метал

Now the only pure thing left

In my fucking world is wearing your disease

***

командир бьет больно. леви знал, что командир бьет больно, просто не знал, до какой степени, пока пощечина не прилетела в лицо сильнейшего воина человечества. неприятный жар боли прострелил тело одной сплошной арматурой, кожа на щеке загорелась розовеющим следом. он как туфелька золушки — при желании всё командование разведкорпуса может войти сюда и приложить ладони к щеке леви, чтобы выяснить, от чьей остался след. эрвин бы приложил свою и сделал прихуевший вид, будто бы это не он, а леви бы даже не поднял на него осевший взгляд, под которым бьется что-то, чему он не может дать имя. в любом случае, ему не дадут не сказать, не подумать.

— ты слушаешь меня?

— да, я-..

щелк! вторая щека окрашивается багрянцем, глаза широко распахнуты, цепляются за случайный элемент интерьера полутемного кабинета, бесполезно разглядывая его, не в силах поднять виноватый взгляд на эрвина. в этот раз леви готов поклясться, что чувствует, как железный тонкий цилиндр входит между гланд, горло сопротивляется, но металл давит глубже и глубже, наотмашь пронзает пищевод, и..

— что я только что сказал, м?

леви не успевает осознать, в какой момент конец железной палки вышел через его промежность, но он точно разорвал её. его бог, центр всей его ничтожной вселенной и жалкой жизни, оказывается рядом, грубо хватает за темные волосы и ударом вжимает лицо капрала в деревянный стол кабинета.  гулкая вибрация в ушах и машинальная агрессия вспыхивают, когда череп глухо стучит о поверхность. агрессия пропадает быстро. леви ни на толику не сопротивляется. запрещает себе злиться на его бога, так нельзя, он не должен испытывать таких эмоций в его сторону, он не заслужил права голоса и права на обиды. леви не нуждается в новой мантре, он произнес их достаточно раз в своей голове, чтобы вера в них дошла до автоматизма. потом на метафоры не останется времени, капрал уже нанизан на несуществующую струну, крепкая рука командира неприятно тянет вверх, раздражая скальп, и снова вбивает его лицо в стол. снова. снова, снова. нужна ли сейчас его проформальность в виде «извините, коммандир»? поможет ли она? спасет ли она, если арматура боли трахает его тело, а сопротивления не встречает? нужна ли, если леви не против, чтобы прут был внутри? может ли он извиниться и всё равно получить наказание? эрвин тащит за волосы вверх, заставляя на автоматизме потянуться вслед за рукой, неумело слетая со стула на дрожащие ноги. стул с грохотом валится на пол, наверняка привлекая внимание тех, кто спокойно проводит вечер в соседних комнатах. но спасение от них ждать не имеет смысла, более того, леви не хочет спасения. он хватается за запястье эрвина, на таком же автоматизме. но если прекратить, если тонкую, длинную палку вынуть из него — сдохнет от потери крови. прекратит ли эрвин тогда?

— отцепись.

сухо, как плевок, прилетает в лицо леви, он видит, как недовольно нахмурены брови эрвина, и руки покорно расцепляются, оставаясь дрожать вздыбленными в воздух. тонкий цилиндр пропадает в горле, — леви рывком бросают на пол, и он шипит сквозь зажатые зубы. 

— я говорил тебе всё это не один раз.

командир бьет больно. у командира прекрасные поджарые ноги, которые хочется целовать, к которым хочется приклоняться. но выдерживать удар одной из этих ног в живот — тоже своего рода способ преклонения.

— не два.

леви по ощущениям сжимается до состояния атома. давление стыдной смеси чувств — вина и отвращение, — обволакивает его тело теплым одеялом, облитым бензином, и он не снимает его даже когда ядовитые пары забиваются в нос, даже когда одеяло поджигают. потому что помимо вины и отвращения в нем тлеет нездоровая благодарность, от которой не отмыться. позвонки выпирают горками из-под рубашки, обтянувшей скрюченную спину. носок сапога снова бьет по тому же месту, и леви автоматом напрягает мышцы пресса, будто так боль станет меньше.  становится. леви расслабляет живот.

