Соль на губах

Лучи солнца жидким золотом растекались по выцветшей обивке старых шезлонгов, затерянных среди песчаных дюн тихого пляжа. В отличие от знаменитого Майами-бич, где воздух пропитан энергией и роскошью, здесь царила совсем иная атмосфера. Не было ни кричащей роскоши, ни толпы загорелых красавцев, демонстрирующих свои идеально прорисованные мускулы. Никаких полуголых тел, блестящих от масла и внимания папарацци. Этот пляж не знал гламура и показухи. Этот уголок побережья притягивал тех, кто искал не славы и внимания, а покоя и уединения. Люди с горящими глазами, мечтатели и романтики, приходили сюда не столько за загаром, сколько за возможностью побыть наедине с собой, послушать шум прибоя и понаблюдать за игрой волн. Морской ветер, пропитанный ароматом соли, хлестал по лицу, над головой в небесной синеве кружили чайки. Их пронзительные крики сливались с могучим ропотом прибоя в вольности и независимости. Именно здесь Джисон нашел убежище для своего творческого затворничества. Он твердо решил использовать эти недели уединения, чтобы наконец приступить к работе над рукописью, чей черновой вариант должен был быть готов к концу лета и представлен в издательство. Но судьба преподнесла ему неожиданный сюрприз: на соседнем участке обосновалась группа молодых людей, от которых невозможно было оторвать взгляд. Все как на подбор — высокие, атлетически сложенные, с рельефными мышцами, которые красиво перекатывались под загорелой кожей. Их звонкий смех и непринужденные разговоры на родном для Джисона языке напоминали ему о доме и близких. Их присутствие, вопреки первоначальным опасениям, не отвлекало, а, напротив, придавало сил и вдохновения для работы над книгой. Уже на второй день его уединения незнакомцы заметили одинокого писателя. Вежливые, но сдержанные кивки их голов пронзили застенчивое сердце Джисона насквозь. Он не мог найти себе места, постоянно думая об этих людях. Прячась за густой челкой, надежно укрывающей его смущение от посторонних глаз, Джисон украдкой наблюдал за их жизнью. Как они с азартом гоняют волейбольный мяч, как беззаботно танцуют босыми ногами на раскаленном песке, оставляя за собой смазанные узоры следов, которые тут же безжалостно стирал прибой. Каждый из них был неповторимо красив, но среди этой компании Джисон сразу выделил того, кто, несомненно, был главным сердцеедом. Молодой серфингист — тот самый, с огромной доской для серфинга. Джисон невольно подумал, что, возможно, парень пытался компенсировать свои внутренние сомнения, выбирая доску такого внушительного размера. В его внешности была какая-то дикая, необузданная сила, от которой захватывало дух. Он обладал особенной магнетической харизмой, что притягивает взгляды. Его русые волосы небрежно спадали на лоб очаровательным беспорядком, а темные глаза, скрытые под завесой прядей, искрились озорством и острым умом. В каждом его движении чувствовалась внутренняя мощь. Этот парень был рожден укутанным в кружево белоснежной пены из бушующих волн, отполирован ветрами и закален соленым морским бризом. Несмотря на свой несомненный талант и острый интеллект, Джисон страдал от болезненной застенчивости. Его произведения находили отклик в сердцах читателей, покоряли их глубиной мысли и красотой слога, но сам автор предпочитал оставаться в тени, избегая лишнего внимания. Проводя время на заднем дворе, он тихонько подмечал детали: внимательно прислушивался к разговорам окружающих, скрупулезно записывая каждую интересную фразу, каждый значимый момент в свой потрепанный блокнот с изображением Хеллоу Китти — единственным ярким пятном в его сдержанном образе. Его пальцы ловко скользили по страницам, оставляя четкие строки заметок. Прямого зрительного контакта Джисон избегал, старательно уклоняясь от любых попыток соседей вовлечь его в беседу. Его природная замкнутость становилась непреодолимой стеной между ним и окружающим миром, защищая его хрупкую душу от возможных ран. В тот знойный день во Флориде солнце нещадно палило, превращая пляж в раскаленную печь. Пока его шумные соседи с энтузиазмом готовили барбекю — разжигали гриль и накрывали стол для пикника прямо у разделяющего участки забора — Джисон наслаждался своим привычным уединением. Он полулежал в старом шезлонге, предусмотрительно намазав нос толстым слоем солнцезащитного крема, и продолжал делать записи в почти исписанном блокноте. Его лицо раскраснелось не только от палящего солнца, но и от настойчивого взгляда незнакомца, а пальцы, сжимавшие ручку, предательски дрожали. Воспоминания о его дерзких, пронизывающих глазах заставляли щеки Джисона пылать румянцем. Он чувствовал легкое, почти невесомое волнение всякий раз, когда ощущал его близкое присутствие, когда ловил на себе его пристальный, изучающий взгляд. Пока шумная компания соседей с энтузиазмом хлопотала у гриля, Джисон украдкой зарисовывал его в свой потрепанный блокнот. Быстрые, почти незаметные взгляды помогали ему улавливать новые детали, добавлять последние штрихи к портрету. Он бросал на него короткие, осторожные взгляды, стараясь не выдать своего интереса. Наблюдал, как он сосредоточенно переворачивает котлеты, как легкая морщинка появляется между его бровями, когда он проверяет мясо на готовность. Джисон не мог сдержать нежной улыбки, наблюдая за его очаровательной сосредоточенностью, чувствуя, как предательски горят щеки. Ему отчаянно хотелось, чтобы серфингист подошел ближе, коснулся его руки, позволил услышать его голос, звучащий только для него. В его мечтах рождались простые, но такие важные моменты — может быть, он бы легко потрепал его по волосам или просто сказал что-нибудь непринужденное, от чего он смог бы на мгновение забыть о своей застенчивости. Джисон украдкой поправлял волосы и одежду, пытаясь стать достойным его внимания. Но вместо этого тот продолжал посылать ему дерзкие улыбки, игриво подмигивать, заставляя его пылать ярким румянцем на шезлонге, а сердце — заходить бешено от смущения и робкой надежды. Каждый вечер Джисон оставался на пляже, пытаясь остыть от нахлынувших чувств. