Сезон сирени

Весна пахла слишком сильно. Ветер нёс в город сладкий, густой аромат сирени, и Бомгю казалось, что он идёт сквозь него как сквозь невидимый туман. Лёгкий кашель вырвался из горла, он раздражённо прикрыл рот рукавом — запах был приторный, липкий, как если бы кто‑то распылил духи прямо в лицо. Бомгю шёл домой по старой улице, где заброшенные дома стояли плечом к плечу, втиснутые между новостройками. Здесь пахло влажной землёй, пылью и, опять же, этой чертовой сиренью. Он уже собирался свернуть за угол, когда услышал музыку. Тонкая, чуть дрожащая мелодия доносилась сверху — с крыши старого продуктового магазина. Чхве поднял голову и замер. На крыше сидел парень. Светлые волосы спадали на глаза, пальцы сжимали гриф гитары, а в лице была какая‑то особенная мягкость, словно солнце весь день светило только для него. Бомгю не знал, что его больше зацепило: незнакомая мелодия или сам парень, который, казалось, впитал в себя весь весенний свет. — Ты смотришь, будто я вот-вот спрыгну, — сказал вдруг незнакомец. Голос был низкий и чуть насмешливый, но не колючий. — Я… — Бомгю замялся. — Просто удивился. — Тогда поднимайся, удивляться удобнее сидя, — парень кивнул на пожарную лестницу сбоку. Бомгю колебался всего пару секунд, затем всё же шагнул к лестнице. Металл был холодным под ладонями, но пальцы невольно дрожали совсем не от холода. На крыше пахло ещё сильнее. Сирень росла прямо рядом с вентиляционной трубой — огромный куст с багровыми соцветиями, ветер трепал его, срывая лепестки и раскидывая по тёмной черепице.  У Бомгю даже мелькнула мысль, что этот парень похож на сирень: такой же красивый, пронзительный, чуть слишком яркий для серого мира и с этой тонкой, почти невидимой горчинкой в глазах. — Как тебя зовут? — спросил Чхве наконец, когда устроился рядом, оставив между ними неловкие пару метров. — Ёнджун. А тебя? — Бомгю. — Красивое имя, — сказал Ёнджун, уголки его губ дрогнули. — Под стать твоим глазам. Бомгю почувствовал, как к щекам поднимается жар. Он отвернулся, чтобы спрятать румянец, в этот момент ветер сорвал с куста ещё горсть сиреневых лепестков. Они осыпались на волосы Ёнджуна, зацепились за ворот куртки и застряли на гитарных струнах. — Ты весь в сирени, — не удержался Бомгю. — А тебе идёт весна, — так же тихо ответил Ёнджун. — Ты сам будто вышел из её сна. И Бомгю засмеялся. Неловко, растерянно, в смехе уже было зародышем то, что позже станет настоящей…

Что оно? Настоящее?

Весенний вечер пах сиренью и дождём. Лёгкая прохлада уже пропитывала воздух, но солнечное тепло ещё держалось в стенах домов и на тёплой черепице крыши, где они сидели вдвоём. Ёнджун рассеянно перебирал струны на гитаре, выводя тихую, незаконченную мелодию. Волосы спутались от ветра, и пару сиреневых лепестков застряли в пряди, не желая падать. Чхве не замечал их и лишь смотрел на горизонт — туда, где солнце, как расплавленное золото, тонуло за домами. — Ты всегда смотришь так, будто ждёшь чего-то, — сказал Бомгю, сидя чуть в стороне. Он поджал ноги и обнял их руками, пытаясь спрятать нервную дрожь. Ёнджун усмехнулся. — Может, и жду. Но не знаю чего. Он положил гитару рядом и наконец посмотрел на него. Взгляд был таким внимательным, что Бомгю стало не по себе. Казалось, словно Ёнджун пытается прочитать его мысли, по буквам и строкам, медленно и осторожно. — Что? — спросил Чхве чуть резче, чем хотел. — Ничего, — ответил Ёнджун и наклонился чуть ближе. — Просто ты иногда смотришь, как будто сам этого не понимаешь. — Что? — Как будто боишься, что я исчезну. Бомгю замер. Он не нашёлся, что ответить, и лишь уставился на чужие руки — тонкие, с выступающими костяшками пальцев, на которых всё ещё пахли грифом гитары и весенним воздухом. Ёнджун протянул руку и легко коснулся его щеки. Пальцы были тёплыми, но сердце Бомгю колотилось так сильно, что тепло это почти обжигало. — Можно? — шёпотом спросил он, и голос дрогнул. Бомгю кивнул. Неуверенно, медленно. Ёнджун наклонился, губы коснулись его губ почти невесомо. Поцелуй был лёгким, осторожным — как лепестки сирени, которые ветер сорвал с куста и положил на ладонь. Он длился всего мгновение, но этого хватило, чтобы всё внутри Бомгю перевернулось. Чхве прикрыл глаза, тогда Ёнджун поцеловал его ещё раз — чуть смелее, чуть глубже. Дыхание смешалось, воздух между ними стал густым, сладким, с оттенком влажной земли и сирени. Когда они отстранились, Бомгю всё ещё чувствовал вкус поцелуя — как утренний чай с мёдом, чуть сладко-приторный, но такой нужный. — Ты пахнешь весной, — сказал Ёнджун тихо, словно боялся спугнуть тишину вокруг. — Теперь мне её мало. Бомгю улыбнулся и потянулся ближе, позволяя себе запомнить момент до последней мелочи: звук чужого дыхания, мягкость губ, сладость воздуха и сирень, падающую прямо им на плечи.

