Катарсис

Мы в ответе за тех, кого приручили – святая истина цепями виснет на твоём запястье, а на шее Ханмы Шуджи – тугим ошейником. Дёрни за цепи – псиной послушной прибежит. Спусти поводок – и кому-то точно не жить. Мама твоя сотню раз твердила, что с плохими парнями связываться – себе могилу рыть чайной ложкой. Странно, конечно, но материнская мудрость оказалась ложной – с Ханмой тебе было хорошо. Две половинки разбитого мира, которые чудом сошлись воедино: ты – фарфоровая чашка в руках великана, он – взрывчатка с горящим фитилём, которую ты превращала в фейерверк. Ханма играючи называл тебя своим ангелом, беззастенчиво срывал молитвы с твоих губ при любом удобном случае. Себя же он любил величать грозой с сигаретой в зубах. Прокуренная его колючая хрипотца в голосе наедине обращалась в тёплый бархат, огрубевшие пальцы с внезапной нежностью лезли под невинное белое кружево твоего белья. Вы были слишком тяжёлой для восприятия социумом метафорой. Симфонией, написанной в разных тональностях — его басовые ноты насилия гармонично сплетались с твоими высокими нотами нежности. Мир ещё не умел читать такую партитуру, но вы научили его слушать музыку хаоса и порядка в одном такте. Постепенно вы приручили мир, насильно навязав ему свой странный союз. Мама вдруг больше не возражала, когда опасно улыбчивая жердь маячила на пороге вашего дома. Подруги не задавали вопросов и не пытались навязать своё мнение о том, что это не нормально. Просто всё устаканилось. Просто ты Ханму любила. Аптечка на холодильнике стала пухнуть в объёмах – ты закупала больше ваты, больше бинтов и пластырей, пополняла армию бутыльков с антисептиками. Ханма говорил, что ты дрессировала его, и не кнутом, а лаской — каждый поцелуй в разбитые костяшки он воспринимал как команду «сидеть», каждое «люблю» — приказом не кусаться. Шуджи балдел. Задыхался от восторга от вашей непохожести, что-то там литературно подмечал, подбирал метафоры. Хотел быть грёбанным романтиком с тобой. Получалось из рук вон плохо, но тебе нравилось. Нравилось, когда он судорожно, вжимая тебя в шершавую стену, шептал на ухо о своей тоске, хотя разлука ваша длилась не вечность, а всего один день. Нравилось, когда обнажая зубы в кровавой улыбке, вытирая тыльной стороной ладони кровь из носа, Ханма ждал тебя после занятий. И для него, какого-то чёрта, это стало будничным, приятным и привычным делом — идти домой под руку с девчонкой, которая примерно сидела на занятиях, пока он кому-то начищал морду под ближайшим мостом. Идти на рожон – в его стиле, в твоём же – сидеть дома и вязать ажурные салфетки. Два мира, которые не должны были пересечься, но вопреки всем законам физики вдруг притянулись друг к другу. Вы были как огонь и вода, обречённые на вечную войну, но нашедшие способ существовать в одном пространстве. Ханма горел, ты гасила — не больно, просто напоминала, что нельзя постоянно шипеть на мир маслом, что коснулось раскалённой сковороды. Вечером, обнимая подушку, вслушиваясь в лирику романтичных песен, ты писала Шуджи сообщения с сердечками, а он умудрялся отвечать почти вовремя. Да, с запаздыванием приходили его пожелания добрых снов, но на то причина была веская – не очень удобно печатать, когда кто-то минуту назад метился тебе ножом под рёбра. Никто не знал, как вы сошлись – ты, тихоня из кружка вязания, и он, воплощение хаоса в человеческом обличье. Масштаб вашей разности впечатлял, будто бы домашняя кошка приручила чёрного питбуля, заставив его урчать под её лаской. Только у тебя одной было столько власти над Ханмой – власти превращать зверя в щенка одним прикосновением. Особенно всех бесили метаморфозы Шуджи рядом с тобой – он вообще не стеснялся капризничать и быть твоим долговязым баловнем. Ел с твоих рук, бросал все дела и мчался к