С твоих ресниц собирать снежинки

      С самого детства Чонгук знал. Знать — это не то же самое, что верить. Верить можно во что угодно: в Санту, который исправно оставлял подарки под елкой, в зубную фею, в монстров под кроватью. Знание же — это тихая, непоколебимая уверенность, которую никто не мог у него забрать.       Соседские мальчишки, его ровесники, снисходительно посмеивались. «Зима сама приходит, Чонгук!» — говорили они, наблюдая, как метель съедает небо. «Мороз сам рисует узоры на стеклах, снежинки сами падают с неба. Никакого духа не нужно! Санта — другое дело, вот он — настоящий!» И они кивали на яркие коробки под елкой, мол, посмотри. Вот это чудо, которое невозможно объяснить. Чонгук еле сдерживался от того, чтобы не закатить глаза и не обозвать всех дураками.       Он продолжал считать иначе, пока другие считали его инфантильным идиотом. Он видел не просто иней на стекле, а замысловатое кружево, сплетенное из морозного дыхания. Он чувствовал, как метель, которая для других была лишь колючим ветром, для него оборачивалась мягким покрывалом, согревающим не тело, а что-то глубже — то место внутри, где рождаются мечты. Зима для него не была просто сезоном; она была живой, дышащей, и у нее был Хранитель, которым он искренне восхищался.       И Ледяной Джек, казалось, отвечал на эту тихую, но неколебимую преданность мальчика. Каждое утро, подбегая к окну, Чонгук замирал, затаив дыхание. На стекле расцветал новый шедевр: замки из хрусталя, леса из серебристых деревьев, фантастические звери, замерзшие в прыжке. Чонгук хранил все эти образы в сердце, чувствуя огромную благодарность за возможность наблюдать волшебство в своей же комнате. А главное, что хорошее настроение на весь остальной день ему было обеспечено.

***

      В одну из зимних ночей, когда утих снег и луна своим светом передавала голубой блеск сугробам, Чонгук стоял у окна. На тот момент мальчику двенадцать лет, и граница между верой и взрослым скепсисом только начала проступать. Медленно, но верно, его уверенность в существование волшебства начала подаваться сомнению. Он все ещё видел все самое прекрасное в зиме, а картины из льда продолжали появляться на его окнах. Но после того, как все его друзья стали рассказывать, что видели, как родители прячут подарки под елкой вместо Санты, он засомневался. И ему уже никто не говорит, мол, смотри. Чудо. И он тоже перестал это говорить.       Чонгук тяжело вздыхает и разминает плечи. Ну и ладно, пусть так. Хотя он все равно чувствует обиду и разочарование, потому что то, во что он твердо верил, вероятнее всего не существует. Успокаивает лишь то, что они все - и он, и его друзья, оказались дураками.       И в тот же момент его сердце чуть ли не упало в пятки. На узком карнизе крыши дома напротив, прямо над заледенелом тротуаре, сидел человек. Он небрежно размахивая босыми ногами над пропастью, а лунный свет выхватывал из темноты его фигуру: стройную, юношескую, и ослепительно белые волосы.       Чонгук в ужасе застыл на месте. Крыша наверняка скользкая, этот же идиот упадет! Не думая, Чонгук дернул ручку окна, которая чуть не сломалась от силы, которую он применил. Холодный воздух ворвался в комнату, заставив его вздрогнуть, мурашки сразу же пробежали по телу. Глаза мальчика широко распахнуты, он старается соображать, но страх за чужую жизнь не даёт это сделать здраво.       — Эй! Ты… — Начал было он, как голос сорвался от волнения. Фон вокруг незнакомого юнца размывается, где-то вдалеке слышен резкий гудок машины.       Блондин в тот же миг поднес палец к губам. Простой жест о просьбе замолчать. И в этом жесте было столько недовольства, что рот Чонгука сам собой захлопнулся, хотя паника продолжала биться птицей в груди. Вместо крика он начал отчаянно махать рукой вниз, к земле, прося немедленно спуститься.       Какого-то черта незнакомый юноша начал смеяться, Чонгук понял это по дергующимся плечам. Почти дерзкая усмешка скользнула по его губам в лунном свете. И затем парень оттолкнулся вперед и Чонгук в очередной раз замер от ужаса.       У мальчика перехватило дыхание. Мир сузился до этой падающей фигуры. Он ждал страшного удара, крика… Но ничего не произошло. Молодой человек плавно опустился на заснеженную землю, мягко, как пушинка, даже не оставив следа на снегу. Он встал во весь рост, еще раз взглянул на окаменевшего у окна Чонгука и весело, по-мальчишески махнул рукой — и пошел вдоль стены дома, чуть ли не пританцовывая. За секунду он скрылся в ночи, оставив за собой лишь легкое завихрение снежинок.       Чонгук стоял, вцепившись в холодный подоконник, все еще не в силах пошевелиться. Морозный воздух обжигал легкие. Глазам не верилось.       — Он же босой… — Прошептал он наконец, и его собственный голос показался ему чужим в внезапно оглушившей тишине комнаты. В голове стучал один-единственный вопрос: что за хрень только что произошла?

