Сирена

Руми лежит на песчаном дне и смотрит на заросли высоких, поднимающихся над ней на десятки метров, водорослей. Осознание того, что она смотрит на них, возможно, в последний раз, так глупо душит, проходится холодом по затылку и ударяет нелепой надеждой на очередную встречу. Рядом мутным зеркалом мелькает дорада, отражая в глаз солнечный зайчик, и девушка вспоминает, ради чего она это делает. И как только она откажется от тусклого покоя океана, только тогда она обретет истинную свободу там, на поверхности, в мире солнца. Она сможет наконец съездить в столицу с Зои и Мирой, потому что не будет прикована к океану, и, ей самой не верится в это, сходит в баню не боясь, что кожа покроется чешуей от одного прикосновения к воде. Песок приятно щекочет ноги, волосы путаются и ярким фиолетовым пятном парят вокруг. Они похожи на слепящее гало вокруг солнца. Ее медовые глаза переливаются и отсвечивают янтарным. Она хочет встретиться с ним в последний раз, но точно понимает, что нельзя. Ей так многого стоила та непоколебимая уверенность, с которой Руми сейчас идет на поверхность, что она не готова терять её от одного взгляда в его желтые глаза. Джину только на первый взгляд кажется туповатой с виду кошачьей акулой, или может она так его воспринимает, потому что достаточно близко знает, на деле он самая настоящая тигровая. Ты не понимаешь, когда он начинает кружить около тебя, а когда осознаешь, в какую ситуацию попал, то остается только содрогаться от страха и от ноющего предчувствия под ребрами. И вгрызается он не сразу: так не весело, так слишком пресно. Голова начинает кружиться, когда она поднимается по берегу наверх. Давление становится все меньше и меньше, от этого кровь неприятным потоком ударяет в затылок, а сердце начинает биться все чаще, в висках дробью вены рассыпаются на тысячу капилляров. Руми ненавидит выходить на сушу, терпеть не может это промежуточное состояние, когда кожа горит, а изо рта и носа с тошнотворным чувством вытекает вода, оставляя после себя неприятное послевкусие и жжение, волосы облепляют тело грузом каторжника, а глаза, не успевшие еще приспособиться к другой среде, не видят ничего, кроме мутных пятен. Это просто надо пережить. Девушка валится на сырой песок, больно ударяясь коленями, еще один минус — отвратительное чувство слабости первые пару часов, и кашляет. Жмурится, как от непереносимой агонии, и встает. Первым делом она приводит себя в порядок, идет в дом к женщине, которая заменила ей мать. У Селины все пропахло травами и благовониями. Многие поговаривали, что она промышляет черной магией, хотя сама тетушка бы скинулась с пирса в океан рыбам на съедение, если бы использовала хоть одно подобное заклинание. Плоды её юности — обереги, которыми увешана вся прихожая. Теперь, после смерти сестры, она может противостоять демонам только так. И она пообещала, что искоренит в девочке все, что та унаследовала от отца. Она выжжет из нее это дьявольское начало, даже если на это уйдет вся её жизнь. Несколько недель назад Селина наконец нашла способ сделать это, запечатать темную сущность глубоко и безвозвратно. Настои, которыми Руми опоили, как только она зашла в дом, отдают горечью и будто облепляют всё в груди горячей пленкой. Дышать становится в два раза сложнее, легкие превращаются в два свинцовых шара. — Сейчас мы всё исправим, — приговаривает тётя, выражение у неё на лице почти безумное от радости, и такое до тошноты воодушевленное, что сама Руми на секунду даже верит в то, что сейчас с ней произойдет если не божественное чудо, то величайшее из удовольствий в её жизни. — Мы запечатаем ту сущность, которую ты в себе так ненавидишь, и всё наладится! Какое счастье, Руми! Не пойми неправильно, но так прекрасно, что мы ненавидим эту дьявольщину, иначе ничего бы не сработало, понимаешь?! Руми лениво улыбается. Конечно, она понимает, иначе была бы просто отвратительной дочерью и подругой. Когда Селина исполняет свой ритуал, то Руми сначала не чувствует ничего, ей даже начинает казаться, что так и должно быть. Девушка начинает подниматься и только в этот момент внутри расплавленным железом растекается боль. Все внутренности вскипают, каждый вдох — словно над пожарищем, когда в нос и рот забиваются пепел и частички золы, разгоняемые горячим воздухом. Горло обдает противной болью и Руми чувствует, словно ее сейчас вырвет прямо на пол. Пульсация в голове не утихает ни на миг. А затем все кончается также резко, как и началось. Тетя успела подхватить её и посадить обратно перед самым падением. Когда Руми приходит в себя, то ей кажется, словно ничего не произошло. Она облизывает губы, вертит головой и двигает руками, вдыхает и выдыхает, — делает всё, чтобы понять, изменилось ли хоть что-то, а затем вскакивает как ошпаренная и начинает носиться по комнате. Селина смотрит на нее, как на бесноватую, когда девушка с выражением наивысшего волнения берет со стола стакан, наполненный водой и опускает туда руку. Затем вынимает и повторяет эту операцию ещё два раза, а после вытягивает её перед лицом и демонстрирует с такой счастливой улыбкой, какая бывает только у маленьких детей. Ладонь, сырая и блестящая от влаги, ни являлась ничем другим, кроме как совсем обычной человеческой ладонью. У Селины от счастья заслезились глаза. Сработало.