Сирень — это навсегда.

День начинался с тишины. Та была липкой и вязкой, тянулась между стенами, наполняла комнату запахами старого дерева и едва остывшего чая.  Бомгю сидел один за столом, даже не притрагиваясь к завтраку, и следил за тем, как на тыльной стороне его ладони подрагивает тень от занавески. Свет падал мягкими ломкими лучами, вырезая на полу узоры — словно кто‑то разлил золотые чернила и позволил им растекаться как попало. На тарелке остывали тонкие ломтики тоста с абрикосовым джемом. Рядом стояла чашка кофе, в которой давно не клубился пар. Бомгю не мог вспомнить, когда в последний раз он ел, не чувствуя комка в горле. Аппетит пропал вместе с покоем, как только в их жизнь вошли больницы, белые коридоры и тихие разговоры врачей. Ёнджун спал. Лежал на кровати, повернувшись лицом к окну, тёмные волосы расплывались по подушке, как тушь по влажной бумаге. Дышал неглубоко, едва заметно, каждый вдох отдавался в груди Бомгю болезненным током-уколом. Раньше утро у них было другим. Бомгю помнил, как Ёнджун мог часами колдовать на кухне, варя свой любимый ванильный латте, как жарил яичницу и натирал поджаристый хлеб чесноком, посмеиваясь, что завтрак — это маленький ритуал любви.  Тогда кухня пахла сливочным маслом, жареными помидорами и солнечным медом, а теперь от неё несло лишь холодом и лекарствами. Бомгю тихо поднялся, чтобы не вдруг разбудить. Каждый шаг отдавался в ушах слишком громко. Он подошёл к окну и приоткрыл его — воздух заскользил внутрь свежий, но слишком весенний, словно нарочно напоминал о том, что жизнь за стенами продолжается. — Бомгю, — послышался с кровати слабый голос. Он вздрогнул и обернулся. Ёнджун лежал с открытыми глазами. Те были мутноватыми, с усталостью, которую невозможно было стереть. Их взгляды встретились, Бомгю ощутил, как что‑то тёплое пронзило его до кончиков пальцев. — Ты опять не ел? — спросил Ёнджун, едва заметно улыбаясь. Бомгю отрицательно покачал головой и опустился рядом, обхватывая прохладную руку своими пальцами. — Потом, — сказал Чхве мягко. — Сейчас я хочу только быть здесь. Тишина опять накрыла комнату. Но в ней было что‑то другое — она уже не казалась такой пугающей.  Бомгю провёл пальцем по тыльной стороне ладони Ёнджуна, стараясь запомнить каждую линию, каждый миллиметр чужой родной кожи. Казалось, что если он вырежет его лицо в памяти достаточно глубоко, оно останется с ним даже за гранью сна. — Знаешь, — голос Ёнджуна дрогнул. — Если бы ты смог стереть всю боль, ты бы это сделал? — Да, — ответил Бомгю без раздумий. — Без единого колебания. — Даже если бы пришлось забрать её себе? Бомгю прижался лбом к его пальцам, устало прикрывая глаза. Он не знал, как объяснить это словами. Не знал, как рассказать, что в последние месяцы каждый вдох-выдох — это уже наполовину боль Ёнджуна. — Уже забрал, — прошептал он. Снаружи щебетали птицы, пахло чем‑то сладким — сиренью или распустившейся вишней. Бомгю поймал себя на том, что отчаянно хочет остановить это утро. Заставить его длиться вечно. Потому что он знал: впереди будет кольцо на пальце, дрожащий голос и тишина, которую невозможно будет ничем заполнить. Ёнджун будет жив. Так же? Ёнджун всегда засыпал тихо, словно боялся потревожить мир своим дыханием. И Бомгю боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкую тишину. Он сидел на краю кровати и медленно гладил его волосы, стараясь не думать о том, что будет дальше. Сквозь приоткрытое окно тянуло сладким запахом сирени. Точно, сирень. За окном звенел мир — смеялись дети во дворе, где‑то вдали проехал велосипед, скрипя колесами. Всё казалось ненастоящим, слишком далёким от маленькой комнаты, в которой время застыло. Когда-то раньше — кажется, в другой жизни — всё было иначе. — Хочешь попробовать? — Ёнджун держал в руках бумажный стакан с молочным чаем и хитро улыбался. В голосе была лёгкость, в глазах — огонь. — А если невкусно? — фыркнул Бомгю, но всё же взял стакан и отпил.  Тёплый чай с щепоткой корицы обжёг губы, прошелся по не зажившим ранкам, сладость липла к нёбу, Чхве невольно зажмурился. — Ну? — Ёнджун смотрел так, словно от этого ответа зависел весь мир. — Слишком сладко, — сказал Бомгю, отводя взгляд в сторону. — Но, может, мне нравится. Ёнджун рассмеялся — звонко, искренне, словно в смехе не было ни тени печали. Затем отобрал стакан и снова поднёс его к губам Бомгю. — Привыкай. Ты будешь пить его со мной каждое утро. И Бомгю привык. Он привык к этому человеку так же, как привыкаешь к июльскому солнцу в шесть утра или к музыке за стенкой у соседа, которую слышишь, не осознавая, как сильно она стала частью тебя. В настоящем Ёнджун медленно открыл глаза. — Ты думаешь о чём-то? — голос стал сиплым. — О тебе, — честно ответил Бомгю. — И о том, как ты заставил меня пить тот приторный чай. Ёнджун хрипло усмехнулся и протянул руку, коснувшись щеки напротив. — И всё равно пил. Значит, любил. — Люблю, — поправил Бомгю. — Всегда.

