Север

One degrades oneself sometimes in the effort not to be lonely.

- John Fowles, The Journals: Volume 1, 1949–1965

Витя всегда ехал на север со странным ощущением внутри. Как от конфеты-шипучки, только во всем теле, и обычно - злой. Никто и никогда не едет в маленькие северные города ради удовольствия, это всегда работа или тюрьма, или ты там родился - и Витя тебе немного сочувствовал, но только потому, что на тебе он делал деньги. Тем, кто родился на севере Витя желал всего самого наилучшего, честное слово: чтобы им хорошо платили, чтобы они покупали квартиры себе и детям, чтобы детей рождалось больше и чтобы они ходили в садики, школы и на спортивные секции - Витя построит дома, больницы, спортивные центры, ТЦ-шки, офисы, музыкалки и ясли - чтобы все у людей там было. Витя приедет, красиво перережет ленточку, передаст символические ключи, попозирует для местной газеты вместе с губернатором и свалит домой в нормальный климат с херовой кучей бабла, ставить свечку за здравие всего, блять, региона: “Спасибо тебе, Господи, за нефть и вахту!”. Не то, чтобы дома Вите было нечего делать, он докапывался до цифр (почему просим так мало? Почему платим так много?), нервировал сотрудников, требуя нереалистичные результаты, придираясь к отчётам и проводя ежедневные планерки. Витя понимал, что требует слишком многого, но этому учил еще отец, отказываясь хвалить за красные дипломы и золотые медали - подчиненные должны знать, что начальник никогда не бывает по-настоящему удовлетворен. Не то, чтобы Витя не любил своих сотрудников - тут как в любой большой семье: долбоебов и халявщиков, перекладывающих свою работу на других, хватало. Но все же, и говно всякое на улице Витя не подбирал. Люди по долго сидели на своих должностях, а замена, если что, находилась достаточно быстро. Витя большинство знал в лицо, остальных по именам и должностям, кормил в местном ресторане обедами, платил за подарки на праздники, вывозил на большие корпоративы три раза в год - день строителя, новый год, 23 февраля - 8 марта (объединенный), покупал им кофеварки и сладости, и, самое главное - платил зарплату и не жмотился. Вите было не жалко, с контрактов он получал миллиарды и медленно жрал конкуренцию. Расти было еще есть куда. Секретарь покупала Вите бизнес-класс на сухом суперджете, отличающимся от эконома более широкими ручками сидений и дебильной шторкой. Витя соскальзывал по дермантиновой обивке, скрипел от любого движения и бесился. В самолете кормили. Хорошо так кормили, честно. Красивые девочки и мальчики в фартуках и с накаченными жопами ставили перед Витей коробочку с едой, наливали кофе и приятно улыбались, когда он говорил им спасибо. Из аэропорта Витю встречала машина - он в какой-то момент ебнулся и купил несколько фиников (для севера, родного города с главным офисом и Питера), но теперь не понимал нахуя это все. Сам он водил хонду, и как-то в жопе не свербило - фиником с водителем чаще пользовались юрист и главный инженер. На севере Витю заселяли в самую приличную гостиницу города. Приличность это зависела от случая к случаю, но в одном месте селили любого из сотрудников, приезжающих туда в командировку. Отсутствие тапочек, зубной щетки и отельного ресторана даже как-то после первого раза не удивляли, “Додошка” и “Монетка” были в пяти минутах ходьбы, и отличались удивительной стабильностью независимо от места их расположения. А еще потому, что зубная щетка и ужин всегда ждали Витю в другом месте. На стройке Витя орал. Для профилактики, в каком-то смысле, но и потому что сотрудники вдалеке от начальства неизбежно расслаблялись и творили хуйню. Все эти созвоны два раза в неделю и фотоотчеты не мешали каждому отдельному начальнику стройки строить из себя царька, забивая на процедуры и принимая сомнительные решения. Стройконтроль проебывался, подрядчики сваливали с авансами, поставщики