***

Улицы небольшого прибрежного города проносились перед ней калейдоскопом из красок, пока Руми бежала до дома подруг. Мира и Зои жили вместе после смерти родителей Зои. Девушка никогда не высказывала истинной причины их гибели, но по тому, с каким опасением она относилась к морским путешествиям, Руми поняла, что виной было кораблекрушение. Купцы отправились на сбыт товаров, а шторм и жители океана сделали финал этой истории действительно трагичным. Зои ненавидела сражения с водными демонами, а вот Мира их обожала, и дело тут было в желании как можно быстрее совершить отмщение за родителей подруги. Руми сглотнула. Слава Богу, ей больше не нужно бояться. Завтра фестиваль, и их группа обещала главе города, что они выступят там с песней. За мыслями о том, как скоро она станет человеком, Руми совсем потеряла счет времени и поняла, что выступление завтра, только когда вышла из дома тети и увидела улицы города, увешанные праздничными украшениями. Она бежала по городу, пока грудную клетку не свело судорогой от того, что ей не хватало дыхания, сделала хриплый вдох, настолько глубокий, что по позвоночнику побежали мурашки. Обогнув еще пару домов, весело пробежав мимо унылой кошки дымного цвета с пронзительными желтыми глазами она постучалась в дверь напротив. Дверь со смешным треугольным окошком золотистого цвета. Колокольчик, свисающий с края крыши, забавно побрякивал - один из подарков тетушки Мире на ее день рождения. Зои она подарила похожий, как признак того, что они если не одна семья, то очень близки к этому. - Руми! Где ты была так долго?! Зои выбежала из дома почти сразу и кинулась на подругу с объятьями, на её губах были крошки от обеда, видимо визит девушки прервал это наиприятнейшее дело, а волосы были собраны в два смешных, подрагивающих пучка. Потом спокойно вышла Мира с её обычным, слегка предвкушающим и немного саркастичным выражением лица. Придумывать очередную новую версию не очень хотелось, она опять забудет, что говорила и попадет в нелепую ситуацию, где придется соврать еще пятьдесят раз. К счастью, это был последний день, когда Руми могла утаить истинную причину своего позднего визита и сослаться на помощь Селине. Придумывать еще тысячу и одну причину, почему она не хочет оставаться на обед у Миры было абсолютно бессмысленным занятием, потому что та точно нашла бы еще около миллиона аргументов, начиная от "у нас с мамой сегодня просто великолепно получился рыбный пирог, ты не можешь его не попробовать" и заканчивая "ты посмотри на себя, как собака уличная, ребра торчат", поэтому предложение отдаться в плен мисо-супа и свиных котлет было принято с первого раза. А рыбный пирог у них действительно сегодня получился на славу!