— даже не три, блять.

удар сильнее, эрвин вспыхивает куда ярче, синим огнем, и выходит из себя, явно не контролируя, что он делает. а если контролирует? что если он прекрасно знает, что арматура больно таранит вдруг субтильное тело капрала? что если он держит её осознанно и прекрасно знает о том, что пробил леви насквозь? он становится уверен, что это так. это не худший исход, просто один из возможных. командир никогда не действует бездумно, значит и здесь всё завязано на чем-то куда более глубоком, чем ярость. леви и в это верит. леви верит в то, что заслуживает этого места, и чувствует, что он находится ровно там, где должен.

— и на десятый — я начинаю сомневаться, что ты правда меня слушал. даже сейчас. повтори, что я сказал?

леви судорожно раскрывает губы, глоток воздуха только успевает проскочить в легкие, и голова кружится явно не от нахлынувшего кислорода.  первое, хриплое «а», первый жалкий звук пытается вылететь из груди, но лицо накрывает тяжелая подошва ботинка, вжимая голову леви в твердый пол, давя на висок и протираясь о волосы небрежным, неуважительным движением, словно эрвин втирает в капрала грязь с сапога целенаправленно, дабы излишне целомудренный, вылизанный внешний вид соответствовал с внутренней грязью.  это как метка, как повязка, чтобы знали и чтобы шарахались. леви примет и это. леви чувствует себя полноценным.  если бы его бог прямо сейчас приказал ему «оближи» — леви бы выполнил команду без единой осечки. пыль и крошки засохшей грязи остаются на всё ещё распаренной от пощечин щеке, зубы стиснутые неприятно скребут друг о друга с мерзким скрипом, скребут и об пол, теперь леви чувствует не боль от фигуральной строительной детали в его теле, теперь он четко чувствует, как стенки продырявленных органов мурыжат твердые зубцы, разрывающие плоть сильнее и сильнее, и каждую трещину он чувствует от слова совсем.

— хоть бы попытался меня остановить. 

его тон звучит удовлетворенно, хваляще, издевательски, потому что знает — капрал не попытается. и именно это клокочет в груди эрвина приторной радостью и гордостью. командир носком ботинка едва толкает леви в плечо, — невозможная щенячья нежность, которую леви не уверен, что заслужил. арматура замирает внутри и хотя бы несколько секунд ничтожного существования не сопровождаются агонией, по крайней мере новой. давлением эрвин заставляет перевернуться его агнца на спину, посмотреть вверх, туда, где господа давно нет, потому что он спустился на землю, проглоченный телом смертного, и придал ему удобоваримую для себя форму. господь смотрит глазами воина, глазами эрвина смита. тело и разум капрала вступают в синтез и поддаются против человеческих законов о здоровым взаимоотношениях и чисто логического закона о сопротивлении. взгляд вздымается вверх и ловит цвет чужих глаз, и если глаза командира — море, то леви идет по его дну и вокруг сгорает вода. глаза у командира теплые и добрые, им хочется верить, даже когда они смотрят на тебя с высоты собственного роста и иерархической вершины. леви всё равно делает новый и новый шаг по дну, даже если пламя жидкое уже щекочет его легкие при вдохе. ибо нехуй вдыхать под водой, ты сам это сделал, только ты виноват. ты знал о последствиях и всё равно делал. только ты подписал себя на это, вот она, твоя подпись и твой отпечаток пальца, ты согласен, а значит не ной. эрвин опускается на корточки. пальцы сардонически обхватывают лицо леви, не позволяя избегать зрительного контакта. арматура не совершает ни единого движения, но органы и без того уже похожи на кровянистое желе.  в глазах леви неизученная человечеству преданность, выражение лица выглядит почти благоговейно-нежным. волосы разбросаны и запутаны, лежат на досках, формирующих пол, а тело размякшим филе расслабляется в неясной истоме. он не пытается поднять рук и забрать штурвал, не огрызается и не хмурится даже, хоть бы сделал попытку выскользнуть, хоть бы ударил эрвина по ногам одной своей, и наверняка тот бы свалился с них, не ожидая такого резкого движения. но леви не делает ничего.