Всегда — это как?

Летний вечер, когда они сидели на крыше и смотрели, как солнце медленно тонет за домами. Ёнджун жевал излюбленную жвачку с мятой и голубикой, периодически наклонялся ближе, чтобы дразнить Бомгю дыханием. — А если я упаду? — спросил Чхве тогда, глядя вниз. — Тогда я прыгну следом, — тихо ответил Бомгю, не успев даже осознать, как слова сорвались с губ. Ёнджун повернул голову и лишь долго на него смотрел — серьёзно, пристально, словно пытался заглянуть глубже кожи, прямо в сердце. А затем легко поцеловал в уголок потрескавшихся губ. — Глупый. Лучше держи меня крепче. И Бомгю держал. Держал всё время, несмотря на собственные боль, страх и бессонные ночи. Сейчас он снова держал его руку. Кожа Ёнджуна стала заметно холоднее, Бомгю прижимал ту к своей щеке, пытаясь согреть. Он тихо прошептал: — Ты знаешь, я бы всё отдал, чтобы остаться с тобой ещё хоть на день. Хоть на час. Ёнджун смотрел на него усталыми глазами и вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, от которой когда-то замирало дрожащее сердце. — Тогда останься со мной навсегда. Бомгю почувствовал, как что-то сжимается внутри. Он достал из кармана маленькую коробочку и раскрыл её. Внутри блестело тонкое серебряное кольцо. — Я хотел дождаться другого момента. Но вдруг другого уже не будет. Ёнджун молчал, лишь позволил Бомгю осторожно надеть кольцо на тонкий палец. — Я люблю тебя, — сказал Бомгю, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Прости, что раньше так редко это говорил. Ёнджун закрыл глаза, всё ещё улыбаясь. Дыхание стало тише, едва слышно. — Ты сказал это в самый правильный момент, — шепнул Чхве. И Бомгю сидел так, пока мир за окном продолжал жить своей жизнью. Сирень всё так же пахла в воздухе. Солнце ползло выше, разливаясь по комнате золотом. Но для него теперь всё остановилось — и останется таким, пока он не уснёт вместе с ним. 