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в нежные оттенки розового и оранжевого. Воздух становился прохладнее, более пригодным для дыхания, а шум океана, накатывающего на берег, действовал умиротворяюще, дарил долгожданное успокоение. Даже назойливые чайки, обычно раздражавшие своим криком, не так сильно действовали на нервы. И каждый вечер красивый серфингист садился верхом на свою доску и провожал взглядом огромный оранжевый шар, медленно тонущий в океане. Теплые лучи солнца очерчивали его силуэт. Они — художник, что проводил по нему нежными мазками, ласкал его кожу и целовал на прощание до следующего дня. Когда на небе загорались первые звезды, а небосвод на востоке становился темно-фиолетовым, мужчина направлял доску к берегу. Выпрыгнув в воду, он выходил на песок, и мокрые шорты идеально облегали его мощные бедра. Темные от океанской воды волосы на ногах струились вниз с солеными потоками. Каждый раз он обязательно кивал Джисону. Затем, не задерживаясь, скрывался за стеклянной дверью своего двухэтажного дома, оставляя его наедине с мечтами и томлением. А утром все повторялось с пугающей точностью. Шумная компания соседей продолжала веселиться, беззаботно бездельничать и заниматься своими громкими делами, смеялась и громко пела неприличные песни. Джисон выходил на свой любимый шезлонг и делал вид, что работает — делал абсолютно бесполезные пометки в потрепанный блокнот, который уже не мог вместить все его тайные мысли и чувства. Однажды, поглощенный своими наблюдениями, он незаметно для себя задремал. Его взгляд был прикован к объекту его тайного вожделения, симпатии и творческого вдохновения. Повернув голову в сторону соседского участка, он не мог оторвать глаз от завораживающего зрелища. Темные ресницы трепетали, веки становились все тяжелее, но глаза продолжали отчаянно впитывать каждый изгиб, каждый рельефный мускул прекрасного тела серфингиста. Тот играл в бадминтон с одним из товарищей, хотя игрой это можно было назвать с большой натяжкой. Они совершенно безобразно бросали волан друг другу, а затем с детским задором бегали за ним по пляжу, смеясь и наслаждаясь моментом. Джисон бессильно уронил руку с листами на горячий песок. Вторая его рука безвольно опустилась на оголенный живот, который он беспечно подставил под палящие лучи солнца. Распахнутая гавайская рубашка развевалась по обе стороны от его тела, оставляя его беззащитным перед летней жарой Флориды. Громкий хохот, доносившийся с соседнего участка, странным образом действовал на него как колыбельная. Утомленный мозг, переполненный сотней голосов и мыслей, постепенно затихал, а мерный шум прибоя, накатывающего на берег, окончательно погружал его в состояние блаженного покоя. Странно, но ему не снилось ничего — ни ярких видений, ни тревожных образов. Как будто сама судьба хранила молчание, не давая никаких намеков на то, что должно было произойти. В одно мгновение что-то ледяное и скользкое упало прямо на его обнаженный живот. Рефлекторно, словно от удара током, Джисон подскочил, резким движением сбросил непонятный предмет на песок и подтянул колени к груди. Несколько секунд он не мог поверить в происходящее — над ним, склонившись, стоял тот самый парень. Его лукавая улыбка превращала милые круглые глаза в хищные, почти тигриные — такие, какие бывают у охотника, готового наброситься на свою добычу. Смущение накрыло Джисона волной жара. Он торопливо запахнул полы расстегнутой рубашки, прикрывая грудь, и опустил глаза, тщетно пытаясь поймать хоть слово, которое могло бы разорвать эту неловкую тишину. Но взгляд вдруг зацепился за раскрытый блокнот, припорошенный песком. На белых листах резкими линиями было выведено лицо и тело. Совершенно обнаженное. Полусонные глаза виновато уставились на облепленные песком босые ноги. Горячий воздух казался густым и вязким, застревая в горле, мешая произнести хоть звук. — Сгоришь, — с лукавой ухмылкой произнес парень. Джисон не мог не отметить, насколько тот был прекрасен — настоящий Аполлон, воплощение древнегреческой красоты, словно Афродита переродилась в мужском теле. Джисон молча кивнул, не в силах произнести ни слова. Его взгляд перепрыгнул на яркую упаковку, лежавшую на песке совсем рядом. Он хотел было потянуться за ней, но внезапный прилив стыда сковал его движения. Сердце колотилось как сумасшедшее, а мысли путались, пытаясь убежать от реальности происходящего. С ним поделились — а он, сам того не желая, отбросил чужую заботу на песок. Случайность, нелепая оплошность, но от этого не становилось легче. Джисон с трудом сглотнул ком в горле, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. — С-спасибо, — едва слышно пробормотал он, старательно глядя куда угодно, только не на своего собеседника. Его взгляд блуждал по пляжу, цепляясь за волны, чайки, далекие облака — за что угодно, лишь бы не встретиться с глазами этого прекрасного незнакомца. Молился, чтобы тот ничего не сказал про блокнот. Мокрые от пота пальцы нервно мяли тонкую ткань сатиновой рубашки, которая липла к разгоряченной коже. Джисон невольно поджал пальцы на ногах, пытаясь стать меньше, незаметнее. Каждая клеточка его существа кричала от неловкости, и он чувствовал себя настолько жалким и неуклюжим, что хотелось исчезнуть, раствориться в горячем воздухе. Серфингист, не теряя времени, протянул свою сильную, загорелую руку и легко поднял с песка упавшую упаковку. Она мокрая, облепленная мелкими