Счастливо

Его смех — самое прекрасное, что Сынхён когда-либо слышал: мелодичный, как перелив хрусталя и звон бокалов, сталкивающихся в тосте. Такой же восхитительный, как и его хозяин. Джиён всегда чрезвычайно нежный, когда расслаблен, а голова не забита чередой проблем и обязанностей, и Сынхён легко обнимает его сзади, двигаясь с ним в опьяняющем танце. Они пьяны, о, как же они пьяны, но это ощущается так свободно, словно их двоих — и только их — качает по волнам безграничного счастья. Джиён разворачивается, цепляясь за шею Сынхена, чтобы удержаться на слабеющих ногах, и сквозь свой смех, млеющий и хмельной, целует другой — звучный и охрипший от вина. Чуть-чуть недопитого и опрокинутого на столешницу небрежной рукой. — Красивая песня, — говорит Джиён, и Сынхёну приходится хорошенько подумать, о чем он, потому что Сынхён совершенно и безнадежно потерялся в джиёновых глазах. Темных и затягивающих. Он целует Джиёна снова, медленно проводя языком по нижней губе — сладкой, как патока. Джиён неизбежно станет причиной его гибели. Потому что Сынхён так сильно его любит, что просто не переживёт их разрыв. — Хён-и, тебе не нравится? — деланно обиженно дует губы Джиён, но Сынхён не ведётся. Он так пьян и так счастлив, он хохочет и прижимается к этим губам снова. Песня и правда приятная. Хрипловатый голос явно вещает что-то о любви. Вроде бы что-то на английском. Или на французском. — Я не понимаю ни слова, — признаётся Сынхён, виновато глядя Джиёну в глаза. Джиён улыбается широко-широко, но все равно не выглядит глупо. Его Джиён всегда подобен искусству. А уж искусство Сынхён может оценить по достоинству. — Глупый хён, — шепчет он в чужую шею. Сынхён пахнет потрясающе. Терпко и насыщенно, как-то слишком строго для рэпера. Выразительный кадык дёргается под губами Джиёна, и он делает попытку прикусить сладкую кожу. Ещё немного, и Сынхён задохнётся. Женщина из колонки мурлычет какие-то приятности, а кожу Сынхена покрывают мурашки от томительного ощущения рук Джиёна в его волосах. А потом Джиён заливается своим ручейковым смехом и утыкается ему в плечо. — Я тоже. Сынхён непонимающе смотрит на его сотрясающийся от смеха затылок и чуть кусает. Джиён недовольно шипит. — Я тоже ничего не понимаю, хён, — прижимается он ближе с объятием. В комнате жарко, и их самих горячит пара бутылок вина, за окном, кажется, шумит дождь, а из колонки мужчина на языке мира шепчет что-то, понятное только влюбленным. — Я тебя люблю. Безумно сильно. Сынхён тронут. Настолько, что может заплакать прямо сейчас, но он кладёт щёку на чужую макушку, потираясь со всей нежностью, которая у него есть. — Я люблю тебя. Сердце ударяется о грудную клетку в такт словам, и Сынхён знает, что Джиён слышит. Чувствует, как ласково, но как твёрдо его руки скользят по сынхеновой спине, сминая рубашку. — Возможно, нам нужна корейская песня. — М? — Танцевать. Джиён подхватывает его, как для вальса, словно пытаясь показать, что имел в виду, и ведёт пару тактов, пока Сынхён не перехватывает лидерство, возвращаясь к простому покачиванию бедрами. Они смеются, пытаясь восстановить дыхание, но его снова перехватывает, когда они сталкиваются в новом пьянящем поцелуе. Композиции сменяют друг друга, дополняя этот волшебный дождливый вечер, разделенный на двоих. — Я серьёзно, хён! Я хочу танцевать, понимая слова, хён, — ноет Джиён, пока Сынхён поднимает его руку над головой и кружит. И когда дезориентированный Джиён чуть не падает ему в руки, Сынхён шепчет прямо в губы: — Ну, это в наших силах. Они снова сходятся в поцелуях, кружась в собственном ритме под звуки дождя и романтичных песен. Нужно будет подумать об этом завтра или послезавтра, когда придется вернуться к делам, привычной рутине и исписанному блокноту. Но сегодня... Сегодня они будут счастливыми и опьянёнными друг другом.