Дорога в никуда

Инхо только притворяется, что спит. Офицер знает его слишком хорошо, чтобы купиться на этот дешевый детский трюк. Он лежит неподвижно, глаза закрыты, дыхание безупречно ровное — но он не спит. Это видно по тому, как едва заметно дрожат ресницы, как мечутся зрачки под веками, как напрягается челюсть, когда офицер не отводит взгляда, продолжает смотреть упрямо, в ожидании капитуляции. Очередной сезон завершен. Випы и большая часть персонала покинули остров еще в первые два дня. Но Ведущий, как и его заместитель, должны оставаться до установления полного порядка. А в этом сложном механизме игр, где все всегда разложено по полочкам, порядок восстанавливался очень быстро. Сегодня их последний день на острове, а значит, уже прошла и последняя ночь. Вставать по расписанию больше нет нужды — по крайней мере для них. Но офицер все равно просыпается до рассвета. Глупая привычка, навязанная даже не работой, а Инхо. Просыпаться надо раньше него, чтобы застать его пробуждение, чтобы не сбежал тихо, ничего не сказав, как оно было в начале. Молчаливый подъем, очередь в душ, почти неловки сборы под редкими взглядами друг друга стоят того без сомнения — они хаотичны на фоне холодной, выверенной до деталей системы острова, но кажутся до смешного правильными. Инхо лежит на животе, обе руки зарыты под подушкой, носом он уткнулся в собственное плечо — почти милый в таком виде. Но офицер этого не говорит, даже не думает об этом, потому что нельзя. Он подпирает голову локтем вместо подушки, которая скомпакась где-то выше, смотрит долго и беззастенчиво, скользит взглядом от лица к шее — глаза уже привыкли к темноте, поэтому он прекрасно видит отметины, которые стали только отчетливее по прошествии ночи. Проходится по лопаткам, расслабленной спине, ниже, к пояснице, где покоится тонкое одеяло. Невольно в голову закрадывается мысль: как бы выглядел Инхо в мягком свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь щель в занавесках? Наверное, еще привлекательнее, чем сейчас, в этом убогом искусственном освещении. Солнечный луч падал бы на его плечи, медленно скользил по изгибам мускулов, подчеркивая то, что дозволено видеть только офицеру. Но в их комнатах нет окон, шторы и те обманки, просто чтобы не чувствовать себя узниками. Даже если так оно и есть. Офицер медленно протягивает руку, проводит подушечками пальцев по позвоночнику вниз, поднимается обратно, снова двигается ниже. Задерживает ладонь на талии, сжимает крепче, хочет придвинуться, ощутить чужое тепло, но передумывает. Он не видит шрам, но чувствует его под пальцами. Водит по нему осторожно, почти благоговейно. Инхо говорил когда-то вскользь о пересадке, и уже тогда офицер понимал, что это лишь очередной способ потерять его, точно так же как он уже терял близкого человека, причем по той же самой причине. Еще до… всего этого. Варианты того, как они могут все разрушить — бесконечны, и их список только пополняется каждый раз, когда они узнают друг друга чуть лучше. Положительного исхода просто нет — ни для них обоих, ни для каждого по отдельности. Инхо смирился с этим. Офицер — тоже. Или только думает, что смирился. Потому что все равно продолжает пытаться, потому что желание чего-то нормального, простого, человеческого уже просто невозможно подавить. Особенно после стольких лет среди холода, смерти и молчания. Оно либо вырывается наружу в жалких попытках что-то изменить, либо разъедает изнутри, так что уже никакой алкоголь не помогает. А в их случае и то, и другое. — У меня квартира в Пусане, — произносит офицер, глядя на лицо Инхо. Он знает, что тот не спит. Инхо всегда чуть замирает, когда слышит то, чего слышать не хочет. Рука крадется выше, вдоль ребер. Чувствует, как сердцебиение ускоряется, совсем немного, но все равно заметно. — Двадцать восьмой этаж. Пентхаус, — продолжает давить он. Голос его звучит ниже, чем обычно, хотя и проснулся он уже давно. Он хрипит, губы пересохли от жажды за ночь, но вставать пока рано. Инхо молчит долго, так долго, что выдох офицера бьет по ушам словно раскат грома. Он переворачивается на другой бок, хватает сигареты с прикроватной тумбочки. Щелкает зажигалкой один раз, второй, третий — не получается, злится, сдвигает брови на переносице и тихо ругается с сигаретой, зажатой между зубами. Наконец прикуривает, откидывает голову на подушку, выпуская дым в потолок. Когда он снова смотрит на Инхо — глаза того уже открыты. Черные и глубокие, опасные даже сейчас, когда он так беззащитно