песчинками, холодная. — Держи. Остудись, — произнес он с легкой улыбкой, явно довольный сложившейся ситуацией. Он намеренно дал понять, что видел все, игриво подмигнул и аккуратно положил мороженое рядом с Джисоном. Только тогда Джисон наконец осознал нечто важное: он совершенно не заметил, как этот парень оказался на его участке. Калитка не издавала ни звука, ни малейшего скрипа, будто он материализовался из воздуха. Но стоило незнакомцу отойти, как Джисон замер, наблюдая за его невероятным прыжком через невысокий забор. С грацией дикого зверя серфингист легко оттолкнулся от горячей земли мощными ногами и плавно перемахнул через деревянные балясины. Настолько безупречно, настолько завораживающе, что Джисон почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло, вызывая физическое возбуждение. Рядом лежала упаковка мороженого, но дотронуться до нее казалось чем-то неприличным. Джисон не мог объяснить природу этого странного чувства. Простое прикосновение к угощению, подаренному незнакомцем, вызывало острое смущение. Он ощущал странное бессилие и вместе с тем — дикое чувство долга, словно он должен что-то этому человеку, хотя ничего конкретного между ними не произошло. Яблочный фруктовый лед на палочке он съел дома, в уединении, где никто не мог увидеть его смущенную улыбку. Сладкий холод таял густым киселем на языке, пыльный блокнот лежал на стеклянном столике — отброшенный предатель. Вечером Джисон вернулся на шезлонг. На коленях лежал ноутбук, экран которого равнодушно показывал пустой текстовый файл. Страница была девственно чистой, как и его мысли в тот момент, когда он впервые увидел этого человека. Но вот все изменилось. Мощный порыв вдохновения морской волной накрыл его с головой. Джисон почувствовал, как внутри что-то надломилось, освобождая путь давно сдерживаемым эмоциям. Он схватил ноутбук — его пальцы слегка дрожали — и, окрыленный, направился к своему идолу, к человеку, который стал для него чем-то большим, чем просто сосед. К сошедшему с иконы святому, к музе, вдохновившей его на то, чтобы наконец-то начать писать. К тому, кто заставил его сердце биться в совершенно ином ритме, а пальцы — жаждать прикоснуться к клавиатуре и выплеснуть на бумагу все то, что так долго копилось внутри. Он не мог оторвать взгляда от совершенного тела. Сильные мышцы, играющие под золотистой кожей во время игры в волейбол, казались высеченными из мрамора. Мощные бедра, светлые волосы, прилипшие ко вспотевшему лбу, придавали ему особую живость и притягательность. Это был чистый, незамутненный секс, воплощенный в человеческой форме. В каких-то десяти метрах от него пролетел мяч, приземлившись совсем рядом. Джисон мог бы легко встать и вернуть его, но страх неудачи сковывал его движения. Что, если он не сможет нормально бросить? Что, если мяч улетит в океан, и это станет еще одним поводом для смущения и неловкости? Но тут прозвучал мягкий, почти бархатный голос: — Не подкинешь? Джисон вздрогнул, вырванный из своих тревожных мыслей. Его сердце забилось чаще, а ладони мгновенно вспотели. Вопрос был простым, обыденным, но для него он звучал как вызов, как испытание, которое нужно пройти. Пришлось поставить ноутбук на шезлонг и с трудом подняться. Кости протестующе заныли, а в пояснице резко стрельнуло от долгого пребывания в одной позе. Сжав зубы, Джисон преодолел боль и взял мяч. Шаги к забору давались с трудом, каждый шаг отмерял его неуверенность. Парни, ожидавшие подачи, переглянулись между собой, и Джисон снова почувствовал, как краска смущения заливает лицо. Но в этот момент его мечта, его влажная фантазия подбежала к забору и протянула свои руки — пыльные от песка, покрасневшие от постоянных ударов по мячу. Джисон застыл, не в силах отвести взгляд от мозолистых ладоней. Он моргал редко, ведь каждое моргание отнимало у него возможность видеть эту картину. И каждый раз, когда его веки опускались, он ясно представлял эти руки на себе, чувствовал их прикосновение. — Спасибо, — прозвучал тихий шелестящий голос, похожий на шепот океанских волн. Их пальцы соприкоснулись лишь на мгновение, но это прикосновение обожгло Джисона. Взгляды встретили друг друга, воздух накалился до предела, став густым и тягучим, почти осязаемым. Резкий прилив крови окрасил щеки Джисона в пунцовый цвет, а внизу живота завязался тугой узел желания, в белье стало тесно. Он задыхался от нахлынувших чувств, чувствуя, как каждая клеточка его тела откликается на близость этого человека. Желание было таким сильным, таким всепоглощающим, что Джисон стыдился самого себя. — Хочешь присоединиться? — прозвучало лениво. Незнакомец сладко растягивал гласные, при этом не спешил убирать пальцы. Его глаза игриво щурились, а на губах играла дерзкая, почти провокационная улыбка. Он наклонился чуть ниже, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. — Если будешь проводить весь день сидя, то твоя кругленькая попка станет квадратной и плоской, — произнес он с нарочито пафосной интонацией, и его смех прозвенел в воздухе звонким колокольчиком. Оленьи глаза Джисона застыли, прикованные к пухлым губам собеседника. Он совершенно потерял контроль над собой, пытаясь осмыслить происходящее, принять эти слова за реальность. Его разум вскипел, не в силах обработать эту неожиданную близость. А затем тот рассмеялся вновь — и его смех, как солнечный луч, наполнил все существо Джисона золотистым теплом. Оно растеклось по венам, тягучее и плавное, согревая кости изнутри, заставляя сердце биться чаще. Каждая клеточка его тела отзывалась на этот звук, впитывая его, как жаждущая земля впитывает дождь. — В чем дело? — парень непринужденно оперся локтем о заборный столб, наслаждаясь тем, как Джисон теряется под его пристальным взглядом. Его