Бинарный подкладик

      Дым сигареты едва перебивал въевшийся запах плесени и старого пива в подъезде. Слава прислонился к облезлой стене, давясь дымом. Бесы были с ним давно. Не красивые демоницы с рогами из бабушкиных книг, а что-то вроде цепких тварей на самом дне сознания. Как голоса в плохо настроенном радио: шипение, скрежет, обрывки фраз. Они крутили его слабостями, как болтами на расшатанной табуретке. «Выпей, Славка! Сними напряжение! Будь проще!» — шептали они, когда он пытался вникнуть в засаленные страницы бабкиного травника, пахнущего сушеными кореньями и пылью. «Наваляй ему, слабак! Покажи, кто тут пацан! Быдло? Так вся жизнь тут — быдло! Играй по правилам!» — нашептывали они, когда в подворотне назревала драка, и запах крови смешивался с вонью мусорных баков. И он играл. Пил дешевое пойло, матерился, лез в грязь — потому что так проще. Такова жизнь, как говаривали его «кореша». Быть гопником — не выбор. Это клеймо, чтобы быть как все, чтобы выжить в этом болоте.       Но была и магия. Тяжелый дар, доставшийся от бабки-чернокнижницы, о которой шептались с испугом даже отпетые мужики. До последнего он считал её какой-то травницей. Теорию он впитал с детства, сидя на кухне: порчи на след, отвороты на осиновый кол, привороты на куриную кровь и лунный свет. Знания лежали мертвым грузом в закоулках памяти, пока мать не завязала с нем разговор, покуриваю тонкую и вонючую сигарету вога.       Стол был завален не травами и кристаллами, а грязной посудой и разобранным патроном от люстры. Слава ковырялся в бабкиной книжке, старательно перерисовывая засаленную схему отворота на клочок школьной тетради.              — Основа — осиновый кол, вбитый в след… на восходе… с приговором… — бормотал он, водил потрескавшейся шариковой ручкой. Бесы шептались на задворках сознания, скучая: «Нудятина… Выпить бы…»       Тень упала на страницу. Он вздрогнул. Мать стояла в дверях, опершись о косяк. В одной руке — тлеющая сигарета, в другой — мокрая тряпка. Лицо, когда-то может и славное, теперь было изрыто морщинами усталости и желтизной никотина. Глаза — не мудрые очи ведуньи, а выцветшие, как обои в подъезде, смотрели на него без интереса, с привычной горечью.       — Опять в эту хрень уткнулся? — хрипло спросила она, затягиваясь так, что щеки втянулись. Дым кольцами поплыл к закопченному потолку. — Бумагу мараешь, свет жжешь. Денег ни так нет.       Славка нахмурился, прикрывая ладонью свой рисунок.              — Не мараю. Учусь. Бабка же…       — Бабка! — мать резко фыркнула, стряхнув пепел прямо на пол. Подошла к плите, где булькал чайник, и с силой поставила на конфорку закопченный чайник. — Бабка была дура старая. Думала, что знаки рисует — миром правит. А померла как? От рака в обласной больнице, на пролежнях, — она повернулась к нему, уперев руки в бедра. Платье, выцветшее до неопределенного цвета, обвисло на худых плечах. — И кто ей помог? Ее бесы? Ее «сила»? Соседка-алкашка, которую она когда-то от запоя лечила? Ага, хрен. Я. Сестра твоя.       — Она людей лечила! Порчи снимала! — огрызнулся Славка, чувствуя, как бесы поднимают голову, подогревая его обиду. «Да! Бабка — сила! Эта — сопля!»       — Лечила? — мать горько усмехнулась. Подошла к столу, отодвинула тарелку с объедками и села напротив. Ее запах, дешевый табак, хлорка от уборки в поликлинике и усталость, ударил Славке в нос. — Снимала? Да, снимала. А платили ей чем? Курами? Яйцами? Бутылкой боярышника? А когда по-настоящему раком прижало, денег на лекарства не нашлось. Ни у нее, ни у ее «благодарных» клиентов, — она ткнула пальцем с облупленным лаком в травник. — Вся эта ваша чернуха, даже если для лечения — она не про силу, Слава. Она про грязь. Про боль. Про то, что за каждый чих надо платить. И платить годами, — она замолчала, затянулась так, что кончик сигареты ярко вспыхнул. Глаза ее стали жесткими, Ты думаешь, я не знаю? — спросила она тише, но так, что каждое слово било по ушам. — Знаю. Лучше тебя. Видела, как бабка «работает». Видела, что после сильных отворотов она по три дня как тряпка лежала. Видела шрамы на ее руках от крови, которую лила. Видела, как темнота к ней липла… — она постучала пальцем по своему виску. — …сюда. И ко мне липла. Пока я не сказала: хватит.       — Ты бросила? — Славка не мог скрыть презрения. «Слабачка! Боится!»       — Не бросила, — поправила мать резко. — Ээто не дар, пацан. Это проклятие по наследству. Как эта хрущевка. Или твой нос картошкой, — она посмотрела прямо на него.