лежит в постели. Офицер отворачивается, выдыхает дым в сторону, но едва ли это имеет смысл, запах все равно бьет по обонянию. Инхо это не любит. Он всегда говорит, что ему не нравится, но никогда не просит прекратить, и офицер не прекращает. — Если вдруг… — У меня нет никаких дел в Пусане в ближайшем году, — перебивает его Инхо, да таким ровным и уверенным голосом, будто и не спал вовсе совсем недавно. Офицер вновь ловит его взгляд, подносит сигарету к губам слишком медленно, делает затяжку и выпускает сизые кольца в потолок, словно насмехается над ним, ждет, что взбесится, выхватит сигарету, затушит двумя пальцами — просто назло. Но он остается до невозможности, до отвратительного спокойным. — В Гонконге тоже, — продолжает офицер, глядя в одну точку на противоположной стене. — Не в центре. В пригороде. Она маленькая, но в ней есть джакузи. — Зачем ты это делаешь? — хмуро, с легким раздражением спрашивает Инхо. Спрашивает громко, почти грубо, потому что если заговорить тише, голос сломается, утонет в комке подступающих к горлу чувств — в этой идиотской, мучительной слабости. Офицер молчит. Не потому что не знает ответ, а потому что нельзя говорить это вслух. Это их негласное правило, грань которую запрещено переступать, потому что ни к чему хорошему это не приведет. Лучше так — отстраненно, будто случайно, будто все неважно. Каждый раз — как последний, каждый взгляд, каждый разговор как глоток воздуха для утопающего, и следующего такого может уже не быть. Предложение офицера своего рода признание, признание поражения перед ним и собой. Не просто «хочу, чтобы ты остался», а «хочу, чтобы пошел со мной». Он нагло и бесстыдно перескакивает первую ступень, потому что знает, что уже на ней Инхо будет отнекиваться, отдаляться и сбегать, не ради себя, а ради них обоих. — Я не предлагаю тебе семейную жизнь, — грубее, чем хочется говорит офицер. Уходит от прямого ответа как ребенок. — Лишь продолжать то, что делаем здесь в более комфортных условиях. И это настолько глупая ложь, что он даже сам морщится от собственных слов. Конечно, можно было бы сказать, что им и так всего хватало — пара месяцев на острове в год всегда были достаточной разрядкой для тела. Но это неправда, потому что даже раньше они уже виделись между сезонами. Редкие встречи, на которых Инхо не мог появиться один, требовали присутствия телохранителей, нескольких важных шишек и непосредственного заместителя Ведущего — человека, который знает об играх почти столько же, сколько сам Инхо. Тогда они перешли первую черту, вынесли чувства за пределы острова, и уже это можно было считать концом, потому что дорога, на которую они ступили, не вела ни к какому логическому завершению. — Если я и окажусь в Гонконге, — глухо произносит Инхо. — У меня все равно не будет времени искать там тебя. Офицер едва заметно вскидывает брови, на мгновение он растерян. Тушит сигарету в пустом стакане из-под виски на той же тумбочке, и снова ложится на бок, лицом к лицу с Инхо. — Я могу сам найти тебя, — тише предлагает он. Его рука вновь скользит по талии, и он двигается ближе, так нагло, что сердце весело скачет. — Если ты назовешь свое имя. Инхо напрягается под его рукой, смотрит остро и опасно, будто вот-вот готов выгнать офицера из спальни. Из его собственной спальни. Слишком много он себе позволяет, даже в их положении. — В этом нет необходимости. Офицер роняет смешок. Двигается еще немного ближе, касается губами его плеча, дышит в шею, чувствуя, как Инхо рефлекторно вздрагивает под ним. — Признайся, тебе просто нравится, когда я зову тебя капитаном, — шепчет он ему на ухо. Жалкая попытка спрятаться от чувств и проблем за шуткой. Такая же жалкая, как их попытки убедить друг друга и себя, что они смогут и дальше притворяться, что ничего между ними нет, что они могут продолжать это дальше. Пока… Пока что? Вероятно, пока один из них не умрет. Почти как «пока смерть не разлучит нас», только хуже и больнее и без «долго и счастливо». Инхо разворачивается на бок, позволяет офицеру втянуть себя в поцелуй. Сжимает рукой его плечо, не давая ни приблизиться, ни отстраниться. Разрывает поцелуй сам с тихим сдавленным стоном, отворачивается, глядя куда-то за спину офицера, пока тот привычно, по-хозяйски липнет к его шее — не целует, а просто прижимается губами к коже, втягивает носом запах тела, поднимает руку на затылок, пропуская пальцы сквозь короткие пряди. — Время, — говорит Инхо, хватая его за плечи и мягко отталкивая. — Надо вставать.