глаза, два бездонных колодца, изучали каждую эмоцию, проступающую на его лице. — Нет, спасибо, — соврал Джисон, изо всех сил стараясь изобразить невозмутимость, хотя внутри него бушевала настоящая буря чувств. Он тонул в темном океане его шоколадных глаз, и это погружение было окончательным и бесповоротным. Добровольно и безвозвратно он отдавался этому взгляду, этому моменту, этим ощущениям. Все в нем отзывалось на его присутствие, близость, насмешливо-ласковый тон. Под взглядом того Джисону хотелось разворошить грудную клетку и достать что-то, что щекочет ребра. Кромешный мрак, преследующий его годами, вдруг озарился мелкими искорками вновь родившихся звезд. — Увидимся на закате, — его загадочная улыбка легла печатью на сердце Джисона, осталась в его памяти навсегда. Пушистые ресницы отбрасывали тени на щеки, а темные глаза, глубокие, как океанское дно, тащили в пучину неминуемой смерти. Он медленно прикрыл веки, не скрывая своей ухмылки. Хихикнув, он вернулся к своей компании, откликаясь на зов друзей. Джисон же остался стоять, не в силах поверить в происходящее. Одурманивающий морок лишил его сил, сделал ноги ватными, растворил кости. Джисон едва мог передвигать ими, но все же добрался до своего шезлонга. «Минхо». Теперь он знал, как зовут его идеал. В тот вечер Джисон не написал ни слова. Мысли осколками прозрачного стекла беспорядочно кружились в голове, сталкиваясь и звеня тончайшими переливами. Слова, обычно послушные и податливые, теперь отказывались складываться в осмысленные фразы, разбегаясь в разные стороны испуганными птицами. Он замер в напряженном ожидании, не в силах отвести взгляд от горизонта. Там, где небо встречалось с морем, появился он. С первыми лучами заходящего солнца Минхо выпорхнул из дома, вразвалочку вышел на берег, уверенно подхватил свою доску и, крепко обхватив ее мощными бедрами, устремился навстречу пылающему диску. В просторных шортах цвета спелого апельсина, с обнаженным торсом, отливающим бронзой в косых лучах заходящего солнца, он покорял волну. Легкий бриз играл с его золотистыми прядями, развевая их в разные стороны. Серфборд то взмывал на пенистые гребни, то нырял в глубокие впадины, а Минхо танцевал с морской стихией, выгибая спину и балансируя. Когда огненный диск солнца — усталый путник — начал медленно склоняться к водному горизонту — своему ложу — он поднял к небу свои удивительные глаза — две крошечные вселенные, полные звездной пыли и космических тайн. Минхо провожал его за край земли — туда, где мир готовился встретить ночь. И солнце, покоренное магией его взгляда, послушно скользнуло за горизонт, чтобы подарить тепло и свет другому полушарию, где рассвет уже распускал свои нежные лепестки. Небо становилось темным. Первые звезды пробивались сквозь мрак в помощь набирающей силу луне, что прокладывала серебристую дорожку по водной глади, когда Минхо сошел на берег. Он взглянул на замечтавшегося Джисона и снова подмигнул ему, но в этот раз не ушел к себе. Он подошел к шезлонгу и протянул руку. — Ты здесь почти неделю, но ни разу не заходил в океан, — ласково сказал Минхо. И Джисон болванчиком кивал в ответ, не говоря ни слова и не сдвигаясь с места. Язык прилип к небу, щеки выжигало. Он жаждал признаться ему, насколько сильно его сердце трепещет в его присутствии, как он становится источником его самых необузданных мечтаний. — И что? — наконец выдавил Джисон хрипло и прерывисто. Горло превратилось в пустыню, где не осталось ни капли влаги. — Я прокачу тебя, — с озорной улыбкой произнес тот, кивком указывая на доску, прислоненную к прибрежным камням. Но Джисон думал совсем не о покорении океана. Он желал не просто прокатиться на серфборде — ему хотелось прокатиться на Минхо. Нервный вздох застрял где-то в горле, а легкие, забыв свою главную функцию, на мгновение перестали работать. Он позволил взять себя за руку — позволил с безрассудной смелостью. И когда Минхо резко дернул его вперед, к бескрайней глади океана, он рывком пробежал несколько метров, совершенно теряясь. И стоило добраться до кромки воды, как ноги вдруг превратились в невесомую сахарную вату — слабые и непослушные. Одна споткнулась о другую, и в следующий миг Джисон уже летел, теряя равновесие. Но даже в страхе падения он не отпустил чужую руку. Щека Минхо, такая теплая, уткнулась в его плечо, а дыхание — легкое, почти невесомое — запустило мурашки по коже. Джисон чувствовал, как участился пульс. Боялся пошевелиться и выдать свое возбуждение. — Настойчивый, люблю таких, — вдруг прошептал Минхо. Медленно, стараясь сохранить остатки достоинства, Джисон повернулся в кольце его рук. Его объятия стали крепче, и Джисон полностью растворился в этом ощущении защищенности и нежности. Он сделал глубокий вдох, но тот получился прерывистым, дрожащим — он пытался вобрать в себя не только воздух, но и всю полноту этого момента. Кожа Минхо источала аромат — густой, пьянящий, сводящий с ума. В нем было что-то неуловимо соленое, отголосок морского бриза. Джисон жадно вдыхал его, стараясь запомнить каждую нотку, каждое мгновение этой близости. Джисон сократил жалкие сантиметры между ними, будто случайно утыкаясь лицом в тепло его груди. Его молчание длилось бесконечно долго, и вот наконец он ощутил этот глубокий выдох — будто Минхо все это время сдерживал дыхание, так же боясь нарушить этот хрупкий момент. Его рука нежно скользнула вниз по спине, рисуя легкие узоры на коже, кружа в ямочках Венеры, и Джисон замер от этих прикосновений. А потом услышал его тихий, проникновенный голос: — Ты симпатичный. Такой весь застенчивый, с этими очаровательными красными щечками, но, черт дери, твои глаза… Джисон задрожал. Так сильно хотелось заглянуть в омуты темных глаз, но так сильно держал стыд за