J'étais prêt à graver ton image à l'encre noire 

Sous mes paupières

Afin de te voir même dans un sommeil éternel Même dans un sommeil éternel Комната была наполнена полумраком и запахом сирени. Цветы стояли в старой керамической вазе на подоконнике — Бомгю принёс их утром, на рынке женщина сказала, что это последние в этом сезоне. Он долго выбирал кустики с самыми насыщенными соцветиями, срывая листья с изломанными краями. Ёнджун лежал тихо. Сон держал слишком крепко и не собирался отпускать. Его дыхание было таким хрупким, что Бомгю всё время наклонялся ближе, чтобы убедиться — оно ещё есть. Он провёл пальцами по волосам Чхве. Кончики всё ещё пахли шампунем, легким и свежим, но кожа была прохладной, как утренний ветер. — Помнишь, как мы встретились? — прошептал Бомгю. — Я до сих пор вижу это так ясно, как будто это было вчера. В памяти всё жило. Старая крыша, металлическая лестница, запах мокрого асфальта и приторный аромат сирени, который сводил с ума. Бомгю тогда стоял внизу и не мог отвести глаз от парня с гитарой, сидящего на краю крыши. Ёнджун был красивым — слишком красивым, чтобы это не пугало. Светлые волосы падали на глаза, а в улыбке была лёгкая насмешка, словно он давно раскусил весь мир и теперь мог позволить себе смеяться над ним. — Ты смотрел на меня так, как никто до этого, — тихо сказал Бомгю в настоящем, всё ещё держа его ладонь. — Будто я был чем-то важным. Будто я был… живым. Чхве склонился ниже, прижимая губы к пальцам Ёнджуна. Сирень на подоконнике дрогнула — лёгкий сквозняк шевельнул соцветия, по комнате пополз сладкий, тягучий запах. — Я тогда подумал, что ты похож на эту сирень. Такой же яркий, такой же невозможный… И всё равно я протянул руку. Знаешь, почему? Потому что не мог не потянуться к тебе. Даже если бы она обожгла меня до боли. Ёнджун не ответил. Лишь лёгкий выдох сорвался с губ. Бомгю вздохнул и закрыл глаза, позволяя воспоминаниям накрыть его с головой. Тогда, на крыше, Ёнджун повернулся к нему и сказал: — Если бы мы встретились раньше, как думаешь, ты бы всё равно меня запомнил? Бомгю тогда засмеялся: — Разве можно забыть сирень в разгар весны? И Ёнджун улыбнулся — широко, искренне, так, как он умел только в те первые дни, когда ещё не боялся любить. В настоящем Бомгю сжал его руку крепче. — Ты всё ещё моя весна, Ёнджун. Даже сейчас, когда мир пахнет осенью. Он наклонился и приложил губы к его лбу, чувствуя прохладу кожи. Сердце сжалось, но он продолжал говорить, тихо, словно боялся разрушить хрупкое пространство между ними: — Если ты когда-нибудь услышишь меня, если где-то там, глубоко, ты всё ещё осознаешь, знай: я запомню тебя всегда. Каждую ноту твоей песни. Каждый лепесток сирени, упавший на твои волосы. Каждое утро, которое мы провели вместе. Ветер за окном усилился. Лепестки сирени дрогнули, сорвались и закружились в воздухе, прежде чем опуститься на подоконник.  Бомгю посмотрел на них и внезапно почувствовал: они пахнут так же, как тогда — в первый день, когда он полюбил.

Я люблю сирень.

День был пасмурным и хмурым, словно небо само решило оплакать уходящую весну. Бомгю шёл по узкой тропинке между могилами, гнусно поджав плечи и неся в руках небольшой букет сирени. Цветы уже почти увяли — сезон сирени давно закончился, он решил взять именно их. — Сезон сирени уже закончился, — тихо прошептал Чхве, стоя у надгробия. Голос дрожал, но слова были спокойными, словно это была просто правда, которую он принимал и отпускал. Бомгю аккуратно положил букет на мраморную плиту, лепестки чуть разлетелись от лёгкого ветра. Запах сирени мгновенно заполнил пространство, словно напомнив всем вокруг, что даже уходя, можно оставить после себя что-то прекрасное. Чхве опустился на колени и долго смотрел на букеты, на надписи, пытаясь найти там хоть кусочек прошлого — ту весну, тот первый поцелуй, тот нежный смех, который казался ему вечным. — Даже сейчас ты пахнешь сиренью, — шептал он, сжимая в руках прохладные лепестки.  Слёзы текли по щекам, Бомгю не вытирал их. Лишь позволял себе горевать, потому что знал — эта боль — последняя, самая настоящая любовь, которую он пронесёт через всю жизнь. Ветер заиграл с сиренью на могиле, Бомгю на миг почувствовал, что где‑то там, далеко, его слышат. — Я всегда буду помнить тебя. сезон сирени сгинул в дымке, как сны, что тают на заре, твой голос — трещина на скрипке, застывшей в чёрной тишине. ты был — как вечер без примет, как свет, что гаснет до касанья, и каждый лепесток — ответ на неотправленное “званье”. дышала памятью земля, но стебли вымерзли без боли, и даже небо, в полполя, забыло имя твое вскоре. а я всё жду, когда в траве взойдёт сирень из пепла снова, но вьюга пишет на окне  уже не будет, будет — слово.