***

      Прошёл год. Тот дикий вечер с босым юношей на карнизе стерся до смутного, почти нереального воспоминания. В итоге Чонгук списал это все на детские фантазии или встречу с городским сумасшедшим, рискнувшим жизнью ради острых ощущений.        Зима вновь вступила в свои права, окутав мир хрустящим саваном, но ее магия для Чонгука потускнела. Он больше не говорил о Ледяном Джеке. Зачем? Усталость от непонимания, от снисходительных ухмылок сверстников стала слишком тяжёлой для него. Его вера, некогда такая яркая, ушла внутрь, затаившись.       Он катал снежный шар во дворе один. Огромный, тяжелый ком, основа будущего снеговика. Его товарищи, еще час назад клявшиеся в дружбе, сорвались с места по первому зову новых знакомых на другой конец квартала. Оставшись в тишине, нарушаемой лишь скрипом снега под ботинками и собственным дыханием, парнишка почувствовал знакомый укол обиды. Он был белой вороной в их стае. Неловкий, иногда слишком серьезный, все еще робко верящий в то, что другие считали детским лепетом. Ведь «Чонгук, даже Санта оказался бредом, а твой снежный лох тем более». Этот уход друзей без него — лишь очередной шаг к неизбежному разрыву между ними.       «Ну и хуй с ними», — Пронеслось в голове с горьковатым послевкусием. Одиночество он переживет. Он уже начинает привыкать к нему.       Удар в затылок был неожиданным, но благо, что мягким. Разбитый о его голову снежок попал за шиворот, заставляя удивлённо вскрикнуть. Но на дискомфорт в этот момент было все равно, потому что сердце екнуло с надеждой. Неужели друзья вернулись за ним? Чонгук резко обернулся, готовый к привычным ухмылкам или крикам о том, что его все ждут и он жутко тормозит.       Сначало было замешательство. Потом разочарование, что это не друзья. А теперь Чонгук насторожился. Тот же босой парень, в той же тонкой, темной толстовке, которая буквально висела на худощавом теле. Он стоял под голой веткой старой яблони, и солнце золотило его белесые волосы. На губах играла хитрая улыбка и вновь тот же жест с просьбой молчать.       Чонгук замер, как олень в свете фар. Радар опасности забил тревогу: явно психически больной человек в метре от него. Надо бежать домой и звать мать, чтобы выгнала неадыкватного с их двора. Как тот вообще не замерзает насмерть в этой ниточке ткани?       Но все рациональные соображения разлетелись в прах в следующее мгновение. Незнакомец лениво махнул рукой в сторону валявшегося неподалеку снежного комка — заготовки для туловища снеговика. И ком ожил. Нет, правда, Гук не сумашедший, руку на сердце кладет! Ком покатился сам, набирая массу и скорость, остановившись у ног Чонгука рядом с первым шаром.       — Вау! — Вырвалось у Чонгука вопреки приказу молчать. Глаза наполнены детским восторгом, который был давно позабытым. Но рациональная сторона снова встала в стойку, которой требовались ответы. — Какого черта?       Гук вопросительно смотрел, а юноша лишь улыбнулся чуть робче, словно смущенный этой реакцией. Он указал пальцем сначала на Чонгука, потом на гигантский шар у его ног, затем на себя. Продолжим?       Так, нет. Странный парень может быть небезопасным, Чонгук. Сначало он прыгает с крыши и с ним все хорошо, он все в той же одежде и шут его знает, что еще может учудить. Ещё и шары силой мысли катает, это ведь нездорово!       Хотелось спросить, эм, не холодно ли ему? Как давно у него отмороженны ноги, например? И судя по всему отморожен ещё и мозг, причем у Чонгука, потому что невозможная догадка ударила в голову.       — Слушай, ты… — Прошептал он, почти не веря в то, что собирался спросить. Но он ведь так долго верил, так что вдруг правда? Сомнение боролось с ликующим ощущением внутри. — Хранитель зимы? Ледяной Джек или что-то подобное?       Блондин закивал быстро-быстро, его глаза сверкнули весельем, словно в них вспыхнули крошечные звезды. Такое яростное подтверждение, так много эмоций в один момент. Но, черт, это же не может быть правдой. Чонгук, даже Санта оказался не настоящим, так где твой здравый смысл? Но как же хочется, чтобы это оказалось правдой!       Лицо Чонгука озарилось чистой, неудержимой радостью, согревшей его сильнее любой печки. Ладно, он согласен побыть немного сумасшедшим для прошлого себя.       — Я знал! — Воскликнул он, — Знаешь, я всегда знал! А они… все они… — Он махнул рукой в сторону, где исчезли друзья, — Говорили, я выдумываю! Пойдем к ним! Сейчас! Ты покажешь им… что-нибудь! Они поймут, что я не врал! Что я всегда был прав!       Энтузиазм Чонгука был искренним, пылким, но ответ Джека остудил его мгновенно. Улыбка с лица духа исчезла, словно сдутая ветром. Он отрицательно покачал головой. Затем сложил руки крест-накрест перед грудью, как барьер, не допускающим возражений.       Воодушевление сменилось растерянностью и обидой, которая кольнула что-то глубоко внутри.       — Почему? — Спросил Чонгук тихо, плечи опустились.       Ледяной Джек не стал объяснять. Он просто снова указал пальцем. На два огромных снежных шара, лежащих рядом. На замерзший двор, на пространство между ними. Его взгляд был красноречивее слов.       Чонгук сглотнул комок разочарования. Он не понимал, почему чудо должно быть спрятано от других. Это же так здорово! Но в глазах Джека читалось что-то важное, что интуитивно требовало уважения. Чонгук не хотел проявлять к нему пренебрежительное отношение, поэтому принял чужие условия.       — …Сначала снеговик? — Уточнил он неуверенно, переводя взгляд на шары под ногами.       Джек кивнул, подходя ближе, снова не оставляя следов на снегу. Загадка Хранителя все ещё оставалась. Но магия — вот она, реальная и осязаемая, стояла рядом в виде «городского сумасшедего».       Чонгук, натягивая варежку потуже, принялся поднимать комок поменьше. Таинственный дух зимы был здесь, с ним. И пока что этого было достаточно.