горло. — Одиночество на пляже тяготит, когда повсюду мелькают фигуры полуголых парней, — не унимался Минхо, надавливая на чужую поясницу. Вечерний бриз принес с собой ощутимую прохладу, несмотря на летнее тепло. Океанический ветер, пронизывающий насквозь, заставил Джисона поежиться в его легкой рубашке, распахнутой на груди. Распростершись на горячем парне, вжатом в серебристый песок, он устремил взгляд к бескрайнему океанскому горизонту. В этой безмятежной тишине Джисон пытался успокоить бурю эмоций, что клокотала внутри подобно извергающемуся вулкану. Глубокие вдохи помогали ему собраться с мыслями и восстановить внутреннее равновесие. Теплые волны лизали пальцы, зарытые в песок, смывали его и несли обратно в океан, и лишь когда волна достигла груди Минхо, Джисон расставил руки по обе стороны от его тела и попытался встать. Не дождавшись ответных действий и слов, Минхо помог Джисону подняться и повел в воду. Он опустил доску на поверхность, и та принялась боковиной биться о коленки Джисона. — Садись, — улыбнулся он. Прохлада постепенно проникала сквозь песок, остужая ступни не хуже, чем пронизывающий ветер остужал воздух. Волны с грохотом накатывали на берег, накрывая ноги обоих шапками белоснежной пены. Но Джисон уже ничего не замечал вокруг. Все его внимание было поглощено лицом Минхо, обращенным к своей доске. — Давай же, — он продолжал дразняще улыбаться, в его глазах плясали озорные искорки. — Перекинь ножку и опусти попку. Джисон почувствовал, как жар заливает его лицо. Он так сильно смутился, что едва мог пошевелиться. Его пальцы судорожно вцепились в край доски. Собрав всю свою волю в кулак, он медленно оторвал ступню от скользкого дна. Вода переливалась между маленькими пальчиками пока он поднимал ногу вверх, чувствуя себя при этом невероятно неуклюжим. Каждое движение давалось с огромным трудом — мышцы были напряжены до предела, а мысли путались от волнения. Он боялся посмотреть Минхо в глаза, боялся сделать что-то не так. Широкая доска под ним казалась настоящим испытанием: чем больше Джисон старался, тем более неловкой становилась его поза. Коленки дрожали не только от напряжения, но и от смущения, а тело изгибалось в самых нелепых положениях. Он готов был расплакаться от стыда, чувствуя себя совершенно беспомощным, но сильные руки Минхо мягко опустились на плечи, и Джисон почувствовал, как он аккуратно направляет его движение вниз, помогая обрести нужную позицию. — Расслабься, позволь волне подхватить тебя, — он приблизился почти вплотную, его ладонь словно невзначай скользнула по дрожащему бедру Джисона, распластанному на доске. Минхо ухватился за борта по обе стороны от него. — Нет двух одинаковых волн, — прошептал он так тихо, что каждое слово обжигало кожу. Только тогда Джисон осознал, насколько близко находился этот человек — его дыхание смешивалось с солеными кудрями у самого уха. — Все они неповторимы, — продолжил он, — и вот эта, — его палец указал на гребень, увенчанный кружевом пены, — твоя. Никто и никогда не сможет покорить ее так, как ты. Джисон слушал, стараясь не двигаться. Чем дальше Минхо толкал доску, тем сложнее становилось держать баланс. Ему казалось, что если он повернет голову, то обязательно перевесит и плюхнется в воду, утонет, не обученный плавать. Волна появилась игривым щенком, который решил слегка подтолкнуть доску. Морская гладь вокруг казалась почти спокойной, но для Джисона даже эта небольшая рябь превратилась в непреодолимое препятствие. Доска под ним казалась предательски нестабильной, а океан — бесконечно глубоким. Минхо продолжал подталкивать борд вперед, и с каждым метром приближение к гребню становилось все более пугающим для Джисона. Он чувствовал, как адреналин смешивался со страхом и стыдом. Его разум рисовал картины катастрофы, хотя волна была едва заметной. И вот она — волна, которая казалась непреодолимой горой. Она поднялась, слегка качнув доску, но для него это движение ощущалось как падение с высоты. Время замедлилось в его восприятии. Он видел, как пена кружится вокруг, и ему казалось, что вода готова поглотить его целиком. От страха он зажмурился и, теряя контроль над собой, вцепился в предплечье Минхо, издав тихий, почти детский всхлип. — Ш-ш-ш, — прошептал Минхо, и его голос прозвучал как единственное спасение в этом водном хаосе. Теплое дыхание коснулось кожи, а губы едва заметно задели сережку-змею. — Ты отлично справляешься. Джисон почувствовал, как слезы подступают к глазам от стыда и облегчения одновременно. Его пальцы судорожно цеплялись за руку Минхо, а щеки горели так, будто их обожгло. Он боялся открыть глаза, встретиться взглядом с Минхо и увидеть в его глазах насмешку или жалость. Ветер свистел в ушах, соленая вода искрилась в лучах луны. Страх медленно отступал, уступая место пьянящему чувству победы. Джисон чувствовал себя героем, обуздавшим непокорную стихию, и теперь уже улыбался, ощущая близость. Старательно отвлекая от происходящего, Минхо осторожно поднимал свои тонкие пальцы все выше, приближаясь к чувствительной зоне под шортами. Одновременно он шептал слова восхищения и нежно целовал в ухо. Джисон сгорал от стыда, чувствуя, как краска заливает не только лицо, но и шею, и уши. Его тело буквально кричало о желаниях, но разум сковывал такое мощное смущение, что он не мог пошевелиться. Мысль о том, чтобы взять инициативу в свои руки, казалась настолько запретной, что от одной этой идеи у него перехватывало дыхание. Его тело реагировало на каждое прикосновение Минхо, внизу живота разгорался настоящий пожар, но Джисон был не в силах признаться в своих желаниях. Он чувствовал себя неуклюжим подростком на первом свидании, который не знает, как выразить чувства. Вместо того чтобы действовать, он лишь беспомощно