присылали некачественные стройматериалы, проектировщики случайно сдвигали целые окна с оси, рабочие бухали и устраивали пожары, пилили рассчитанные плиты, начальники же брали взятки. Витя к концу первого дня стабильно срывал голос, хоть и каждый раз обещал себе не реагировать так остро, но все равно разгонялся, кричал, ругался, кидался касками и угрожал увольнением. После обеда Витя скорее хрипел, чтобы ночью тупо поскуливать и задыхаться, лежа под чужим крупным телом. С объекта Витю забирал Аслан и, вместо гостиницы, вез к себе домой. И там Витя больше не думал ни о симпатичных бортпроводниках, ни об испорченной строительной вате, ни о съехавших с точек на несколько метров ростверках, ни о кранах, которые ударили плитой по стене. Если бы Витя не застраивал север, он бы поехал за Асланом, как жена декабриста. Он бы варил варенье из морошки, готовил оленину и изводился бы от скуки, болея от холодных ветров зимой и засилья мошкары летом. Но у Вити был бизнес, а у Аслана был север, и у них вместе была какая-то сомнительная хуйня. - Сразу в душ? - улыбался Аслан, наблюдая за разувающимся Витей. - Да… заебался. - Ну все-все, иди погрейся. И теплая рука ложилась на щеку, и сухие губы встречались в горячем поцелуе. На улице было холодно и ветрено, и в ушах больно звенело, как будто на грани отита. Но Витя прижимался ближе к чужому телу, пахнущему потом и изморосью и засовывал язык глубже, задыхаясь. Ему хотелось, чтобы его везде потрогали, но Аслан всегда в начале был немного отстраненным. Как будто кожа у него была холодная не только из-за погоды. Но Витя знал куда смотреть, чтобы утвердиться, что его ждали: на тапочки, на личное полотенце, нагретое трубой, на зубную щётку выставленную в стаканчик, на освобожденный крючок для куртки, на еду, приготовленную с учетом его вкусов. И страшное внутреннее чувство брошенности отступало. У себя в городе Вите было хорошо и понятно - муторно и рутинно. Раздражение там накапливалось тяжелыми каплями изо дня в день, но не так, что хотелось удавиться, просто раз в полгода резко захлестывало желание все бросить. Витя тогда ехал на море, нажирался там в баре, обгорал до красного рака и каждый раз понимал, что не то. Что все на свете было не то. В ванной Витя шлепал влажными ногами по кафелю, передвигаясь от раковины с щеткой, бритвой, мылом до тугих струй воды. Он не торопился, ему нужно было выдохнуть. Он только недавно был на грани взрыва и нужно было буквально еще пару минут. И, стыдно признаться, но перед Асланом хотелось быть хорошеньким. Гладкая жопа, конечно, не получится, но заново выбритые щеки - это было под силу. Витя вышел из душа в местных по-дурацки красных спортивках и футболке с лого организации. Волосы оставались мокрые, но нагревшееся за день пересушенное полотенце это скрывало. - Оттаял? - Как блятский Кай, честное слово. Аслан покачал головой и в этот раз уже поцеловал по-настоящему: притягивая за шею и проверяя тело. Широкие ладони, обветренные губы, грубые движения. Аслан пополнел - всегда так делает, набирает жировую подушку, как медведь, чтобы к весне сбросить. У него это происходит как-то само, естественным циклом. Вите одинаково нравится, но зимой трахаться чуть менее удобно. Аслану от этого смешно: он чаще ставит перед собой на колени - так живот не мешает. Пока один, Витя курит на балконе. Ему наконец спокойно. Внутренне жужжание наконец заткнулось. Свет светофора отражался в сугробе, слепя уставшие глаза. Витю это всегда немного волновало - то, какие низкие были дома, какие высокие были сугробы, как много было подсветки и как мало прохожих. Как будто это было неправильно, непривычно, дико. Как будто здесь жили какие-то инопланетяне, а не настоящие люди. Вите было холодно, но он терпел. Превозмогал. Витя - герой греческого мифа, сопротивляющийся божественной воле. Витя жертвовал собой ради ощущения