***

Стоя на опушке посреди леса, чтобы никто не услышал ни одного звука песен, подготовленных для фестиваля, Руми пыталась запомнить новую хореографию, которую Мира решила поменять перед самым выступлением. Резкая и быстрая, словно штормовая волна, стремительная, как морское течение, в танце она раскрывалась лучше всего. Сражалась Мира также яростно. Поворот, наклон, вскинуть голову и пропеть, прогнуться в спине и переступить, затем улыбнуться и выпрямить руки. Звучит просто. Затем повторить. Бобби хотел, чтобы во время выступления Руми летала над толпой, словно гимнастка, но на такие хореографические трюки сейчас она была не готова. Еще поворот, нота тянется из ее груди полуночным прибоем, переливается подводным вихрем, чтобы вот-вот взорваться об скалы и разлететься на янтарные капли. Сейчас. Шелест ракушек и вой ветра, скрип мачты, всё крутится в голове, когда глотку разрывает болью. В затылке секундой разрывается огненная вспышка. Стоп. Мира смотрит с напряжением, Зои - с волнением. Нужно попробовать еще раз. Волна отступает, в голове слова песни растекаются гекзаметром, наступают с тусклыми водорослями на берег, холодным течением льются по спине, вызывая сотни мурашек и снова разрываются скрипом льда. Льдины сталкиваются в груди, ударяются друг об друга, падая в кипяток, трескаются. В груди - раскаленный стальной шар. Грудь сводит болезненной судорогой, когда она осознает, что происходит. Пару минут, ей нужно всего пару минут. Руми ни разу в жизни такого не чувствовала, от этого пронзительная паника бьет по ее вискам и шее, стекает холодным потом по спине и бьется об ребра трепещущим сердцем. Кора под пальцами помогает ощутить реальность происходящего, но не спасает от отвратительного страха. Руки дрожат, пока она отталкивается и бежит по траве. Ей нужно совсем немного, совсем чуть-чуть. Холодного морского воздуха, тишины и запаха соли будет достаточно. Выдумывать оправдания перед Мирой и Зои там, когда они будут смотреть на неё с отвратительным непониманием и полупрозрачным сожалением, острым волнением. Она бы разрыдалась перед ними в тот же момент, и не смогла бы связать и пары слов. Перед океаном, глядя на тлеющую линию горизонта, догорающую где-то далеко-далеко, содрогаться от плача в гурди было намного легче. Тишина, которая легко сминалась, словно лист бумаги, звуками волн и тихим шелестом песка, казалась махровым одеялом. Если она не может петь, то что она вообще может? Теперь голова болит от долгого плача, а опухшее от слез лицо пощипывает. Волна добивает до ее колен, мягко покрывает пальцы и убаюкивает так, как это делала бы мать, если бы была жива, а мокрая ткань прижимается к коже холодным прикосновением. Пена остается полупрозрачными шелковыми рюшами на пальцах. Когда Руми встает и заходит в воду по ребра, дышать словно становится легче. На пальцах нет чешуи, они начинают мерзко морщиться, становятся похожими на сухофрукты, но в этом ощущении открывается такой душевный покой, какого она до этого никогда не испытывала. Волна омывает ее ноги и живот, отступает и тихо возвращается. Звуки выходят из груди и разрываются сорванным голосом, тупой болью взрываясь в горле. Она идет дальше. Холодная вода дарит покой, унимая разрывающийся пожар, пепел растекается по океану и медленно теряется там, в лесах водорослей и потоках вихрей. Когда она заходит по горло, то петь становится еще легче, звуки вырываются из груди с давлением воды на ребра, волны дарят холод, а пена пушистым воротником лечит раскаленную глотку. Вода в ушах позволяет слышать, как где-то вдали рыбы мелькают пестрыми, такими она их запомнила, стекляшками. Еще она позволяет слышать стук собственного сердца, с каждой секундой всё слабее и слабее, или Руми только так кажется. Легкие жгло только первые пол минуты, теперь тишина и глубина наконец начали дарить долгожданный покой. В носу противно щекочет.