- Ты хочешь колдовать? Валяй. Но запомни раз и навсегда: за все платишь. За приворот — чужой болью и своей удачей. За порчу — гнилью на своей душе и ответкой, которая придет нежданно. За силу — куском своей жизни. Или чужой, — она снова ткнула пальцем, теперь в его грудь. — И самое поганое — плату выбираешь не ты. Ее выбирает ТО, с чем ты связался. Или КТО. И скидок не будет. Никогда, — она встала, ее стул скрипнул. Чайник на плите зашипел, выпуская клубы пара. — Мама думала, что контролирует, — сказала она, отходя к плите спиной к нему. Голос был усталым. — И сдохла в нищете и боли. Я поняла, что контроль — иллюзия. Единственная сила — это выбор не связываться. Или связываться только с тем, за что можешь заплатить, не сдохнув на месте. Ты хочешь быть колдуном? Будь. Но не ной потом, когда придет расплата. И не жди, что я тебя вытащу. Мои долги… — она обернулась, и в ее глазах мелькнуло что-то тяжелое, — я уже оплатила. Своей молодостью. Своим здоровьем. Этой вот жизнью. — она махнула рукой вокруг, очерчивая убогую кухню, вонь подъезда, весь их мир.       Она взяла кружку и вышла в комнату, хлопнув дверью. На столе остался тлеющий окурок в переполненной пепельнице и тяжелый, пропитанный никотином и правдой воздух. Слава сидел, сжимая в кулаке шариковую ручку. Бабкина книга лежала раскрытой на странице с осиновым колом. «Старая дура… Боится силы…», «Колдуй, Славочка! Докажи ей! Сотку сорви! Свали на юга! Там солнце, море… и никакой платы!»       Он взглянул на свою ладонь, на схему отворота. Плата. Ему не страшно. Он не бабка. Не мать. Он сильнее. Он вырвется. Сотка, юг, солнце… Он заплатит только тем, что готов отдать — грязью, болью, чужой удачей. И точка.       Он не видел, как за тонкой стенкой его мать поставила кружку на тумбочку и закрыла лицо руками. Не видел старого, едва заметного шрама, похожего на ожог, у нее на внутренней стороне запястья — плату за давний, отчаянный поступок молодости. Но об этом она никогда не говорила. Это был ее крест. Ее выбор не учить сына настоящей цене темных дорог. Пусть думает, что она просто трусиха. Это тоже — защита.       Он уже пробовал легкую порчу на соседа-алкаша. Тот месяц с животом мучается, а Славик чувствовал грязноватое удовлетворение. Но порча — это боль. Привороты же… Вот это казалось делом интересным. Сила. Контроль. И… перспектива. Сделал пару крепких приворотов — получил бабло. Собрал сотку — и свалить из этой дыры. На юга. Где тепло. Где можно заниматься делом серьезно, без этих пьяных рож, без вони подъезда, только с вечным шипением этих тварей в голове. Колян, его главный кореш со двора, точно бы назвал его темщиком, но Славика это уже не волновало.       А вот старшая сестра, Сластена… С ней было иначе. Дар словно обошел ее стороной. Она была как чистое полотно — светлая, слишком светлая для этого места. Не красавица, но с каким-то внутренним спокойствием, которое резало глаза. Работала медсестрой в поликлинике, верила в Бога и в то, что добро победит. Смотрела на Славу с усталой жалостью, а не со страхом, как другие. Иногда пыталась говорить, втолковывать, что бабкины книжки — тьма и грех. Ее праведность злила Славу до зубовного скрежета. Она была живым укором, напоминанием о другой, невозможной здесь жизни. И он ненавидел ее за эту недостижимую чистоту почти так же сильно, как ненавидел своих бесов.       Одно радовало — район был тихий. Не престижный новострой, конечно, а обычный, выцветший микрорайон Балашихи, зажатый между пятиэтажками-хрущевками и бескрайней стеной хвойного леса. Воздух здесь пах иначе — сосной и сыростью, особенно после дождя, перебивая городскую вонь. Лес был их всем: и местом первых драк, и посиделок с кострами и бутылкой, и убежищем от мусоров. Друзья… они были скорее братьями по несчастью, выросшими на одной скамейке у подъезда. Колян — верзила с тугим кулаком и пустой головой, верный пес в драке и главный заводила попоек. Лёха — хитрющий, мелкий пакостник, умевший стянуть что угодно и слинять. Санёк — вечно грустный, с гитарой, мечтавший о рок-сцене и жевавший валидол от нервов. Они были его миром, его стаей. Понимали без слов, подставляли плечо, но и тянули вниз, в эту трясину «понятий» и тупого веселья. Быть как они — значило быть своим. Быть иным — значило стать мишенью.       Белые вороны были. Например, готы. Ну, так они сами себя называли. Обычные нефоры, которые смотрели своё аниме в лофте на старой фабрике. Черные волосы, подведенные глаза, булавки на рваных куртках. Ходили стайкой, мрачные, как тучи над лесом, вызывая смешки и агрессию у пацанов. Главный среди них — Влад. Высокий, тощий, с лицом бледным и взглядом, который видел сквозь тебя. Ходил в черной толстовке даже летом, таскал с собой потрепанные книги с непонятными символами на обложках. Славик сталкивался с ним пару раз. Владик не лебезил, не отводил глаз. Его холодная презрительная уверенность бесила Славу пуще сестринских проповедей. Они обменялись парой колких фраз у ларька, когда Влад покупал сигареты. И это делало его не просто белой вороной, а личным врагом номер два — сразу после собственных бесов.