тебе со словами “Заебали, я к своей”. – Нихрена вы не понимаете. – философски вещал он своим приятелям, тяжёлым ботинком параллельно втаптывая в грязь чью-то голову. – Это как наркотик. Самый тяжёлый. У меня без неё ломки бывают, а с ней трипы. Это шикардос, дурни. Люкс. Вам такое и не снилось. Банда трещала по швам от его новой зависимости — идеальная машина войны давала сбои, когда её главный механизм мечтал не о крови, а о том, как ты сонно улыбаешься, зарываясь лицом ему в плечо. Анархия Ханмы была тихой революцией против собственной природы. Дьявол, укрощённый поглаживанием по голове – вот кем он стал. Внезапно и крайне парадоксально, но ваши отношения действительно были здоровыми — Шуджи научился держать зверя в клетке, когда ты была рядом. Ты же научилась не бояться его клыков – они кромсали всех, кроме тебя. И тот вечер обещал быть обычным, разве что в календаре на его телефоне был выделен сердечком. Ты выпросила у него "нормальное свидание", и Ханма впервые за месяц согласился на кино. Прекрасно знала, что ему плевать на экран, попкорн и все эти глупости. Шуджи здесь только ради тебя – чтобы видеть, как твои глаза загораются от света киноэкрана, чтобы украдкой целовать тебя в темноте, перебирая твои локоны между пропитанных сигаретным дымом подушечек пальцев. Вечерний город следил за вами, за двумя противоположностями в одном кадре: ты в светлом платье по колено, он в новой чёрной куртке. Обычный вечер влюблённой пары — тысячи людей ходят так в кино, ещё другая тысяча назначают там свидания. Но судьба, смешливая, решила испытать вашу идиллию на прочность. За углом вас ждали. Точнее если, то его одного. Стая голодных гиен, почуявших запах крови, но Ханма назвал бы их просто “выблядками”. — Опааа… Какие люди и без охраны, — тот, что покрупнее остальных, скалится широченно, потирая уже кем-то подбитый красный глаз. Демонстративно и на пафосе харкнул под ноги Шуджи, проявив открыто своё неуважение. Ханма поморщился, будто его попросили потрогать что-то неприятное. Или же уже потрогал. Например, склизкие остатки еды в раковине. — Я же только сегодня приоделся в новое… — протянул он. Его душевные терзания в закатывании глаз тебя не особо впечатлили, хотя, кажется, он старался изобразить страдания. Ты испуганно вцепилась в его пальцы – это им не осталось незамеченным. Шуджи заслонил тебя спиной, ощутимо оттолкнул чуть рукой в немой просьбе отойти подальше. Безмолвный диалог взглядов и языка тела всегда обостряется в моменты опасности. Ты медленно разжимаешь невидимый поводок, отпуская Ханму в его стихию. Он принадлежит хаосу, и сейчас хаос требует жертв. Отступаешь послушно дальше, Ханма расправил плечи – театр поднял свой занавес и спектакль начался. Толпа противно загоготала. Кто-то из них забавы ради звучно пнул банку из-под газировки. Баночка подлетела шипящей кошкой к вам под ноги: кола вспенилась, растеклась по асфальту, окропив бантики на твоих балетках липкими пятнами. Ты невольно расстроилась даже – обувь была новой, ей и недели то не исполнилось. Светлая надежда мирно сходить в кино медленно угасала... Ханма — главный актёр своего спектакля, долго и театрально вздохнул. Тонкие пальцы сместились на переносицу, он потёр её устало, давая последнее предупреждение перед тем, как он полностью обратится в Цербера. — Ой, ну блять, ребята. Я с дамой же, понимаете? Культур-мультур, романтический вечер. Я вас в ежедневник на завтра впишу, вот вам завтра окажу приём при свечах тоже. — скалится лениво Ханма. Ты обречённо вздохнула – по глазам его уже видела, что тормоза постепенно отказывают. Ещё чуть-чуть и тумблер и без того малой адекватности перейдёт в режим “отключен”. Шуджи бросил через плечо быстрый взгляд — в нём виднелось почти детское: «Ну видишь же, они сами