чужих рук, которые обожгут его, ради контраста, ради поэтично пошлого чувства особой близости. Задумываться о причинах мазохизма - нельзя. Здесь, в квартире Аслана, думать было противозаконно, греховно, упаднически. Витя знал, что если он начнет задавать вопросы, он изъест себя тревогой и неуверенностью. Витя только внешне ухоженный и собранный мальчик, внутри он кусок вибрирующего красного мяса, состоящего из неуверенности и комплексов. Комплексы не прощают романтичной недосказанности, которая у них была с Асланом, где отношения - это полувзгляды, нагретые полотенца и грязные слова, нашептываемые на ухо. Тревога требовала слов, поступков, социального договора: “нуклеарная семья”, чего-то такого, у чего было подтверждение, и желательно документарное. Балконная дверь за спиной скрипнула, но Витя не обернулся. Порожек скрипнул под чужим весом, и вытянувшиеся волосатые, все еще влажные ноги показались в периферическом поле зрения. Тупое ожидание. Отрицание. Витя притворялся, будто не знал, что его ждут. Что нагретым в душе влажным ногам тоже холодно, но они не страдают потребностью в драматичных сценах. Нутру требовалось подтверждение, пусть это будет как собака у “Пятерочки”, что ждет хозяина. Пусть прохожих разъедает жалость. Пусть будет хоть что-нибудь. Замерзшие руки вытащили еще две сигареты - одну куда-то за спину, на откуп неизвестному естеству, которое нельзя называть, вторую в рот, размокать от слюны в процессе жалких попыток выдавить из зажигалки искру. “Иди сюда”, - и Витя зажмуривается от притяжения чужих слов, ведомый на глубокий голос и запах загоревшихся спичек. “Чапман” приторный на губах. Чужие глаза блестят отражая два оранжевых блика. Молчание, запертое на двух квадратных метрах, удушливо возбуждает. Теперь можно было смотреть, разглядывать чужое лицо и холодную дрожь, что шла по телу. Сигарета догорала в руке, согревая пальцы. Витя сделал первый шаг. Движения резкие и неуклюжие, пальцы обжигающие кожу, мягкая кровать. От поцелуев горела кожа. Витя раздвигал ноги, притягивая Аслана к себе и тот отвечал, прижимаясь полностью, накрывая весом, мешая дышать. Мутная пелена ощущений - зажмуренные глаза и прикосновения: к соскам, животу, члену. Витя перевернулся и прогнулся в спине, открывая себя всего, поскуливая, как сучка во время течки. “Хочешь? Хочешь, чтобы я тебе вставил?”, - шлепок приходится на ягодицы и Витя вздрагивает, отревзляясь на секунду - ровно настолько, чтобы почувствовать влажную от слюны подушку под щекой и палец, прикасающийся к анусу. Но мыслей после этого нет - только рефлекторное движение назад - хочется насадиться, наполниться, слиться. Аслан смеется сзади и засовывает два пальца, влажных от смазки, разводит их, как ножницы, и целует затылок, шепчет, что сейчас все будет, что у Вити в голове только ебля, что орал он целый день из-за того, что в жопе у него ничего не было. Вите немного больно от натяжения, от того, что отвык. Возможно, Аслан прав - его редко ебут, как положено, вот он и мучается из-за своих глупых отговорок, срывается на остальных. Потому что прямо сейчас ему хорошо, и он не думает, не спрашивает, не сомневается. Он покачивается взад-вперед, скулит, и этого достаточно. Утром наступает отрезвление. Полупустая комната, темнота за окном и чужая рука на животе. Ночь - это отрицаемое безумие, неизменно заканчивающиеся стыдом. В душе просыпаются сомнения, на улице по дороге в гостиницу - ненависть. На планерке Витя хрипит сорванным голосом. Ему душно, а голова раскалывается, и приходится задавать неудобные вопросы. Люди отводят глаза и молчат, пока не обращаешься к ним по имени. Ответы полупустые и нервные. Был ли в этом смысл? В гонке за деньгами, бизнесе, стройках? Был бы Витя счастливее, если бы у него ничего этого не было? Если бы он ходил на йогу и к психологу? Витя думал об этом, как всегда, мечась от