Under the Red Lights

Неоновый свет Лас-Вегаса заливает номер через окна от пола до потолка, рисуя на стенах рваные, неустойчивые тени. В воздухе гудит отголосок ночной жизни — басы с ближайшего клуба, клаксоны такси, пьяный смех за дверью. Где-то между наполовину пустой бутылкой виски и разбросанной по полу одеждой граница между прошлым и настоящим размывается. Задержанный смешок, почти беззвучный. Касания — осторожные, будто тени по коже. Пальцы, скользящие по старым шрамам и новым синякам. Шёпот-дерзость у ключицы, ответ зубами, ногти медленно царапают позвоночник. Простыни сбились и смялись — уже не расправить. Воздух в комнате тяжёлый от жара и недосказанности. Обещание, возможно. Или просто ещё одна безумная ставка в городе, который живёт на них. Снаружи Вегас продолжает сиять и гудеть. А внутри — им плевать. Пока что.

***

Несколько месяцев спустя Всё началось с ерунды. С чего-то незначительного. Сначала Шарль не придал этому значения. Сезон снова стартовал, и он списал усталость на предсезонные тесты, бесконечные интервью, смену часовых поясов. Обычное дело — чувствовать себя разбитым после перерыва. Но потом пришла тошнота. Внезапная, капризная. Она накатывала в самые неудобные моменты — на брифингах, в гараже, перед выездом на трассу. Он пытался игнорировать её, как всегда. Может, нервы. Может, желудок. Но дело было не только в тошноте. Тело ощущалось по-другому. Будто стало чужим — тяжёлым, медлительным. На одной тренировке он едва не потерял равновесие, вылезая из машины. Вцепился в гало, глубоко вдохнул — и только после этого смог ступить на пол гаража. Никто не заметил. Все были заняты делом. Но это не прекратилось. Тошнота усиливалась, усталость прилипала к нему, как вторая кожа. И появилось что-то ещё — запах. Никто, кроме него, этого не чувствовал. Но Шарль знал себя слишком хорошо. Его запах изменился. Едва заметно, но достаточно, чтобы Пьер, наклонившись во время разговора, нахмурился, моргнул, будто хотел что-то сказать — и не сказал. Шарль сделал вид, что всё в порядке. Он пытался убедить себя, что это ничего не значит. Но глубоко внутри уже затаилась мысль. Мысль, от которой мутило сильнее, чем от любой тошноты.