начали». Твой ответный взгляд нёс прощение: «Я всё понимаю». Та удивительная и редкая степень близости, когда мысли передаются взглядом, а слова вдруг становятся помехой. — Да чё ты там бздишь, Ханма? Сдалась нам твоя шлюшка? Мы по твою душу так-то. Что-то хрустнуло в невидимом механизме. Не снаружи — внутри Ханмы. Скулы свело судорогой, глаза заискрились холодным огнём, улыбка обнажила клыки. Атмосфера накалилась до предела, и ты, привычная к его превращениям, предусмотрительно отступила — знала, что Ханма сейчас взорвётся. Предчувствие не обманчиво, так оно и есть: сейчас адреналиновая буря в человеческой оболочке будет вершить правосудие. Прямо здесь, прямо перед вашим свиданием. Вечер висел на тонкой нити между нормальностью и катастрофой. Судьба точила зубы в переулке за углом, а у тебя от волнения запершило в горле. — Ты как к даме моего сердца обращаешься, мудло вонючее? — все два метра роста Ханмы сейчас превратились в инструмент психологического давления. Он буравил бедолагу взглядом сверху вниз, словно примеряясь, куда именно в эту черепушку вобьёт гвоздь. — Шлюшка, говорю, — упрямится оппонент. Ты мысленно уже поминала его – наивный, он не знает ещё, что только что заказал себе билет прямиком в Ад. — Подержи, — Ханма стягивает куртку и, не глядя, передаёт тебе. Жест абсолютного доверия. — Я быстро, куколка. Ткань ещё хранит тепло его тела. Ты узнала церемонию — когда Ханма снимает куртку, кто-то не доживёт до утра. Он никогда не пачкал любимые вещи чужой кровью. А кровь сейчас точно прольётся — бойня неизбежна, жертвы уже выбраны. Янтарь глаз почернел, запульсировал — зрачки расширились от предвкушения, поглотив золото радужек. Шуджи поворачивается к стае спиной — притворно расслабленный, но каждая мышца готова к убийству. Ты крепче сжимаешь куртку, понимая — точка невозврата пройдена. Шансы на мирный исход были похоронены чужой глупостью. — Ну, пацаны, — в оскале адской гончей твой благоверный оголяет зубы. — Вы точно этого хотите? Вместо слов — булыжник, прочерчивающий траекторию к Ханме. Камень даже не долетает, с тупым звуком падая в пыль. — Идиоты. Всегда тянутся к тому, что их похоронит, — смеётся самодовольно Шуджи, с удовольствием разминая пальцы. Ханма окидывает взглядом свой шведский стол, разминает шею. В голове его был свой идеальный план вечера – твои коленки пожамкать в темноте кинотеатра, занять места для поцелуев и клянчить их, пока ты будешь увлечена сюжетом. А потом ещё бы поныть, что их ему было мало, но это уже потом. И никакие черти поганые не нарушат его изначальный уклад! – Быстрее давайте, ну. У меня ещё дела есть свои. – команда запуска чужой агрессии работает без заминок. Отработанная схема – недаром ведь это Ханма. Паузы почти что не было. Первый бросается с размаху – и получает удар локтем в солнечное сплетение. Звук удара глухой, мясистый, сочный. Словно мастер оригами, Шуджи одним касанием складывает противника пополам. Сломанной куклой противник падает на землю, хватая ртом воздух. Ханма даже не напрягся особо – это было почти изящно, если бы не грузный звук. Второй пытался зайти сбоку, тут же обеспечив своей челюсти свидание с кулаком Шуджи. Хруст вывихнутой челюсти заставил тебя поёжиться – чужая боль отозвалась у тебя в зубах фантомной вибрацией. Ты, незванный зритель боевика, всё ещё была здесь. Перебирала пальцами стальные зубья на замке куртки Ханмы, считала секунды до окончания драки, вслушивалась в рваные и резкие звуки движений Шуджи. И под ногами у тебя теперь вместо колы – кровь, что окрасила асфальт в причудливые тёмные пятна. Третий был то ли умнее всех, то ли самый тупой – он без раздумий достал нож. Лезвие блеснуло в свете фонаря, но Ханма только усмехается. О, это его Danse Macabre – Ханма идеальный танцор Смерти. Чуть