кусал губы до крови, зажмурив глаза так сильно, что перед ними плясали цветные пятна. Пальцы судорожно впивались в края доски, как в спасательный круг в бушующем океане его смущения. Поясница изгибалась в какой-то нелепой попытке одновременно и найти облегчение в трении, и угодить Минхо, но каждое движение только усиливало неловкость. Он боялся открыть глаза и показать то, что он так отчаянно пытался скрыть — всю глубину своего желания и одновременно стыда за эти чувства — Я коснусь тебя, — промурлыкал Минхо, наклонившись к его уху. Его горячее дыхание обожгло кожу, когда он медленно лизнул его. Кончик его языка неторопливо скользнул по ушной раковине, дразня и возбуждая. Он игриво подцепил мочку, затем уверенно проник в отверстие серьги и втянул ее в рот. Зубы мягко сомкнулись на металле. Ничего не видя, Джисон хныкал так тонко, что звуки те тонули в отчаянном шуме волн. Океан бился о них, сталкивал вместе, заявлял о своем присутствии, но Джисону не было дела до него. Не тогда, когда пальцы Минхо потирали мокрые шорты на головке его ноющего от длительного и постыдного возбуждения члена. — Произнеси хоть слово, — умолял Минхо, и его голос дрожью отдавался на мочке. — Прошу тебя. Каждая клеточка существа Джисона кричала в ответ немым «Да!». Он попытался разомкнуть губы, желая издать что-то более осмысленное, чем эти бесконечные стоны наслаждения, но в этот миг его ступни коснулись песчаного дна. Взгляд метнулся вперед. Они стояли на берегу. Минхо, погруженный в воду по колено, склонился вперед и горячо дышал. А Джисон, ощутив под ногами твердую опору, стремительно протянул руки и обвил ими его шею, притягивая ближе к себе. Его пальцы скользнули по влажным светлым волосам, запутались в них. Когда их глаза встретились, океан затих. Внутри все сжалось от волнения — Джисон боялся, что все пойдет наперекосяк. Но именно в этом и заключался правильный путь — нарушить все правила, ведь больше не было сил хранить молчание. Столько всего нужно было поведать Минхо, раскрыть душу, но его внутренняя трусишка не давала сделать этот шаг. — Ты мне нужен, — признался Джисон, едва справляясь с дрожью в голосе. — Так сильно, что я боюсь этого. Волны накатывали на берег, а Джисон балансировал на доске, пытаясь поймать равновесие. Мир вокруг кружился в безумном танце, и он почти перестал дышать, замерев в ожидании реакции. Ноги едва касались песчаного дна, и это неудобное положение только усиливало его напряжение. Минхо был рядом. Его губы нашли губы Джисона в хаотичном ритме, и все остальное перестало существовать вовсе. Поцелуй, глубокий, мокрый и отчаянный, был полон необузданной страсти. Руки Минхо крепко обнимали Джисона за талию, а горячий воздух, что они делили на двоих, обжигал языки. Беспорядочные движения опускались все ниже. Джисон ненамеренно оттягивал светлые волосы, а Минхо одной ладонью гладил внутреннюю сторону бедра, другой массировал чужой член. Мягко и осторожно, считывал звуки и движения, указательным пальчиком дразняще постукивал по горячей даже сквозь ткань головке. Совсем естественно в плавных движениях Минхо поднял его, как кусочек облака, и ноги Джисона инстинктивно обвили его бедра. Его губы касались шеи, оставляя космические яркие следы, и Джисон растворялся в этих прикосновениях. Они медленно опустились на прохладный песок, что еще хранил тепло ушедшего дня. Волны продолжали накатывать, аккомпанируя страсти. Руки мяли тело Джисона, песок приятно холодил разгоряченную кожу, а соленый воздух наполнял легкие, смешиваясь с ароматом чужой кожи. Сильная рука Минхо уверенно обхватила шею, обещая защиту в этом тихом падении в грех. Вторая ладонь проскользнула под рубашку, и Джисон вздрогнул от прикосновения его теплых пальцев к обнаженной коже спины. Бедро настойчиво протиснулось между ног Джисона, а пальцы дерзко поднялись по внутренней стороне его собственного бедра, заставляя затрепетать от этой близости. Минхо прижимал его к себе так крепко, что он чувствовал бешеный стук его сердца. Когда губы Минхо наконец оторвались от его собственных, Джисон испугался, что задохнется от нахлынувших ощущений. Он дышал часто и прерывисто, будто только что пробежал марафон. Боясь пошевелиться, боясь разрушить эту хрупкую, но такую желанную близость. Минхо не торопился снимать с него рубашку, намеренно оставляя это едва ощутимое препятствие между чувствительной кожей и прохладным влажным песком. Тонкая ткань стала почти прозрачной от океанической влаги, лишь слегка прикрывая тело. — Не бойся, — хрипло шептал Минхо, помогая Джисону устроиться на мягком песке. Его пальцы нежно скользили по спине, спускались к ягодицам, вызывая мурашки по всему телу. Джисон чувствовал, как его дыхание становилось все тяжелее, пока он медленно расстегивал его шорты — сначала пуговицу, потом неторопливо стянул молнию вниз. — Приподними бедра, — попросил он взволнованно. Одной рукой он обнял Джисона за талию, а другой начал медленно стягивать шорты. Мокрая ткань цеплялась за нежную кожу, противилась, но Минхо был настойчив. Волны, нежные любовники, накрывали их солеными объятиями, оставляя на сплетенных телах следы белоснежной пены, что невесомым шелком оседала на загорелой коже причудливым узором из морских поцелуев. Ловкие пальцы Минхо размазывали эту вуаль, превращая ее в часть теплой близости. Кончики порхали по коже, а сам он млел от момента единения. В небе царственно восседала полная луна, заливая серебристым светом пляж. Ее лучи невидимыми руками нежно касались спины Минхо. Руки жадно скользили по ногам Джисона, сминая каждый сантиметр чувствительной кожи, особенно там, где внутренняя поверхность бедер встречается с телом. Пальцы выводили огненные узоры, от которых по венам разливался жидкий огонь. Губы