***

      Зимы приходили и уходили, а Ледяной Джек соблюдал свое собственное расписание: лишь пару визитов за сезон, один раз в каждый месяц зимы. Но его незримое присутствие ощущалось каждый морозный день в причудливых ледяных кружевах, украшавших окна Чонгука. Они менялись до тех пор, пока весеннее дыхание не стирало их напрочь.       Чтобы закрепить образ Хранителя в памяти, Чонгук рисовал. В четырнадцать это превратилось в навязчивую идею. Он буквально заставлял Джека сидеть в сугробе напротив крыльца, пока сам, закутанный в дубленку, дрожащими от холода и волнения пальцами водил карандашом по скетчбуку. Джек, который ждал игры в снежки или создания очередного снеговика, корчил преувеличенно комичные рожи. Его белесые брови ходили ходуном, губы растягивались в немыслимых формах. Было ясно: он терпел, но скучал. Его природная стихия — движение, ветер, а не статичная поза.       Он не говорил. Никогда. Чонгук, к пятнадцати годам научившийся читать между строк молчания окружающих, робко предполагал немоту. Спросить боялся — не из-за возможной обиды духа зимы, а из страха разрушить хрупкое равновесие их странной связи. Некоторые тайны лучше не ворошить, так он думал.       Пятнадцать — возраст, когда одиночество либо ломает, либо закаляет. Друзья ушли окончательно, растворились в своих компаниях, оставив Чонгука на обочине их общего прошлого. Обида, острая и жгучая, сменилась глухой, ледяной апатией. Он замкнулся в себе, как в крепости. Контакты с миром свел к минимуму: школа, дом, учебники. Формулы, теоремы — они были понятны, предсказуемы. В их строгой логике он находил утешение. Тишина собственной комнаты, нарушаемая лишь шелестом страниц и скрипом стула, стала его убежищем. Так оказалось легче.       Вот и сейчас, глубоким вечером, он погружен в математику. Две страницы аккуратных решений уже лежали перед ним. Сосредоточенный, хмурый, он никак не ожидал получить стук в окно.       Снежок, маленький и плотный, шлепнулся прямо в центр окна, расплющившись звездой. Чонгук вздрогнул, оторвавшись от учебы. Сердце екнуло не от страха, а от знакомого щемящего чувства. Он резко встал, распахнул окно. Ледяной воздух ворвался в комнату. Высунувшись, он вглядывался в заснеженный двор, подсвеченный фонарем. Ни души. Тишина и кружащийся снег.       Стремительное движение сверху. С крыши, как маятник, свесилась фигура, остановившись в сантиметре от его лица! Ледяной Джек висел вниз головой, а глаза, светящиеся в темноте как голубые льдинки, смотрели прямо на него. Чонгук вскрикнул, инстинктивно отпрянул так резко, что чуть ли не потерял равновесие и не упал. Он прижал руку к груди, где колотилось сердце.       — Ты! — Вырвалось у него хриплым шепотом. Гнев смешался с облегчением. Кричать нельзя, так как родители спят за стенкой. Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. — …Ты меня до смерти напугал.       Джек ловко перевернулся и сел на подоконник, босые ноги висели над батареей. Его лицо выражало искреннее, немного виноватое смущение. Он потер затылок, как бы извиняясь. Затем его внимание, которое казалось нельзя на чем-либо задержать, переключилось на комнату. Он соскользнул вниз, подошел к настольной лампе и принялся щелкать выключателем. Комната погружалась во тьму, потом вспыхивала желтым светом, снова гасла. Тени прыгали по стенам, как призраки.       — Не надо, — Чонгук накрыл его удивительно холодную руку своей теплой ладонью. — Сломаешь еще. Привет?       Джек махнул ему с той же легкостью, с какой махал на все проблемы, и тут же его заинтересовали исписанные листы на столе. Он уселся на еще теплый стул Чонгука, уставившись на ряды формул и графиков. Чонгук встал рядом, наблюдая. Джек повернулся к нему, ткнул пальцем в лист, затем показал большой палец вниз и скорчил самую отвращенную гримасу, какую только мог изобразить — нос сморщился, язык высунут, глаза закатились.       — Не нравится математика? — Улыбнулся Чонгук. Джек энергично закивал. — А что нравится?       Джек замешкался на секунду, его взгляд скользнул по полке с книгами. Затем он уверенно взял простой карандаш Чонгука и на чистом листе рядом вывел крупными буквами:       Литература. Я перечитал, наверное, абсолютно все.       Чонгук замер. Воздух словно стал вокруг него плотным. Это было первое слово от Джека, хоть и написанное. Важность и ценность этого момента сразу же выросли в его глазах.       — Это… невозможно, — Прошептал Чонгук, ошеломленный. Он фыркнул, пытаясь вернуть себе почву под ногами с помощью скепсиса. — В мире слишком много книг. Тысячи выходят каждый год!       Джек закатил глаза с преувеличенным презрением, каким может закатить глаза только древний дух, наблюдающий за суетой смертных. Он написал под первой фразой:       Я живу уже более трёхсот лет, родной.       Чонгук прочитал. Медленно. Снова. Его взгляд поднялся и встретился с насмешливо-терпеливым взглядом Джека.       — …Оу, — Выдавил он наконец. Сознание пыталось осмыслить этот временной промежуток. — Ты очень старый.       Джек фыркнул и легонько пихнул его в плечо холодными пальцами. Чонгук рассмеялся, неожиданный и искренний звук, разорвавший тишину комнаты. Но смех быстро сменился жгучим любопытством.       — И как же ты стал им? — Чонгук рукой очертил фигуру Джека, его босые ноги, светящиеся глаза. — Хранителем? Духом?       Лицо Джека изменилось. Исчезла легкость, появилась тень. Он поднял руки, схватил себя за горло, его глаза закрылись, а язык неестественно высунулся. Делал он все это резко и грубо, изображаля одно — повешение.       Чонгук побледнел. Холод, исходивший от Джека, вдруг показался пронзительным. От мыслей о том, что перед ним мертвый, захотелось сжаться.       — Ты умер? — Голос сорвался. Он сглотнул. — В смысле… — Мысли путались. — Ты был человеком, но после смерти стал хранителем?       Джек медленно, очень медленно кивнул. Его взгляд не отрывался от Чонгука, словно оценивая его реакцию. В комнате повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном. Любопытство Чонгука теперь смешалось с трепетом и сильной жалостью. Он видел не духа зимы, а призрака. Призрака с именем, которое он потерял.       — А… — Чонгук сглотнул, голос стал тише. — А как тебя раньше звали?       Джек посмотрел на карандаш в своей руке. Пальцы сжали его чуть крепче. Он наклонился над бумагой. Грифель скрипнул по бумаге, оставляя четкие линии:       Тэхен.       Чонгук смотрел на имя. «Тэхен». Триста лет. Смерть через повешение. Хранитель зимы. Одиночество. И эта комната, снег за окном. Миры столкнулись в одном написанном слове. Он поднял глаза на Джека — на Тэхена. Что сказать? «Приятно познакомиться»? «Жаль, что тебя повесили»?       Он молчал. А за окном метель завывала громче, будто отзываясь на имя, произнесенное вновь после веков забвения.

