зачем так в лоб-то?!). Вдруг Ви просто вежливый, а он тут себе черти что понавыдумывал. — Кхм. Мне кажется знакомым. Вроде, пронесло. Вроде и не звучит жутко. Вежливо. Жутко вежливо. Виктор усмехается мягко. Прячет размышление за долгим глотком, полный гастрономического удовольствия. — Да Вы что. — Да. Мы раньше нигде не пересекались? — безопасное добродушие. Джейс чувствует облегчение от собственной находчивости. — Не думаю, Джейс, — имя тянется на губах как улыбка, — может быть, я являлся вам во снах? Если до этого Джейс пытался выявить хоть какие-то знаки, то прямо сейчас огромная зеленая стрелка бьет ему в темечко. Действуй, идиота кусок. Он только рот открывает, чтобы сказать долгожданное: «Может сходим выпьем кофе или чего-нибудь еще?», но фурин у двери вновь вскрикивает, нарушая тягучую и жутко волнительную атмосферу. Джейс смотрит на вошедшею женщину с сонным выражением лица почти обреченно. Не постоянница, так — прохожая, забежавшая на приятный аромат, сулящий бодрость. Джейс вздыхает коротко. Ви понимает без слов. Работа есть работа. Легко выпрямляется, делая новый глоток, и стучит наконечником трости прочь, бросив из-за плеча: — Спасибо, очень вкусно. До завтра! Хорошей Вам смены! Фурин вновь звякает, повисая в воздухе переливчатым обертоном в дуэте с нотками парфюма. Джейсу этот дуэт слушать нравится. Не нравится то, что он не успел ему сказать, что сегодня его последняя смена. И на свидание позвать тоже не успел. Гадство какое. — Доброе утро, — бодро приветствует он посетительницу, — что будете заказывать? Пока она думает, Джейс тяжко вздыхает. Свежий парфюм. Как будто пахнет морем и отдыхом. Хотя, быть может, если я приду сюда перед началом учебы ровно в 7:03, то смогу его застать. И решиться. Он ведь, наверняка, живет где-то совсем недалеко, если приходит в одно и тоже время. Или работает здесь, в центре города. Свидятся же как-нибудь? Наверняка? Глаза опускаются на рабочее место. Черная папка. Ох, вот незадача. Забыл. А может, специально оставил, чтобы вернуться? Приглядывается. На черной коже красуется вышитый герб Академии Искусств. Студент? Интересно, на каком отделении? Может скрипка? Пальцы у него красивые, подходят скрипке. Или флейта? Кхм. Так, заказ. Что она там говорит? А вообще совпадение невероятное. И приятное. Джейс точно знает, что свой шанс он точно не упустит, когда вновь увидит Ви. А увидит он его точно.

***

Пилтоверская Академия Искусств — одно из древнейших учебных заведений города, и второй по величине университет после Пилтоверского Университета Точных Наук. Маяк Искусства. Обелиск творчества. Величественный и великолепный. Все творческие натуры Рунтерры если уж не стремятся, то хотя бы мечтают попасть сюда, вкусив самые разноплановые направления в обучении: здесь готовят к большой карьере артистов театра, балета, оперы, музыкантов и исполнителей, художников, скульпторов, литераторов и поэтов, сценографов и постановщиков. Неудивительно, что к началу учебного года, да и к любому другому празднику, здесь подходят основательно, а потому и ровно в 9:00 внутренний дворик Академии Искусств сотрясают торжественные фанфары живого оркестра, предвещая масштабное представление. Мероприятие в должной степени пафосное. Чтобы все лишний раз убедились, что здесь рождается и развивается настоящее искусство. Джейс заворожен. В 9:30 он неприкаянным сыном-переростком прибивается к толпе первокурсников, которых вывели на обзорную экскурсию, как шеренгу желторотых цыплят. Третьему курсу обзорные экскурсии не полагались. И даже памятного фото всей группой. Досадно, конечно, но ничего, переживет. Главный корпус хранил память предков. Как-никак, двести лет стукнуло Академии. Какие только известные подошвы не истаптывали эти каменные подмостки! Какие только слухи о великих не гуляли по коридорам, вздрагивая и содрогаясь сплетнями, интригами и драмами! Люди искусства без них не могут, они для них, как вода и кислород. Эмоции — есть искусство. Одного без другого попросту невозможно. Джейс так считает. Он озирается по сторонам, контролируя свою челюсть, и его разрывает от нетерпения начать обучение. Наконец-то. Как он давно и хотел. Пространство рябит изысканной и яркой каруселью. В просторных помещениях пахнет мягкой ветхлостью, потом и деревом. А еще канифолью, мелом и лаком для волос. Тишина едва-едва дрожит и срывается от далеких отзвуков музыки, пересмешек, восклицаний и скрипа дверей аудиторий. Джейсу кажется, что он может потрогать чудо. Что его допускают к святому. Джейса искрит, как петарду. Он счастлив. Он успевает задружелюбиться с парой человек, поняв, что улавливает с ними полное единодушие. — А это наша стена славы, — вещает мадам Розенталь, декан отделения фортепиано, возвышенная, обмотанная в кокон кружевной шали и с целой бижутерной лавкой на шее, с упругими руками и изящными пальцами. — Здесь вы можете видеть фотографии и афиши наших лучших выпускников. Джейс внимательно рассматривает фото. Большие, формата А3, в рамке и под стеклом. Черно-белые и цветные, запечатлевшие как статику позирования, так и динамику движения. Он примечает знакомые лица певцов и артистов, чьи имена гремят по всей Рунтерре, и в голове его уперто и гордо вспыхивает воинственная факелоподобная мысль: Да, когда-нибудь и мое фото сюда повесят, надо лишь только заявить о себе. Как следует. Глаза ползут по коллажной композиции: статьи из газет, фотографии с главами города, фото со спектаклей (такие чувственные и выразительные), пока не… Стоп. Огромный постер. Лазурный фон. Одна фигура. Запечатленное изящное па. Лицо открытое. Знакомое.

«Мальчик Голубая Камелия»

А под толстым слоем бледно-голубого грима все это время прятались две милые родинки. А без грима Джейс его и не признал. Эта улыбка. Та самая, которую Джейс видел весь месяц каждый божий день, теперь перед ним в вечной статике. Эти глаза, смотрящие прямо, кажется, прямо в душу, прошивая насквозь возвышенной чувственностью и красотой. Твою мать. Его постоянник — это тот самый… Плечо тянет лямка рюкзака. В нем папка лежит, которую Ви вчера так опрометчиво забыл и не вернулся. Которую он хотел сегодня вернуть, отыскав среди тысячи студентов знакомое лицо. Джейс был оптимистом. — О, прошу обратить внимание! — Мадам Розенталь замечает застывшего у постера Джейса, — некоторые наши студенты, окончив сольную карьеру, стали преподавателями. Как Виктор. — Он преподаватель? — вздергивается Джейс, чувствуя странный холодок, кольнувший глубоко в живот. И Джейс с замершим сердцем наблюдает, как поэтично-воодушевленно кивает Мадам Розенталь.