спускались все ниже по груди, оставляя за собой влажную дорожку из поцелуев. С каждым прикосновением Минхо последние остатки стыдливого самообладания растворялись, как сахар в горячей воде. Острые песчинки царапали кожу, но эта боль казалась невероятно сладкой, почти божественной. Джисон открывал в себе новые грани восприятия — видел цвета, которых раньше не существовало, слышал звуки, о которых даже не подозревал. Его голова прижималась к прохладной, влажной земле, а пальцы судорожно впивались в плечи Минхо в попытке сохранить осознание реальности. Тело того обжигало Джисона своим жаром — везде, всюду. Нежность контрастировала с той отчаянной торопливостью, с которой он двигался дальше. Джисон сдерживал рвущиеся наружу стоны, кусая губы, чтобы не закричать от переполняющих чувств. А Минхо прокладывал свой путь все ниже по его телу, будто заранее зная, где именно его прикосновения вызовут самую яркую реакцию. Его намерения были очевидны — он знал, куда будет целовать, как будет касаться, и от этой мысли внутри Джисона все сжималось в предвкушении. Его губы — огненные печати на коже Джисона, оставляющие неизгладимый след. Руки — крылья, несущие его в неизведанные дали наслаждения. Поцелуи — открытия новых континентов внутри него, неизведанных и запретных. Джисон терял связь с реальностью, растворяюсь в водовороте ощущений. Хныкал от переполняющих эмоций, прижимался к Минхо всем телом, искал спасения в его объятиях. Умирал и возрождался заново в пламени страсти. Накрытый телом Минхо, Джисон становился другим — необузданным, диким, свободным от условностей. Сумасшедшим от счастья и наслаждения, от того, как Минхо заставлял чувствовать себя единственным во всей чертовой вселенной. Минхо опускался все ниже, его ноги погребало дно океана, вода накрывала толщей, пыталась поглотить, пока он широко разводил ноги Джисона, чтобы зарыться лицом между его ягодиц. Он лизал широко и торопливо, заставлял извиваться и рыдать. Язык ввинчивал внутрь то до боли медленно, то невообразимо резко. Он лениво перебирал губами, оставляя как можно больше слюны на трепещущей дырочке. Всасывал сморщенную кожу и цеплял ее зубами, дразнясь и играясь. Тело Джисона сотрясала неукротимая дрожь — унизительная, постыдная, отчаянно жалкая. Стыд обжигающим пламенем разливался по щекам, а вместе с ним таяла последняя выдержка. Притворяться спокойным не было ни сил, ни смысла — его состояние кричало о слабости громче любых слов. Когда подушечка пальца неуверенно коснулась сжатых мышц, Джисон рефлекторно сжался. Юркий язык гулял по мокрой нежной коже, обильно смазывал слюной, а тонкий палец, преодолевая естественное сопротивление, проникал внутрь. То медленно, лишь на фалангу, то мощно. Так, что остальные пальцы бились о Джисона в резком соприкосновении. Отстранившись, Минхо продолжил тянуть мышцы. Его настойчивость переплеталась с нежностью. Взгляд опустился, жадный и голодный, он смотрел туда, где его палец исчезал внутри припухшей дырочки. Густая слюна стекала из раскрытого рта, толкаемая языком, опускалась на палец. Минхо двигался под разными углами, кружил внутри, вставлял второй. Сначала немного, так же лишь на фалангу, но после загонял так глубоко, что Джисон гнулся, царапал лопатки песком, попавшим под рубашку, и, не стесняясь, скулил. На третьем пальце он почти рыдал, сжимая щеки руками. Острые песчинки оставались в бороздах от ногтей, скатывались со слезами. И Джисон совсем не переживал, что чуть позже его, песок, придется выковыривать из задницы. Не в этот миг. Он судорожно вдыхал, пытаясь справиться с накатившей волной стыда. Из груди вырывались приглушенные, стыдливые звуки, больше похожие на сдавленные стоны. Дрожащие руки машинально прикрывали лицо в попытке скрыть пылающие от смущения щеки. Его тело отвечало на прикосновения Минхо с удивительной податливостью. Словно расплавленный воск, он льнул к омываемому песку, позволяя своим мышцам обмякнуть и расслабиться. Постепенно его ноги раздвинулись на максимум, открывая Минхо путь, приглашая. Минхо не отрывал взгляда от того места, где его пальцы медленно скользили внутрь, раздвигались и выскальзывали наружу. Он украдкой поднимал похотливые глаза, чтобы прочесть реакцию Джисона, который быстро поймал нужный ритм и отдался волнам удовольствия. Его бедра начали двигаться навстречу толчкам, но этого было так мало, что напряжение росло невероятно быстро, и тело требовало большего. Минхо, хитро хихикнув, положил вторую руку на его низ живота и мягко надавил, двигая рукой особенно быстро. В одно ослепительное мгновение он оказался над Джисоном, и чужие губы обрушились на его собственные с такой неистовой страстью, что он растворился в этом океане чувств, вспыхнул ярким пламенем и вознесся к небесам от невероятного, почти божественного наслаждения. Минхо скользил ладонью по телу Джисона, сминал плоскую, совершенно не рельефную грудь, играл с соском, пока таранил задницу. Слюна высыхала, впитывалась в кожу и совершать толчки было сложнее. Еще один плевок вновь облегчил скольжение, но лишь на секунду. Пальцы пропали, а растянутая дырка принялась сокращаться, ежесекундно сжимаясь все туже. Минхо уверенно расположил ноги Джисона вокруг своих бедер, и в этот момент волна накрыла их с головой. Сам океан благословлял их союз. — Все хорошо, — шептал Минхо. — Там скользко. Он пальцами касался сфинктера, легонько толкался каждым поочередно, но чтобы смазать себя вновь плюнул на ладошку. Грязный, стыдный секс. Такой, от которого Джисон назавтра не сможет ходить, несколько дней будет залечивать задницу, но бесконечно вспоминать и трогать себя. Он нетерпеливо хныкал, толкая того лодыжкой. От растяжения вокруг Минхо поджались пальчики на ногах. Тот входил мучительно медленно, и Джисон