— что, нравится? это тебе тоже нравится?

эрвин становится на колени, леви забывает о метафоре железа в своем теле, плоть регенерирует почти с титанической скоростью и обвивает ветвями арматуру. эрвин перешагивает леви и садится ему на грудь.  приличный вес куда более габаритного тела давит до такой степени, что капрал теряет способность дышать, и приходится только хрипеть; вдохи звучат так, как звучали бы судороги, если бы были слышимы, а не только ощутимы. дыхание хлюпает и шуршит.  кадык самозабвенно дергается на горле, пальцы машинально сгибаются до хруста, ногти проходятся по полу и скребут до момента, как несколько из них не сломаются. железный прут весело единично крутится внутри. эрвин одной рукой обхватывает леви затылок, вздымает собственные бедра, — это благословение, это глубокий вдох и жалкий скулеж на выдохе, это счастье. и счастье не то, что леви снова сможет дышать — ему не очень-то нужно это, он справится и так, он сильнейший воин человечества, ему не нужны ни воздух, ни вода, ни жалость.  в леви зарождается сладкое предвкушение, заставляя напрочь забыть о саднящей боли в животе, особенно когда спустя уже секунду лицо капрала оказывается вжато в пах его бога. лоно его вселенной, центр удовольствия. леви мечтательно закрывает глаза. кулаки ослабевают, руки собственные поднимаются, истлевая от желания обхватить упругие ягодицы. 

— не трогай меня.

эрвин по-хозяйски шлепает по одной из ладоней, и обе бесполезно падают на пол. леви вдыхает чужой запах, едва ощутимый сквозь белую ткань форменных брюк и белье, но он знает, что этот запах там есть, он знает, что ещё немного, и он смог бы снова ощутить его мускус, мог бы снова дать ему растечься на языке миррой.  командир безжалостно трется о лицо леви. снизу капрал слышит, как эрвин стонет сквозь зажатые губы, и этот стон такой низкий, грудной и мужественный, такой знакомый, правильный, и такой удовлетворенный, что жутко хочется выбить ещё один. но леви не имеет право голоса, так же не имеет право на лишние, необговоренные движения. он слышит, как расстегивается ширинка, как дребезжит ремень, и уголки губ дрожат и танцуют, пытаясь сформировать улыбку. теоретический железный прут остается в организме на случай если управляющий им будет нуждаться в его пользе и благах, которые тот приносит. эрвин может ударить в любой момент, и леви не знает, когда этот момент наступит, но он к нему готов заранее.

— рот.

леви достаточно одного слова, чтобы губы раскрылись, и ощущение присутствия счастья залило его изнутри. счастье деформированное, избитое, вымученное и натренированное. кто именно занимался тренировками, каково имя дрессировщика? вдруг непослушное животное само запело под чужую дудку? даже змеи иногда танцуют под музыку на потеху толпе. в нос леви ударяет желанный запах, когда твердый член выскакивает из белья эрвина. мускус, терпкость, соль, он подбирает каждое существительное с ювелирной осторожностью и терпеливостью, потому что такие вещи, как запах главного мужчины в его жизни, заслуживают этого. эрвин, его бог, заслуживает, чтобы весь мир принесли ему на блюдечке и бросили в ноги. эрвину нужно поклоняться, а если ты заслужишь его покровительства — значит бог сегодня милосерден, значит звезды сошлись в небе в нужную картинку, посылая лучи безудержного счастья смертному. сегодня один из таких случаев. и кто такой леви, чтобы противиться воле богов? но бог един.  бог один. и он держит его за волосы, он погружает член в открытый рот, безжалостно загоняя глубже и в первом же тычке вводит по самое горло. по языку прокатывается горький вкус его религии, леви про себя шепчет одну из молитв, потому что сейчас он находится посреди ритуала, и он должен сопровождаться словами благодарности.  даже, вернее, особенно когда леви на мгновение упирается носом в светлые волосы и лишается возможности дышать, разве что хлюпать сжимающейся глоткой, не вытягивающей такого резкого вторжения. 