***

Приступ кашля больше похож на судорогу умирающего, а хлопки по спине, перегнутой через чье-то колено, напоминают удары молота о наковальню. Она хочет рычать и шипеть, ударить, но сил хватает только на то, чтобы отойти на пару метров, упасть в мокрый песок и повернуть испачканную в песке голову на своего спасителя. - Джину... - распадается тусклым шелестом и переливается мириадой тихих отблесков. - Что ты тут делаешь? - говорить неприятно, но не понимать ничего - еще хуже. Руми переворачивается на спину и стирает толстый слой песка со скулы. Его желтые глаза похожи на две святящиеся золотые монеты, разрубленные тонким зрачком, а выражение у него настолько отвратительно возмущенное, что Руми закатывает глаза. - Избавь меня от нравоучений, ты... - О чем ты думала?! - звучит страшно. Если бы Руми знала его только пару дней, то подумала бы, что Джину переживал за нее. Впрочем, ей хочется в это верить. Когда он принимает форму человека, то выглядит до безумия обаятельно, Руми бы сказала, правильно, но сейчас, в приступе отчаянного волнения, даже вне воды демон внутри смотрит этими противными огнями. - Ты была там... Совсем как человек, ни чешуи, ни плавников, а когда ты осела на дно... - Джину понимает, как он выглядит, когда усмешка Руми становится слишком отчетливой, поэтому последнюю фразу почти выплевывает. Жалкая попытка прикрыть волнение отвращением. - Так выглядят люди, когда тонут во время шторма. - И ты меня спас, когда я была человеком, тонущим во время шторма, - она прикрывает глаза. Силы препираться с ним кончились еще до начала спора. - Ты не была человеком, - он сжимает губы настолько плотно, что они превращаются в тонкую бледную линию. Даже не потрескались, черт дери его красивое лицо. - Я человек, - Руми не видела лица Джину, но точно знала, что на нем высветилось такое выражение, которое делают некоторые люди, когда после длительного спора наконец понимают, что их собеседник все это время был идиотом, поэтому решила пояснить. - Селина сделала меня человеком. - Нет, - он говорит это так просто, что даже обессиленная и продрогшая, Руми садится и смотрит на него убийственным взглядом. - Да. - Нет, - эта перепалка по степени осмысленности и умственной нагрузки больше похожа была на спор между двумя детсадовцами, которые никак не могли поделить игрушку или решить, кто будет водить в игре в этот раз. Джину выдыхает, его плечи опускаются с тяжелым вздохом. - Выглядишь ты как человек, это верно, - он протягивает руку, его пальцы останавливаются в паре сантиметров от ее шеи, - но ты просто обрубила одну свою половину и решила от нее избавиться, запрятав в закромах. Идиотка. - Да что ты вообще понимаешь?! - она сама не понимает, но это не мешает ей вскочить с четким намерением вмазать этому самодовольному упырю в его распрекрасную рожу. Руми промахивается и падает в песок, затем поднимается и еще раз замахивается, и только теперь ее удар прилетает хоть в какой-то степени в цель, а точнее, в его плечо. Джину хмурится. - Если тебе нравится прятаться и выходить в город только в случае нужды, опасаясь каждого всплеска рядом, то живи так! Живи, Джину, живи и бойся! Я не хочу такой судьбы, и я приняла единственное верное решение в этой ситуации, как ты не понимаешь? Она замахивается и влепляет парню хлесткую пощечину, совсем забыв про то, что именно Джину только что спас её. Мужчина терпит очередную её вспышку ярости, потому что знает - она скоро пройдет, только устало выдыхает и хмурит брови. У Руми отдышка, ей всё еще тяжело. - И что же случилось с твоим голосом? - и тут Руми словно током ударили, она содрогнулась и отвернулась, её лицо побелело. Объяснить ему было легче, чем Зои и Мире, но Джину смотрел на нее так, словно всё понял и без слов. Он задал вопрос только потому, что хотел окончательно унизить её. - Я... - она сглотнула, смотреть на парня совсем не хотелось. - Я не знаю. - Все ты знаешь, - Джину скрестил руки, его глаза начали медленно становиться тусклее и приобретать характерный для человека цвет, похожий на оттенок шоколада. Это значило - он начал успокаиваться, - просто не хочешь признавать, что ты обязана своим голосом той части тебя, которую запечатала! Луна в небе был похожа на большой опал, который тихо переливался, а волны медленно играли с берегом, пока Руми не знала, что хочет сказать. Голос сирены