запыхавшись, он уворачивается от удара, хватает запястье с ножом. Выворачивает его с таким извращённым удовольствием, что ты поморщилась даже. Очередной мерзкий скрежет отражается эхом от стен. Нож мелодично зазвенел в аккомпанементе, полетев на асфальт, пока его владелец взвыл в партии агонии, тряся вывихнутым запястьем. Участь четвёртого тоже была предопределена. Запоздалая попытка убежать бесполезна – длинноногий Ханма настиг его в три шага. Один удар ногой в колено – и беглец рушится, как подкошенный, оседает пыльным мешком на ту самую банку с колой. Звуки ломающихся костей имели цвет — тёмно-красный багрянец, немного грязный. Каждый удар Ханмы отзывался в твоём желудке тугим узлом — не от страха, а от понимания того, что это его язык уличных переговоров, написанный трещинами от его кулаков на чужих рёбрах. Пятый замирает, глядя на побоище. Он медленно пятится назад, отрицая произошедшее. В его испуганных глазах поселилась паника – надо же, какой неблагодарный зритель, никакого уважения к главному актёру постановки. А ведь Шуджи так старался. — Ты куда это? — в голосе Ханмы весёлое удивление. — Не убегай. Нехорошо убегать, мы же не закончили. Окровавленные суставы Ханмы, холодный блеск его глаз, полных безумного веселья, — оружие морального давления. Террор, застывший в чертах лица, — мастерство использовать угрозу в одном лишь взгляде. — Пожалуйста, я... я не хотел... — Хотел, — Ханма наклоняется к нему и тепло хлопает по плечу, стряхивая невидимую соринку. Вздыхает по-отечески, устремив мечтательный взгляд вдаль. — Хотел назвать мою девочку шлюшкой. Хотел испортить нам вечер. Хотел показать, какой ты крутой. А крутой тут, оказывается, только я… Удар в живот подкосил сразу. Второй окончательно прибил чужое тело к холодному асфальту. Кровь красит лицо парня причудливыми узорами, смешивается с пылью и грязью. Рвутся губы, ломаются носы, кто-то скулит и всхлипывает. Влажные звуки мясорубки, как бы ты сказала. Оно и правда – Ханма умел превращать чужие черты лица в фарш, не теряя при этом собственной элегантности. Спектакль завершился за десять минут. Пятеро актёров распластались по асфальту в декорациях из крови и стонов, главный герой остался на сцене один. Ханма стряхивает пыль с рукавов, поправляет манжеты, одаривает тебя сияющей улыбкой — истинный джентльмен после выполненной работы. — Пойдём, куколка, — тяжести куртки в руках больше нет, на виске отпечатывается спешный деликатный поцелуй. — Извини, что заставил ждать. Видела же! Не я первый начинаю, а ты ругаешься на меня постоянно. Так легко он вернулся к своим шуткам, словно не превращал только что пятерых в кровавую мозаику на асфальте. Метаморфоза завершена — хищник снова стал домашним, твоим ручным демоном. Тишина после урагана всегда звенит в ушах. Декорации спектакля — стоны, алые брызги и ты в невинном белом платье среди этого хаоса. Пять — мистическое число. Пять жертв во имя вашего покоя, пять ударов сердца до катарсиса, пять шагов до кинотеатра… Мир сжался до точки, когда ты встретилась взглядом с Шуджи. Жар прошёл по коже — да, это твой личный ад, твоя катастрофа с человеческим лицом. Его любовь — цунами, сметающее всё на пути, но тебя она лишь нежно омывает. Как-то уже и в кино перехотелось. Хотелось вместо этого прижаться к его груди и слушать, как бешено колотится сердце после драки, как постепенно стихает буря в его венах. Хотелось поднести к губам его разбитые костяшки и поцеловать каждую царапину — и не из жалости, а из благодарности за то, что он защитил то, что принадлежало только вам двоим. Дома, под тёплым светом лампы, ты будешь обрабатывать его раны, а он будет рассказывать, как каждый удар был посвящён тебе. Обычный вечер, самый обыкновенный - ты, Ханма Шуджи и его извечно перебитые костяшки пальцев.