***

Шарль сидел, свернувшись калачиком на диване в гостиничном номере. Колени поджаты к груди, в руках — телефон, пальцы слегка дрожат. Сердце бешено колотится, а в животе — клубок, и вовсе не от тошноты, которая не отпускала его уже несколько недель. Он уставился в экран, палец завис над контактом брата. Он мог бы позвонить Максу. Должен бы, наверное. Но мысль произнести всё это вслух… горло тут же сжалось. Это же просто одна ночь в Вегасе. Пьяный туман. Он нажал на имя Лоренцо. Гудков почти не было — брат ответил сразу. — Шарль? Что случилось? Шарль провёл языком по пересохшим губам, пытаясь говорить ровно, но голос всё равно сорвался. — Лоренцо, мне... мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Пожалуйста. Пауза. Тяжёлый вдох на том конце. — Что ты опять натворил? — Да ничего! — раздражённо бросил Шарль. — Просто… можешь сходить в аптеку? Купить мне... — он замолчал, прижал кулак к губам, голос стал еле слышным, — тесты на беременность? Тишина. — …Прости, что? Шарль зажмурился. — Пожалуйста, Лоренцо. Я не могу сам. Если кто-то увидит — об этом узнают СМИ, а я просто… — голос надломился, и он сильно прикусил губу, чтобы сдержать дрожь. Слух прорезал недовольный стон. — Mon Dieu. Шарль— — Пожалуйста, Энцо, — взмолился он, прижимая лоб к коленям. — Просто купи их и принеси мне. Я должен знать. Долгая пауза. И, наконец, усталый вздох: — Ладно. Дай мне двадцать минут. Эти двадцать минут тянулись как вечность. Шарль метался по номеру, желудок скручен, уши звенят. Когда в дверь наконец-то постучали, он бросился к ней почти бегом. На пороге стоял Лоренцо, в руке пакет из аптеки, лицо уставшее, тревожное. — Ты мне за это должен, — проворчал он и шагнул внутрь, протягивая пакет. Шарль вырвал его дрожащими руками и молча скрылся в ванной. Сердце било в груди, как бешеное. Три теста. Три мучительных, бесконечных ожидания. И потом — Положительный. Один. Второй. Все три. Шарль сидел на краю ванны, уставившись на них, выстроенных в ряд на раковине. Дыхание сбивчивое, пальцы вцепились в бёдра, зрение плывёт. Он даже не услышал, как Лоренцо вошёл. Почувствовал только — ладонь легла на плечо. Тёплая. Настоящая. — Шарль? — голос Лоренцо стал мягким, осторожным. — Все положительные, — прошептал Шарль, едва слышно. Лоренцо медленно выдохнул. — Ладно, — сказал он спокойно, чуть сжав его плечо. — Дыши, Шарли. Но Шарль не мог. Это было реально. Это происходило. Дыхание сбивалось, грудная клетка сжималась, в глазах плыло. Этого не могло быть. Это просто… не может быть. Но три теста на раковине говорили об обратном. Лоренцо присел перед ним, крепко взял за плечи, пытаясь вернуть в реальность. — Шарли, — мягко позвал он. — Посмотри на меня. Шарль замотал головой, вдавливая ладони в глаза. — Нет, нет, нет... Этого не может быть, — выдохнул он, раскачиваясь вперёд-назад. — Это ошибка. Должна быть ошибка. Они не могут быть правы. Пальцы Лоренцо сжались крепче. — Шарль. Дыши. Шарль пытался — правда пытался, — но лёгкие не слушались. Всё тело дрожало, липкий холодный пот покрывал кожу, сердце будто сжалось. В животе бурлило так, что на секунду он подумал, что его вырвет. Лоренцо шумно выдохнул носом, лицо напряжённое, но терпеливое. — Хорошо. Для начала — ты уверен? Я не сомневаюсь в тестах, но… ты ведь чувствовал что-то? Шарль лихорадочно закивал, голос еле слышен: — Неделями. Я думал, это просто сезон. Или стресс. Или… — он выдохнул дрожащим голосом. — Я хотел не замечать. Я игнорировал это. Лоренцо провёл рукой по лицу. — Mon Dieu… — пробормотал он. Затем, после короткой паузы, спросил осторожно: — Ты знаешь, кто отец? Шарль вздрогнул, словно его ударили. Дыхание перехватило, пальцы сжались в кулаки, вцепившись в колени. Мелькнула та ночь в Вегасе — вспышки неона, смех, чьи-то руки на его талии, губы у шеи. То, как кружилась голова, как он чувствовал себя в безопасности в чужих сильных руках. И как утром проснулся с раскалывающейся головой, а тот человек всё ещё был рядом, в постели. Живот снова скрутило. Лоренцо, кажется, заметил, как Шарль побледнел. Его брови сошлись, голос стал резче: — Шарль. Он выдохнул срывающимся голосом: — Я… я думаю… — он с трудом сглотнул, пальцы беспокойно сцепились. — Макс. Лоренцо моргнул. — Макс? Шарль кивнул, словно это давалось ему с трудом: — Это была всего одна ночь. Глупая, пьяная ночь. Я не думал… — голос сорвался, он покачал головой. — Я правда не думал. Лоренцо опустился на пятки, выдохнув медленно. — Хорошо, — сказал он ровно. — Ладно. Мы разберёмся. Шарль фыркнул, нервно рассмеявшись, голос влажный, дрожащий. Он закрыл лицо руками. — Как, Энцо? Как мы разберёмся с этим? Лоренцо не знал. Ответа у него не было. Но он сжал плечо брата — крепко, уверенно. — По одному шагу за раз. Может… стоит рассказать Максу? Шарль вдохнул с резким всхлипом, взгляд метнулся к тестам. Он покачал головой, резко, как будто брат предложил нечто чудовищное. Резко встал с края ванны, отступая назад, словно Лоренцо вдруг стал угрозой. Пульс колотился в ушах, грудь сжалась так сильно, что стало трудно дышать. — Нет, — резко сказал Шарль, голос почти сорвался на панике. — Я… я не могу ему сказать. Брови Лоренцо сдвинулись. — Шарль— — Нет. — Шарль перебил его, снова покачав головой. Его руки сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони. — Серьёзно, Энцо. Я не могу. Лоренцо выдохнул медленно, глядя на него с выражением, в котором смешались усталость и глубокая тревога. — Шарли, это не то, что можно просто спрятать. Шарль хрипло рассмеялся — резко, без капли веселья, и провёл рукой по растрёпанным волосам. — Почему нет? Это моё тело. Моя проблема. Лоренцо зажал висок пальцами. — Но это не только твоя проблема. — Ещё как моя, — упрямо отрезал Шарль, голос поднялся. — Макс… Максу это не нужно знать. Это была всего одна ночь, Энцо. Просто… просто ошибка. Глупая, пьяная ошибка. Он сорвался на последнем слове, и Лоренцо вздрогнул. — Ошибка? — повторил он тихо, почти осторожно. Шарль сжал челюсть, отвёл взгляд. Его мутило. Он приложил ладонь к животу, еле дыша. — Но это произошло, — мягко напомнил Лоренцо. — И Макс имеет право знать. — Если я ему скажу — всё изменится, — Шарль зажмурился, глотая подступивший ком. — Я просто… я не хочу, чтобы всё стало другим. Я не хочу, чтобы он смотрел на меня, как будто я… я всё разрушил. Лицо Лоренцо стало мягче. — Ты ничего не разрушил, Шарли. — Ты не можешь этого знать, — прошептал Шарль. Повисла тишина. Лоренцо долго молчал, прежде чем снова заговорить: — И что ты собираешься делать? Просто… никогда не говорить ему? Проходить через всё один? Шарль вздрогнул. Ему было страшно. Он не хотел быть один. Но альтернатива — рассказать Максу, увидеть, как в его взгляде появляется что-то новое, чужое, как между ними вырастает тяжёлое, неотвратимое «это» — казалась ему ещё страшнее. — Я… не знаю, — признался Шарль, прикладывая пальцы к виску. — Просто… мне нужно время. Лоренцо вздохнул, но не стал давить. Только ещё раз сжал плечо брата — успокаивающе, по-настоящему. — Хорошо, — мягко сказал он. — Но не вечно, Шарли. Шарль не ответил. Он только смотрел на выстроенные на раковине тесты, сердце колотилось в груди, а тяжесть секрета уже казалась невыносимой.