***

      Алтарь, выложенный из яблок, блестел под луной на грязном перекрестке. Воздух гудел от напряжения и пах пылью и… кровью. Капля упала с ладони Славы на землю, сливаясь с темными пятнами уже пролитого. Ритуал был тяжелым — приворот для жадной до чужого мужа соседки. Грязь магии липла к пальцам, шепот бесов сливался с заклинанием, подталкивая: «Больше крови, Славка! Сильнее завяжи! Пусть страдает!».       Он боролся с ними, стискивая зубы, пытаясь удержать контроль. Бабка учила: приворот на крови — самый сильный. Клиентка платила щедро, но каждая капля его собственной крови усиливала звон в голове. Он зачерпнул щепотку земли с могилы холостяка (добыл Лёха), готовясь бросить ее в центр алтаря, когда тень метнулась справа.       Слава вздрогнул и обернулся. «Свидетель!»       На краю света от одинокого фонаря стоял Влад. Высокий, неестественно бледный в черном плаще, который казался частью ночи. Он стоял слишком неподвижно, слишком тихо — он не услышал его приближения. В руке он держал банку с каким-то энергетиком. Его глаза, широко раскрытые, не выражали ни страха, ни насмешки. Скорее… шок? Он смотрел не на Славу, а на алтарь, на яблоки, на капли свежей крови, черневшие на асфальте. Его губы чуть приоткрылись.       — Чего вылупился, придурок?! — прошипел Славка, шагнув вперед.       Влад не отпрянул. Он медленно поднял взгляд, встретился глазами со Славкой. В его взгляде не было вызова, как раньше у ларька. Было что-то иное. Как будто он увидел не гопника с окровавленными руками, а… источник чего-то невероятно притягательного. Его глаза, казалось, на мгновение вспыхнули тусклым алым в отблеске фонаря, но это могла быть игра света.       — Ты… — голос Вадика был тихим, низким, хрипловатым от неожиданности, но не дрожал. — Ты — колдун? — он кивнул на перекресток. В его голосе не было осуждения. Было потрясение. И… Восхищение? Жажда? Смесь всего.       Слава замер. Ярость схлынула, оставив только гудящую усталость. Этот гот… он не кричал, не звал ментов. Он смотрел. И в его взгляде не было того презрения, к которому Славка привык.       — Убирайся, — глухо сказал Славка, чувствуя, как ритуальная сила тает. — Пока цел.       Владик не ушел. Он сделал шаг ближе, осторожно, как к дикому зверю. Его глаза устремились к окровавленной ладони Славы.       — Больно? — спросил он неожиданно. Не про магию, не про ритуал. Про кровь. Про боль. В его голосе прозвучало… понимание?       Вопрос был таким простым, таким человеческим, что Славка растерялся. Никто никогда не спрашивал его, больно ли. «Слабость не показывай!»       — Пофиг, — буркнул Славка, судорожно сжимая кулак. Кровь сочилась сквозь пальцы.       Влад молча порылся в глубоком кармане плаща. Достал не книгу, а… чистый, сложенный платок. Белый. Нелепо белый в этой грязи. Он протянул его, не подходя ближе к границе тени, где стоял Слава. Его рука была холодной, когда Слава нечаянно коснулся ее, выхватывая платок.       — Вытри. Прежде чем… — он не договорил, но Славка понял. — Прежде чем кто-то еще увидит. Прежде чем этот запах разнесется дальше.       Слава колебался. Довериться? Бесы бубнили предостережения. Но усталость и этот нелепый белый платок перевесили. Он резко выхватил платок из протянутой руки, грубо прижал к ладони. Ткань мгновенно пропиталась темно-красным. Он уловил, как Вадик чуть заметно сглотнул, его взгляд на мгновение потерял фокус, глядя на пропитанную ткань.       — Спасибо, — пробормотал он не глядя, чувствуя себя идиотом. — Я… отстираю. Или куплю новый.       — Не надо, — почти беззвучно сказал Вадик. Он смотрел на пропитанный кровью платок в руке Славки, и в его глазах. — Просто… — он запнулся, будто ища слова, борясь с чем-то внутри. — Если будешь делать это снова… Может, не здесь? Люди ходят. И собаки, — он кивнул в сторону темного леса. — Там тише. И… чище.       Он повернулся, чтобы уйти, его плащ колыхнулся.       — Вадик! — окликнул его Славка, чувствуя странное желание.       Тот остановился, обернулся. Лунный свет падал на него, делая кожу фарфоровой, почти светящейся изнутри мертвенным светом.       — Чего?       — Платок свой возьми.       — Я же сказал…       — Интуиция. Возьми.              Влад долго смотрел на него. Ветер шевелил его черные волосы. Быстрым шагом он подошел к колдуну вырвал платочек.       — Увидимся, Слава. Постарайся без крови в следующий раз, — он растворился в темноте, оставив Славку одного на перекрестке с странным, непонятным чувством в груди. Это была не злоба, не ненависть. Это было что-то новое. Что-то, напоминающее… облегчение? От того, что кто-то увидел. И не убежал.       Он а сгреб в охапку подгнившие яблоки и, проклиная все на свете, побрел домой. Ритуал был сорван. Сила ушла в свист. Клиентке он соврет про «отсроченный эффект», но сам знал: приворот лег криво.

***

      Дверь в комнату Славы скрипнула. Он лежал на койке и чувствовал как работает его порча на соседа-алкаша.       — Слав? — голос был тихим, осторожным. Сластёна. Она стояла на пороге, залитая желтым светом из коридора, в своем халате медсестры. Лицо, обычно спокойное, сейчас было напряжено. В глазах — тревога. Настоящая, острая.       — Что? — буркнул Слава, отворачиваясь к стене, запахшей плесенью. Он не хотел видеть ее чистоту сейчас, после ритуала.       Она вошла без приглашения, тихо прикрыла дверь. В крохотной каморке сразу стало тесно от ее присутствия — не физически, а энергетически. Как будто внесли зажженную свечу в помещение, где только что коптили сажу.       — Ты… сегодня что-то делал? — спросила она, не садясь. Ее пальцы теребили край халата — тонкие, рабочие пальцы, всегда чистые. — Что-то… тяжелое? Темное?       Слава фыркнул, делая вид, что поправляет подушку. Сердце глухо стукнуло. «Чует! Чистюля чует!»       — Набухался? — язвительно бросил он. — Или побил кого-нибудь? О чем ты, Слайс?       Она не отреагировала на колкость. Подошла ближе. Ее взгляд скользнул по его сжатому кулаку, потом — к его лицу, вглядываясь так, словно пыталась прочитать невидимые знаки.       — У меня… на смене сердце сжималось, — проговорила она тихо, почти шепотом. Голос слегка дрожал. — Как будто тяжелый, черный камень на грудь положили. И… запах. Запах гари и… чего-то кислого, больного. Как в инфекционном отделении, когда… — она не договорила, сглотнув. — Он шел… от тебя. Сейчас тоже чувствую. Слабее, но… он здесь.» Она обвела рукой тесное пространство каморки.       Слава почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От раздражения. «Выгони ее! Заткни!»       — Галлюцинации, сестренка, — пробормотал он, нарочито громко закуривая дешевую сигарету. Дым должен был перебить этот воображаемый запах. — Устала в больнице. Иди поспи. Помолись своему Богу, чтобы он камень с души убрал.       Сластёна покачала головой. В ее глазах не было осуждения. Была боль. И непонятная ему уверенность.       — Это не галлюцинации, Слав. Ты знаешь. Я всегда… чувствовала. Бабкины ритуалы. Мамины срывы… — она сделала шаг вперед, ее рука нерешительно потянулась к его плечу, но не коснулась. Он резко дернулся, отшатнувшись от ее протянутой руки, как от ожога. Сластёна смотрела на него. Ее глаза были огромными и печальными.       Он отвернулся, затягиваясь сигаретой так, что запершило в горле. Молчание повисло тяжелее любого крика. Она постояла еще мгновение, словно надеясь на ответ. Но Слава молчал, сжимая сигарету так, что та трещала. Он смотрел в грязное окно, за которым горел тусклый фонарь их убогого двора. Сластёна тихо вздохнула. Звук был похож на шелест страниц молитвенника.       — Я буду молиться за тебя, Слав, — сказала она уже у двери. Она вышла, тихо прикрыв дверь. Славка остался один с воем соседа за стеной, шепотом ликующих бесов в голове и тяжелым, как камень на сердце, чувством, которое оставила Сластёна.