— я мог бы убить тебя так. представляешь? достойная смерть для кого-то вроде тебя.

глаза леви слезятся, руки отчаянно бьют по полу, легкие пылают от недостатка кислорода. как бы тело инстинктивно не пыталось забыть об арматуре внутри себя, у него это не выходит.  эрвин отстраняется, давая глотнуть воздух ровно в тот момент, когда в глазах леви начинает приятно темнеть, и он уже начинает смиряться со своей участью. но он здесь не для того, чтобы получать удовольствие, ему не дадут просто выскочить из своей головы и откинуться в приятном обмороке. капрал не заслужил покоя. слезы срываются с глаз, когда член снова загоняют по самые гланды, вызывая рвотный рефлекс щекоткой головки о чувствительные слизистые. эрвин улыбается. эрвин стонет, и зрачки его агнца расширяются. взгляд становится совсем неосознанным, умалишенным. непроглоченная слюна стекает с подбородка.

— вот так… только на это ты и годишься.

срабатывает как похвала, капрал пытается удовлетворить командира, делая единичное движение головой, заглатывая, но его оттягивают за шкирку назад, грубо, как собаку, а в глазах эрвина промелькнет блик ярости. немного времени пройдет до момента, как он схватит капрала за лицо и с силой ударит затылком о пол. до головокружения, до того, что уши закладывает, но леви думает, что это скорее мир вокруг в момент заложило. потом — несуществующий, мерзкий писк слева, ещё один удар, он зажмуривается и хнычет, не выдерживая новую и новую разрушительную волну потопа, который его бог наслал на его планету. но придется терпеть, ноев ковчег уплыл без тебя, теперь весь мир — одно сплошное море. море и языки пламени, поднимающиеся из-под толщи.

— я не разрешал тебе. 

леви сжимает кулаки снова. ноги подгребает под себя, ерзает, а язык его собирает нитки слюны, тянущиеся от члена его бога к собственному грязному рту.

— простите, я..

удар по лицу разбивает леви губу, плоть простреленная спазмом расходится в стороны и кровь брызгает на пол. 

— говорить я тоже не разрешал.

заявление не требует отлагательств. леви старается не смотреть в глаза командира, когда фигуральный тонкий цилиндр разрывает огрубевшую вокруг него плоть, и сардонический смех вибрациями расходится по всему телу, исходящий от каждого сантиметра железа. леви плачет, когда его опять берут за пряди, насаживая ртом на член, не взирая на кровотечение. даже наоборот — взирая на него, как на новый элемент получения удовольствия. по стволу командира растирается розовеющая слюна, и он смотрит ровно на это, и глаза цвета неба и покоя больше не давят приказным сверлом на голову. эрвин двигает бедрами ритмично и резко, трахая распоротый рот, заставляя струи крови из опухающей губы не только наполнять его, доставляемые туда возбужденной плотью, но и стекать по подбородку, марая рубашку и шею.

— гены не обманешь, пёс.

размеренно заявляет эрвин, наконец находя удовлетворяющий его нужды ритм, с которым он вбивается в насильно расслабленное горло, и леви уже не издает ни звука.

— ты такая же шлюха, как твоя мать. и закончишь ты так же.