***

Шарль сидел в холодной, безликой переговорной глубоко внутри штаб-квартиры Ferrari. Руки он сжал в замок на коленях, чтобы те не дрожали. По другую сторону стола — руководитель команды и пара высокопоставленных директоров. Смотрели на него с выражениями, в которых не читалось ничего. Он едва успел произнести это — я беременен — как атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Стала тяжёлой. Давящей. Почти удушающей. Молчание тянулось слишком долго, пока, наконец, один из мужчин не заговорил: — Вы уверены? Шарль кивнул, пересохшее горло не позволяло говорить. — Я делал несколько тестов. Руководитель команды выдохнул, откинулся в кресле, соединив пальцы у подбородка. — И кто отец? Шарль замешкался. — А это важно? Брови босса слегка поднялись. — Это важно, если это привлечёт внимание прессы. Шарль сглотнул. — Макс, — тихо сказал он. Они слегка напряглись. Обменялись взглядами. Будто уже начали просчитывать последствия. В комнате стало ощутимо холоднее. Наконец, один из директоров подался вперёд. Голос был чётким, деловым, без малейшего намёка на сочувствие: — Шарль, я скажу прямо. Ситуация беспрецедентная. Формула 1 — это спорт на пределе возможностей. Вы это знаете лучше других. Шарль кивнул, скованный. — Мы не можем позволить себе отвлечения. Ваш контракт основан на вашем результате, на вашей полной отдаче команде. Если вы решите продолжить… эту беременность, соревноваться на необходимом уровне будет невозможно. У Шарля скрутило живот. — Я могу взять паузу. Подготовиться, вернуться сильнее. Мужчина покачал головой: — Это так не работает. Вы выпадете на месяцы. Возможно, на весь сезон или больше. Мы не можем держать неактивного пилота, особенно в чемпионской гонке. Пальцы Шарля впились в ладони. — То есть что вы хотите сказать? Руководитель команды потер висок. — Мы говорим, что у тебя два варианта, Шарль, — и его взгляд стал острым, почти холодным. — Ты прерываешь беременность и продолжаешь карьеру, как запланировано. Или же… твой контракт будет расторгнут. Они даже не пытались сделать это выбором. Они просто ставили ультиматум. — Может быть, есть другой путь— — Его нет, — перебил директор. Голос — твёрдый, железный. — Это Ferrari. Это Формула 1. Здесь нет места для компромиссов. Сердце Шарля грохотало в ушах. Вся его жизнь строилась вокруг этого спорта. Каждая жертва, каждое выматывающее утро на тренировках, каждая капля пота ради мечты — и теперь всё висело на волоске. — Подумай, — сказал руководитель команды. В голосе не было ни сочувствия, ни понимания. — Подумай, что тебе важнее. Но пойми, Шарль: если ты не сделаешь правильный выбор, мы пойдём дальше — без тебя. Встреча закончилась. Шарль не помнил, как встал. Не помнил, как вышел. Только то, как, добравшись до машины, не смог вставить ключ в зажигание — руки дрожали так сильно, что он даже не попал в замок. Они просили его отказаться от всего. Или — отказаться от этого.

