I'll crawl home to him

When my time comes around

Lay me gently in the cold, dark earth

No grave can hold my body down

I'll crawl home to her

— Значит, последнее, что ты сделаешь в жизни? Донеслось откуда-то со спины, едва различимо за шумом захлестнувшей команду всеобщей радости, и руки на автомате сильнее сжали перила, соскальзывая вспотевшими мозолистыми ладонями с прохладной гладкой поверхности металла. Он прошмыгнул на балкон так бесшумно, что Сонни, погруженный в пучину раздумий, даже не сразу его заметил, остановился в дверях, расслабленно прислонившись к дверному проему, и, по обыкновению, скрестив руки под грудью, заинтересованно наклонил голову к правому плечу. Уперевшись взглядом в напряженную спину напротив, он прищурился, как обычно анализируя Сонни настолько безошибочно и глубоко, что дрожь пробежала у того волной вверх по позвоночнику, поднимая дыбом волосы на затылке. И затем, фыркнув себе что-то под нос, рассмеялся отрывисто и тихо, что Хейс этого почти не заметил. Сонни нужно было объясниться с ним? — Я не собирался умирать. Нервно путаясь расфокусированным взглядом в окнах высоток напротив и сжимая перила до белеющих костяшек, пробормотал Сонни с искусственно натянутой усмешкой в голосе, но, опустив подбородок к груди от бессилия и усталости от сегодняшнего бесконечного дня, искренне дернул уголком губ, кривя лицо в подобии улыбки. Они были победителями. Они оба. Сегодня. Спустя почти полгода мучений, скандалов, недомолвок, споров, бесчисленных проигрышей, аварий и прочего они вдвоем стояли на балконе отеля в последнем городе гоночного календаря, а с вечеринки там внизу под ними доносились голоса их команды, ликующе выкрикивающие их имена в строках очередного тоста. Это была их общая заслуга. Их общая победа. Их главная цель, к которой они всё-таки пришли спустя несметное количество неудач. Но, что им предстояло дальше? — О, да? А я не заметил. Думал, ты всё же собираешься умереть прямо в нашем болиде на радость мне, в качестве извинений за Монако. Иронично приподняв густую темную бровь, с усмешкой произнёс Рубен, кивая куда-то в сторону боксов, и все внутри Сонни разом сжалось в комок, камнем упав в спазмированный подступающей желчью к горлу тревогой желудок. Руки с трудом оторвались от перил, скованные мышечной болью напряжения, Сонни устало потёр ладонями осунувшееся измученное лицо, кое-где помятое бороздами морщин и отеков от шлема, и, сделав глубокий судорожный вдох сквозь сжатые зубы, обернулся, как раз в тот момент, когда Рубен, оттолкнувшись от стены, сделал осторожный шаг вперёд. Глаза метнулись к чужому лицу, такому же слегка осунувшемуся и уставшему, зеркаля взгляд собеседника, ладони, так некстати дрожащие от напряжения, машинально скользнули в задние карманы растянутых джинс, Сонни подтянул плечи к ушам, неловко переминаясь с ноги на ногу, и, снова улыбнувшись слегка кривовато, сам в ответ шагнул навстречу. Он должен был ему столько. Каждой своей победой, каждой своей неудачей, каждым очком и каждым стартом в каждой из девяти этих гонок с начала его сезона он был должен ему. За всё это. За команду, за работу, за лучшую в мире возможность, которая выпадает лишь раз, и то не всем, он должен был Рубену. За каждый проведенный бок о бок рядом с ним день он должен был ему столько, что Сонни было давно не сосчитать. А Рубен все равно считал себя обязанным ему, и это, изнывая болью в залатанном сталью позвоночнике, сводило Хейса с ума побольше головной боли. Он считал себя должным Хейсу за то, о чем когда-то Сонни не мог и мечтать. За тридцать лет безответной любви. Принять которую Сонни не мог. Потому что не заслуживал. — Если бы я это сделал, у тебя бы освободилось место второго пилота. Не пришлось бы со скандалом выгонять меня из команды, выплачивая бешеные отступные. Театрально закатив глаза к потолку, отмахнулся от мужчины Хейс, и, шумно втянув воздух в лёгкие, ещё больше сжался в комок, смотря, как