***

      Тэхен, несмотря на свои три столетия, вел себя как вечный сорванец. Он строил рожицы над сложными задачами, подбрасывал снежинки в воздух, чтобы они зависали перед носом Чонгука, и постоянно его подкалывал — не словами, конечно, но выразительным поднятием бровей, насмешливым прищуром своих ледяных глаз, легкими, холодными тычками босой ноги в голень, когда мальчик замолкал надолго. Ирония ситуации не ускользала от Чонгука: вот он, пятнадцатилетний затворник, чувствовал себя вдруг ответственным взрослым рядом с этим древним, но невероятно инфантильным духом зимы. Как будто их возрасты поменялись местами.       Зимы перестали быть просто сезоном для Чонгука с двенадцати лет. Зима — это Тэхен, а Тэхен стал неотъемлемой частью холода, снега и хрустящего под ногами инея. Но всякий раз, когда последний слякотный сугроб таял, уступая место весне, а затем и летнему зною, в Чонгуке просыпалась особая, тихая тоска. Мир без Тэхена казался выцветшим, лишенным остроты и озорной искры. Грусть была глубже, чем просто скука по другу. Это была тоска по тому, кто приносил ветер в душу, по смеху, который звучал беззвучно, но отзывался эхом в груди. По человеку, в которого он, сам того не ожидая, влюбился. Глубоко, безрассудно, как в пропасть.       Он пытался «вставить мозги на место». Рассуждал здраво: триста лет разницы, дух зимы, нечеловеческая сущность, невозможность. Но сердце, увы, редко слушает доводы рассудка. Каждый портрет Тэхена в его альбоме теперь рождался с особым трепетом. Карандаш вырисовывал изгиб губ, скользил по линии скулы, ловил игру света в ледяных глазах — и Чонгук ловил себя на том, что задерживает дыхание, боясь спугнуть хрупкое чувство, запечатленное на бумаге. В реальности он научился украдкой смотреть на Тэхена, пряча восхищение за маской раздражения или увлеченности чем-то другим. Ибо если залипал — тут же следовал легкий, но ощутимый щелбан холодными пальцами по лбу.       Тэхен тоже в Чонгуке. И тоже пытался вставить себе мозги на место. Но они оба проиграли в этой битве, как бы не старались обезопасить себя от неизбежно болезненного будущего. Оттолкнуть этого милого человека он не мог, сам себя бы не простил. Мог только отдернуть, но и то делал это со скрепящим сердцем.