от упоминания матери всё тело леви неприятно напрягается, брови сводятся к переносице, а соленые капли срываются с краснеющих глаз уже не только по физиологическим причинам. он нелепо ерзает, шуршит по полу, скребет его ногтями и чувствует, как пальцы неприятно скользят по поверхности, но не может посмотреть, чем это вызвано. но капралу не нужно думать долго, чтобы догадаться, что дело в сломанных, местами вырванных ногтях, оставшихся остринками в щелях дерева, что дело в гранатовой, в железной, текущей с пальцев. но это тоже мало похоже на сопротивление. леви никогда не сопротивляется с эрвином по-настоящему, он мог бы воспользоваться любым из многообразия приемов рукопашного боя и в одно движение скинуть с себя командира, но леви не любит разочаровывать собственного бога, даже когда до глубины души разочарован сам. потому что разочарован леви только в себе. слюна, смешанная с кровью, характерно хлюпает. ноющая боль сковывает лицо, с каждой секундой приобретающем всё более агонический вид. рана на губе расходится сильнее под непрекращающимся взаимодействием, и леви стонет, отчего стонет и эрвин, потому что его член награждают волной вибрации, заставляя всё ближе подбираться к кульминации.  и тут — волосы леви отпускают, и не поддерживаемая расслабленными мышцами шеи голова с грохотом падает. но это не конец, пусть это и ещё одна награда — возможность подышать, облизать губы и поежиться, когда горячий язык натыкается на рану, из которой торчат  хлопья плоти, раскрывающиеся, как цветы.  эрвин упирается обеими руками в пол, опускает таз, и теперь без нужды держать свою куклу на весу, он самозабвенно вбивается в её рот в новом положении, нависая всем сильным телом. 

— аккерманы — рабы. и ты тоже раб.

скандирует командир на тяжелом выдохе, разбалованный удовольствием, гордостью, наполненный чужой покорностью до предела. вскормленный эстетическим насилием, кровью и слезами, он кончает глубоко в горло, вызывая сразу несколько задушенных рефлексов горла, так приятно сжимающихся вокруг его окровавленного ствола. рот и сознание леви заполняются терпкостью спермы и металлом в привкусе крови, и этот вкус благоговейный, чудесный, допустимый только узкому кругу людей, состоящего из него одного.  леви счастлив. был бы он у командира не единственным — он бы рвал на себе волосы от прорывающей тоскливой ревности, и был бы готов перегрызть глотку каждому, кто позарится на его бога, кто посмотрит на него с вожделением, кто решит упасть в ноги и в чье тело будет загнана та же арматура, что некогда прорывала его собственное. её он не отдаст. не выпустит.  ещё несколько секунд пульсирующий член будет оставаться в горячем рту, переполненном до краев человеческими жидкостями, мерзко затекающими в сведенное горло, вызывающими новые и новые позывы, заставляя глаза вновь и вновь мокнуть.  эрвин вынимает окровавленный, влажный от слюны и спермы опадающий член, берет его в руку и стирает концом слезы с заплаканного, перепачканного лица, делая его только грязнее. потом головка бьет по раскрытой ране на уже покрасневшей и морбидно опухшей губе, заставляя леви зашевелиться, дернуть голову, вздрогнуть и позорно всхлипнуть, наконец проглатывая ту слизь, что накопилась во рту.  если бы леви сегодня ел — всё это уже давно выплеснулось бы на пол, но чувство сковывающей тревоги и вины не давало его желудку и права на поглощение и желание хоть какой-нибудь пищи. это сыграло на руку его богу, дало ему возможность поиграться и не заляпаться, сполна насладиться всем спектром страдальческих звуков, что только может издавать сильнейший воин человечества. 

— я надеюсь теперь ты понял меня.

эрвин поднимается на крепкие ноги. рукой снимает со ствола смесь жидкостей и нарочно вытирает о белые форменные брюки леви, ощущая, как бедра его истерически дрожат.  эрвин снисходительно улыбается, подмечая, что между ног леви красуется эрекция, упершаяся в ткань. но удовольствие его мученника — только побочное.

— да.

стройно отзывается капрал, с трудом поднимаясь на ослабевшие руки.  дрожащая свеча в кабинете гаснет, задутая выдохом эрвина, когда капрал покидает его, вываливаясь ошарашенным и обессиленным. абсолютно разбитый, абсолютно собранный, абсолютно покорный, в хтоническом счастье и морозном ужасе.

его бог сыт, адепт скормил ему грешное тело, но он знает, что круговорот насилия никогда не останавливается, и он счастлив быть той змеей, что из раза в раз глотает собственный хвост.