Рубен делает очередной шаг. Он остановился в метрах двух от него, пряча потеющие ладони в очередном шикарном костюме “Gucci” и заинтересованный взгляд в вырезе рубашке Сонни, слегка дёрнул плечами, сбрасывая сковывающее оцепенение, и потянулся к галстуку, расслабляя узел на горле. Они были так близко, что Сонни чувствовал его запах. Дорогой парфюм, праздничное шампанское, мускусный запах пота и свобода. Свобода, с которой все эти тридцать с лишним лет Рубен позволял ему просто быть тем, кем он был. Просто быть. Вне его поля зрения и без намека на то, что он хоть когда-нибудь снова вспоминал о своем далеком прошлом по имени “Рубен Сервантес”. Рубен пах для него свободой, с которой он позволял Сонни не вспоминать о том, кто вспоминал о нем каждое утро перед рассветом и каждый вечер перед сном. И это сводило Сонни с ума. — Ты бы все равно сбежал сам. Вслед за ветром? Кивая в сторону собранных и стоящих у чужих ног двух больших дорожных сумок, усмехнулся Рубен, неловко потирая открывшуюся взору загорелую шею, и что-то давно забытое промелькнуло в его блестящих в свете сотен огней гоночной трассы глазах. Боль. Та, с которой ещё несколько дней до он стоял рука об руку у больничной койки Сонни, сжимая до скрипа зубы и кулаки и с силой жмуря глаза, и просил его уйти. Та, с которой почти тридцать лет назад он, все так же жмуря глаза, как маленький мальчик, которого мучают кошмары, не мог отпустить его. Боль. Снова накрывающая его с головой от очередного трусливого ухода Хейса, в котором снова не было места хотя бы для простого “прости”, брошенного в напряженную спину. Боль. Которой в этот раз они оба могли избежать, если бы… Глаза уперлись в пол, опустившись вместе с поникшими плечами, Рубен попытался улыбнуться, неловко кривя лицо в подобии понимающей улыбки, и прежде, чем, набрав побольше воздуха в легкие, Рубен успел послать его на все четыре стороны, Сонни, ринувшись вперед, с силой впился в чужие предплечья, встряхивая мужчину напротив. — Вслед за ветром, если кто-нибудь не попросит остаться. Слетело с потрескавшихся сухих губ раньше, чем они оба успели осознать, и мир вокруг на несколько секунд вдруг замер, сжавшись лишь до взгляда голубых испуганных глаз напротив. Сонни, испугавшись сам себя, смотрел на него из под веера светлых длинных ресниц, глупо моргая, как оленёнок в “диснеевском” мультике, впиваясь ногтями в дорогую крашеную шерсть костюма, а его загорелая мускулистая грудь, покрытая завитками жёстких волос часто и беспокойно вздымалась под невесомостью хлопка. Им будто снова было чуть больше двадцати, он был ещё мальчишкой, и они гнали по трассе на его первом “Мерседесе”, недавно купленном на первую премию, пока он, шутливо сжимая ладонь на чужом загорелом бедре и смеясь в голос, хаотично целовал Рубена, и ветер, путаясь в его блондинистых отросших волосах, трепал их, залепляя ему глаза, и Рубен любил его. За просто так. За то, что Сонни просто был и этого было просто достаточно. — Я не успел поблагодарить тебя. Донеслось в ответ и чужая крепкая рука, бережно приобнимая за талию, притянула Сонни, прижав грудью к крепкой груди. Рубен целовался точно так, как и тридцать лет назад. Осторожно прижимая к себе и путаясь пальцами в сожженных краской прядях, оставляя на губах вкус победного шампанского и свободы. Самозабвенно, честно, горячо. Будто это был их последний поцелуй в жизни. И Сонни это нравилось. Упираясь лбом в чужой лоб и прикрывая глаза, он, как подросток обвивая руками чужую крепкую шею, снова и снова тянулся к чужим губам, покусывая и посасывая, и улыбался прямиком в поцелуй, прижимаясь всем телом ближе, вызывая ухмылку на губах Рубена. — За десяток разбитых болидов и новые седые волосы? Ещё успеешь. Усмехнувшись в поцелуй, прошептал прямо в губы Сервантесу Сонни и вновь потянулся за ещё одним поцелуем. И будто им снова было слегка за двадцать и они оба еще ни о чем не сожалели. Потому что ещё ничего не успели потерять.