***

      Чонгуку девятнадцать. Университетская общага встретила его запахом дезраствора, скрипом кроватей и вечным полумраком коридоров. А Тэхен и сюда последовал за ним. Ровно в семь утра, когда сон был слаще всего, раздавался резкий, леденящий душу звук — будто ледяная рука со всей силы швыряла пригоршню гравия в стекло. Окно в их комнате вздрагивало, дребезжало, и из щели тут же врывался пронизывающий ветер, несущий с собой аромат холода. Минусовая температура мгновенно заполняла пространство. Спать под тонким одеялом становилось пыткой. Сосед Чонгука, вечно недовольный парень с физфака, клялся, что окно кривое и его давно пора заменить. Он ныл вахтерше, строчил заявления, а Чонгук лишь молча кутался в плед, глядя, как на стекле начинает проступать иней. Тэхен специально усиливал ветер в момент их пробуждения — просто чтобы увидеть, как Чонгук, ругаясь сквозь сон, сползает с кровати, похожий на сердитого медвежонка. Это была его странная, ледяная форма доброго утра.

      Двадцать три. Возраст, когда земля под ногами начинает казаться тверже, а небо — не таким бескрайним. Чонгук больше не мальчик, мечтающий о снеговиках. Он — молодой специалист, чьи каблуки уверенно стучат по полированным полам офисных башен. Карьерная лестница? Да, он карабкается по ней стремительно, почти жадно. До высот руководящих кабинетов еще далеко, но каждый отчет, каждая переработка, каждая вымученная улыбка на корпоративе — это кирпичик в фундамент его взрослой, «правильной» жизни. Жизни, где нет места ледяным духам и детским чудесам.       Но сегодня — первый день зимы.       И все его взрослое, рациональное готово рухнуть. Если Тэхен не появится. Сегодня. Сейчас. Это не просьба — это тихая, отчаянная нужда, пульсирующая под тугим узлом галстука. Год — это слишком долго. Слишком много слякотных весен, душных лет и унылых осеней без того единственного озорного холода.       С тяжелой папкой в руках он поднимается по лестнице между этажами — лифт сломан. На середине пролета дыхание срывается. Он останавливается, прислоняясь лбом к холодному бетону стены и думает, что пора бросать курить.       Рабочий день проходил стандартно. Встречи, звонки, экраны компьютеров — а за окном кабинета, на стекле, расцветали хрупкие ледяные сады, так как градус только-только перевалил за нулевой. Наконец-то! Чонгук ловил себя на том, что отвлекается, чтобы проследить завиток, угадать образ: то крыло птицы, то звезда, то просто игра света в хрустальных прожилках. На лестнице, по пути на обед, он замер: на перилах, в месте, куда падал луч солнца, проступало идеальное ледяное сердце. Хрупкое, прозрачное, сияющее. Он осторожно провел пальцем рядом, не касаясь. День, насыщенный стрессом, вдруг обрел смысл и красоту.       Двадцать пять. Тридцать. Тридцать пять. Годы будут нанизываться на нить времени, как бусины. Чонгук изменится. Его лицо отточит резкость, у висков посеребрится первый иней прожитых лет, в глазах осядет глубина, купленная дорогой ценой взросления. Он сменит квартиры, должности, возможно, даже города. Мир вокруг будет нестись вперед с безумной скоростью. Тэхен останется неизменным. Вечно юным. Вечно босым. Вечно с тем же озорным блеском в голубых глазах. Его лицо никогда не будет тронуто годами, скорбью или усталостью мира. Он будет кружить вокруг Чонгука — невидимый вихрь для других, но единственная реальная точка опоры для него. И эта пропасть между ними будет с каждым днём всё острее.       Тэхён будет с бесконечной грустью трогать его седеющие волосы, проводить холодными кончиками пальцев по все более заметным морщинам у глаз. Мужчина, который вырос и старел рядом с ним, который всё еще верил в него потому что он, Тэхён, вовремя появился. Не дал потухнуть вере в чудо в этом сильном сердце окончательно.       Все так же, как и в любой морозный рассвет, ледяной ветер или снежный заряд разбудит его — то в лицо, то за шиворот дорогого пальто. Чонгук будет ворчать, отряхивать снег с волос, но в глазах всегда будет вспыхивать искра и горьковатая нежность. На окнах его кабинета, его новой гостиной, его машины — будут расцветать ледяные сердца. Иногда крошечные, спрятанные в уголке. Иногда — огромные, ажурные, перекрывающие пол-стекла, как дерзкое признание при дневном свете.       Любовь Тэхена не умрет. Она не скажет громких слов. Не пообещает вечности, которую он и так воплощает. И когда последнее дыхание Чонгука рассеется, как пар на морозе, Тэхён останется со всей этой невыносимой болью потери, запертой внутри него, о которой даже некому будет поведать.