***

Шарль едва добрался до гостиничного номера, прежде чем всё внутри оборвалось. Как только дверь захлопнулась за спиной, его ноги подкосились. Он рухнул на пол, дыхание сбилось — короткое, рваное, будто осколками. В глазах всё плыло, руки дрожали так сильно, что он едва мог разблокировать телефон. Он даже не думал — пальцы сами нашли в контактах имя мамы. Гудки прозвучали всего дважды, прежде чем она ответила: — Mon chéri! — её голос — тёплый, родной, надёжный. — Я как раз собиралась тебе позвонить. Как ты, любовь моя? Шарль попытался ответить, но едва открыл рот — из груди вырвался сдавленный всхлип. На том конце — резкий вдох. — Шарли? — голос тут же стал мягким, встревоженным. — Что случилось, малыш? Он закрыл рот ладонью, пытаясь сдержать себя — безуспешно. Всё тело тряслось, слёзы текли по щекам, дыхание сбивалось, резкое и болезненное. — Маман… — прошептал он наконец, едва слышно. — Я… я не знаю, что делать. — О, mon bébé… — выдохнула она, голос наполнен нежностью и болью. — Дыши для меня, Шарль. Просто дыши, родной. Он пытался. Но грудь была сжата, как будто на неё легла бетонная плита. Он прижал свободную руку к животу, инстинктивно, защитно. — Они… они сказали, что я должен… — он не смог договорить. Эти слова были как нож в горле. — Кто? Кто это сказал? — голос стал резче, с острой тревогой. Шарль зажмурился, слёзы снова хлынули. — Команда. Ferrari. Они сказали, что я должен избавиться от ребёнка… — голос сломался, — …или они расторгнут контракт. Тишина. А потом — резкий, злой выдох: — Ces bâtards… — прошипела она сквозь зубы. Шарль выдавил из себя сломанный смешок, который тут же перешёл в новый всхлип: — Маман… — О, мой дорогой мальчик… — в её голосе звучала скорбь, и что-то намного сильнее — защита, гнев, любовь. — Мне так жаль, mon cœur. Они не имеют права. — Но имеют, — прошептал он. — Они могут забрать всё. Всё, к чему я шёл всю жизнь… — голос сорвался, надломленный, почти отчаявшийся. — Я не знаю, что делать. Я просто не знаю… Она замолчала. Долго. Но когда снова заговорила — голос был спокойным. Уверенным. — Шарль, послушай меня. Он сжал телефон крепче, почти вцепился в него. — Хорошо. — Что бы ни случилось, ты — не один, — твёрдо сказала она. — У тебя есть я. Есть твои братья. Есть люди, которые любят тебя не за то, что ты делаешь, а за то, кто ты есть. Шарль выдохнул дрожащим дыханием. — Я знаю, как сильно ты любишь гонки. Как много ты отдал ради этой мечты, — продолжала она, тихо, но непоколебимо. — Но, mon chéri… Чего ты хочешь? Не Ferrari. Не Формула 1. Ты. Грудь Шарля сжалась. — Я не знаю… — прошептал он. Маленький. Потерянный. Она вздохнула мягко: — Значит, мы разберёмся вместе, mon amour. Тебе не нужно принимать это решение одному. Шарль прижал телефон к уху, как будто он был последней ниточкой, удерживающей его в реальности. И впервые — со дня, когда он увидел те две розовые полоски — он позволил себе опереться на голос мамы. На её тепло. На то, что бы ни случилось, она всегда будет на его стороне.