был проклятой способностью, которую многие мореплаватели ненавидели до скрипа зубов. Этот голос, пронзительный и чистый, как кристалл, мог побудить сделать что угодно, но Руми всегда считала, что её способность к пению не была частью той силы. Своими песнями девочки вдохновляли людей вокруг, заставляли верить в лучшее, то есть - их действия были полной противоположностью того, что обычно делали сирены. Девушка вскинула голову, глаза отчаянно расширились. Она быстро подавила желание спросить, что ей делать, у Джину, хотя очень-очень хотела это сделать. Теперь настала её очередь сжимать губы. Руми хотела развернуться и уйти, затем рыкнула и вскинула взгляд. - Джину, ты прекрасно знаешь, почему я это сделала, - в отличии от него, Руми не отличалась терпением, она уже устала спорить, - и, я точно знаю, если бы у тебя была такая возможность, то ты бы сделал тоже самое. - Почему ты так думаешь? - Джину усмехался харизматично, почти очаровательно, но это было так до отчаянного саркастично, что Руми опять захотелось его ударить. - Потому что так проще жить, потому что так можно хоть на секунду не беспокоиться, что тебя всегда хотят убить, потому что так просто правильно! По шее пробежался табун мурашек, а в голове что-то хлопнуло и упало вместе с этим чертовым "правильно". Он смотрел на неё и в этом взгляде читалась какая-то усталость, словно он объяснял что-то очевидное. - Способность - это всего лишь способность. Ощутив теплое прикосновение на руке девушка дернулась, почти безумно на него посмотрев, затем задрожала, ей не верилось, что такой, как Джину, поучает её, но еще более фантастичным казалось, что она верит его словам. Его присутствие успокаивало в этот раз, хотя Руми отказывалась это принимать. И вся та уверенность, с которой она шла утром к тёте, испарилась за один миг, стоило ему только сказать пару ободряющих слов. Это было почти унизительно. Она мотнула головой. - Ты не часто говоришь умные вещи, - Руми старается смотреть куда угодно: с его шеи, и ключиц она переводит взгляд на уши и брови, затем - ведет по скуле, потому что понимает, что если посмотрит в его глаза снова, то точно расплачется. И когда она стала такой чувствительной? И он близко. Чертовски близко. А Джину еще и усмехается на её последнюю фразу, улыбается так подло, что сердце начинает стучать громко-громко. - Просто ты не часто меня слушаешь, - он тоже язвителен до чертиков, но Джину наконец успокаивается полностью, потому что понимает, что наконец, спустя столько времени, смог достучаться до Руми. Хоть она никогда не признает его правым полностью, всегда будет спорить, даже из вредности и собственной неуступчивости, но в этот раз, похоже, готова уступить. В его взгляде читается это почти преступное: "Ты не устала себя ненавидеть?" - когда Руми отворачивается. Его глаза цвета темного дерева, и он улыбается, потому что она наконец набирается смелости посмотреть на него. Даже в форме человека Руми обладает пронзительной яшмовой радужкой, в этом отношении он опять ее превзошел, даже без магических обрядов. Коричневые цирконы сталкиваются с пронзительным янтарем. Да, может быть попрощаться с Джину сегодня утром было бы правильным решением. Она бы не сделала этой роковой ошибки. Джину столкнулся с ней лбом, мягко перехватив ее своими пальцами, покрытыми полупрозрачной чешуёй пурпурного цвета. - Я не стесняюсь своих способностей, - он зубасто улыбнулся, его голос был мягким и плавным, - и не смущаюсь. Она снова почувствовала морское течение, которое плавным бризом спускалось по её шее и спине, тихими волнами укрывая. Нота потянулась из ее губ с прежней красотой ночного прилива, выгнулась тусклым лунным светом и вернулась на свое место. Страх, что сейчас произойдет то же, что случилось пару часов назад, скатился по спине, но это не помешало ей снова вытянуть ноту, которая с чистотой перламутра расплылась, сливаясь с похожей, аккуратной золотистой. - Не стесняюсь, не смущаюсь... - его дыхание чувствовалось так близко, что в груди что-то затрепетало, следующая фраза вздохом вырвалась, похожая на полупрозрачную морскую пену, - и не прячу взгляд!.. Сперва Руми показалось, что она не может дышать, её щеки раскраснелись, голова закружилась так, словно девушка была на глубине трйх или четырех километров, а потом Джину поцеловал её. Луна всё ещё светилась опаловым.