будто слышал треск собственной кожи, но звук тот перебивал шум океана. Очередная волна накрыла, подтолкнула Минхо, и тот вжался яйцами в его ягодицы, хрипло простонал на ухо. — Какой узкий, — шепот опалил раковину. — Блядский боже, какой же ты узкий. Джисон не понимал: то ли Минхо плакал, то ли издевался, вливая в уши скулеж. Он облизывал красное ушко и кусал, пока медленно вытаскивал член, чтобы набрать размах. С громким шлепком он ворвался внутрь вновь, и Джисон прокричал. В окне соседского дома загорелся свет, он отбросил длинную тень на мокрый темный песок. — Это Сынмин, — прошептал Минхо, вновь толкаясь. От амплитуды его движений Джисона подбрасывало, кожа стиралась в кровь на песке. От осознания публичности их сакрального соития стыдно становилось так, что он сжимался, пытался стать песчинкой и уплыть в океан. — Член мне оторвешь, — прошипел Минхо. — Расслабься. Поцелуй обрушился резко и неожиданно. Чужие зубы схватили нижнюю губу и оттянули, и та с тихим хлопком шлепнулась о нижний ряд. Вместе с ней шлепнулись яйца Минхо о задницу. Снова и снова. Пока Джисон не открыл рот вновь и не позволил стонам срываться с языка. Он не сразу заметил, что свет больше не горел, видел лишь дерзкую ухмылку в серебристых лунных лучах, лукавую и хитрую. Спустившись к шее, Минхо сомкнул зубы на коже, больно вцепился клыками, зализывая после. Он плавно двигал тазом. Шлеп-шлеп. Низ живота терся о текущую головку члена. Шлеп-шлеп. Джисон извивался на песке, выгибая спину. Задыхался и шипел, умолял хриплыми рыданиями и стимулировал себя. Так эгоистично и нахально. Совершенно не осознавал, что чем ближе приближался к оргазму, тем сильнее сжимался вокруг Минхо, а тот намеренно вжимал бедра, следуя за толчком тазом, прижимая пульсирующий член к животу, на котором собралась лужа смазки. И океан молчал, слушая их голоса. Терпеливо дожидался. Он смыл волной расплескивающуся сперму Джисона, толкнул Минхо еще раз и еще, пока его семя не окрасило внутренности Джисона в белый. Минхо толкался, пока совершенно не обмяк, оставлял поцелуи на шее и под ухом, все сильнее ложился на Джисона. — Не выскальзывай, — запротестовал Джисон, когда тот собрался подниматься. — Она же вытечет. Сказал и смутился. Отвел глаза, отчего пропустил нежную улыбку на измученном лице. — Не будем же мы лежать вот так всю жизнь. У меня замерзли ноги. Он согнул их в коленках и подергал, пятки взмыли в воздухе, расплескивая воду океана. — Отнеси меня домой. И останься со мной. Прошу. Джисон старался сказать все сразу, пока привычное смущение вновь не сделало его мямлей. Он цеплялся за исцарапанные плечи, намеренно сжимал мягкий член задом и смотрел в глаза, отчего собственные суставы выворачивало, ведь смотреть в глаза всегда было стыдно. — И что, всю ночь затыкать твою жадную до члена дырку? Волна жаркого стыда ударила со всех сторон. Джисон отвел глаза, вжался в песок. Больно. Он жалел, что сказал это. Получив Минхо, он не смел даже думать о том, чтобы попросить такое. — Я шучу, — засмеялся Минхо так громко и заразительно, что тело Джисона сотрясалось вместе с ним. — Если не перестанешь, то у меня опять встанет, а твоя попка уже настрадалась. Есть какая-нибудь мазь дома? Джисон покачал головой, вновь чувствуя стыд. — У нас есть, — хихикнул Минхо. Он поднялся, вытягивая за собой Джисона, и тот облепил его конечностями, туго сжимая попку, задерживая в себе обмякший член. Минхо отнес его на шезлонг, уложил и все же оставил пустым. Он подтянул мокрые оранжевые шорты и пошел к забору, чтобы перепрыгнуть его и скрыться за стеклянной дверью. Тонкая дорожка света из окна вновь упала на песок. За стеклом два силуэта переговаривались, один протягивал другому что-то квадратное, и Джисон понял, что это аптечка, когда Минхо вернулся. — Сынмин все-таки нас заметил, — тот вновь поднял тело Джисона и начал шагать к дому. — Сказал, что у тебя прекрасный голос. Таким только петь. — Минхо, — прохрипел Джисон. — Откуда ты знаешь мое имя? — Слышал, — признался застенчиво Джисон. — Ты останешься? Минхо опустил его на кровать, принялся снимать рубашку, нитки на которой разошлись, оставив мелкие дырочки, стряхивал песок на нее и гладил натертую кожу. Вся она — звездная карта. — Через неделю я улечу на родину. Мы здесь в отпуске. Часы на тумбе издавали мерзкие щелчки, океан насмешливо шумел. — А ты здесь почему? — спросил Минхо, укладывая Джисона на спину. Рубашка с песком осталась у кровати. Он развел его ноги и сел между, будто снова прицеливаясь, чтобы нырнуть и с первого раза попасть языком в дырочку. — Я писатель. Приехал за вдохновением, но, кажется, нашел музу. — Ты слишком молчалив для писателя, — хмыкнул тот, кончиком пальца аккуратно смазывая вспухший вход. Молчание тянулось, давило на грудь. — Я не могу остаться. Там у меня работа и коты. И я даже не знаю твоего имени. Но если ты путешествуешь в поисках творческого прорыва, то у меня на веранде очень красиво и спокойно. Палец скользнул внутрь, тщательно распределяя мазь. И лишь тогда Джисон понял, что лежал абсолютно нагой и ни капли не стыдился. Лишь боялся никогда больше не встретить его. — Я полечу, поеду, поплыву. Только позови. Минхо долго хихикал, вновь усаживая его на матрас, смазывал спину и целовал в плечико, повторяя приглашение вновь и вновь. Он готов был впустить в жизнь человека, которого встретил неделю назад, с которым разделил удовольствие на берегу океана. Джисон был благодарен. — Как тебя зовут? — спросил он наконец, когда оба почти засыпали, наблюдая за рассветным маревом. Джисон прошелестел сорвавшимся от стонов голоском. На ушко. Интимно и тепло. Минхо обнял его крепче, избегая израненной спины. И океан стал свидетелем родившейся любви. Луна поставила печать своими нежными лучами.