согласуемых договоров, кофе из маленьких пакетиков с сахаром и сухими сливками к слишком частым перекурам и звонкам, где матерились и угрожали друг другу. К обеду утренний стыд сошел на нет, и теперь его топило разрастающейся апатией. Возможно он не ценил ничего из окружающего, потому что не ценил сам себя - с таким отношением все превращалось в бессмысленную возню в грязи, где жизнь концентрировалась в пробежках по вестибюлю до курилки и обратно. *Аслан Асланов - Начальник участка Город Н 13:45 “Приходи позже - задержусь на участке” *Виктор Эдмарк Гендир 13:47 “Пытаетесь все исправить?” 13:52 “Проектировщики уже рассказали. Что это за пиздец?” (приложение: 3 фото) *Аслан Асланов - Начальник участка Город Н 14:02 “Так было удобнее - пусть внесут изменения в проект”. *Виктор Эдмарк Гендир 14:03 “Исправляйте, блять. Заебали со своими изменениями - проект не подтираться делается, он согласован”. Дышать было трудно от глухой боли в груди - резкие вздохи, частое сердцебиение. Витя закрыл глаза, пытаясь справиться с ощущениями. Возможно, в крови было слишком много кофеина. Финик с водителем несся на встречу в администрации города. Витя сидел на заднем сидении и пытался не выдать, что его накрывало. Он не понимал от чего конкретно, но, наверное, от всего сразу - пейзаж, холод, годовщина смерти отца. Он тоже умер от инфаркта в середине рабочего дня в командировке. Витя шел по стопам - это уже не плагиат и дурные привычки, а династическое наследие. Витя не хотел быть кем-то другим, пока рос. У него не было мечты стать художником или актером или какой-то похожей хуйни, так что и травматичное разочарование молодости тоже отсутствовало. У Вити был, собственно, только один недостаток, достойный звания семейного позора. Витя не женился и не настрогал парочку детишек, чтобы бросать их ради работы и карьерной самореализации. И это был очевидный грех. Не как у людей. Может, Витя и человеком-то не был. Функция. Социальная роль. Чувство неутолимого голода, желающее одобрения и похвалы. Чтобы мамины подружки качали головой, скрывая лица за бокалами: “Хороший парень, успешный, но так и не женился”. *Виктор Эдмарк Гендир 17:27 “К 10 нормально?” *Аслан Асланов - Начальник участка Город Н 17:34 “Да” Витя замерз. Он раскачивался у подъезда, закапывая самого себя в снег и смотрел в никуда. Руки дрожали, пальцы не сгибались, и держался он на чистой упертости и воспоминаниях об энергетике. Если быть честным, Витя не мог о себе заботиться. В бытовом, обыденном смысле. Физиологические недостатки и биологические потребности - раздражающий шум на фоне. Потребности есть, спать и испражняться были досадливыми напоминаниями о человечности. Если бы от них можно было отказаться - Витя бы это сделал. Но не для какой-то цели, на которую никогда не хватало времени, пустыми фантазиями он не страдал. Просто иногда особенно четко хотелось не существовать, не думать, раствориться в пространстве, как бесполезный хаос, воссоединиться со звездами. Когда Витя ехал на север в первый раз он воображал себе северные сияния и бесконечность звездного неба, но романтические фантазии быстро исчезли. Небо было такое же черное, как и в городе. Подсветка фасадов и вывесок пунктов выдачи заглушали любой намек на космос. Большая медведица, как универсальный российский опыт - единственная стабильность вселенной, видная даже, если в лицо светит рекламный проектор табачного магазина. Витя не думал, он смотрел на крупные снежные хлопья, падающие вокруг него и представлял себя деревом в фэнтезийном романе, мимо которого проходили герои выполнять свою великую миссию. Он не двигался, дышал через раз, и единственное подтверждение его неслияния - половина пачки “Чапмана” в ближайшей мусорке. Из транса Витю вырвали погасившиеся фары “Чери Тигго”. - Ты, блять, как всегда, - проворчал Аслан стряхивая снег с чужих плечей и открывая дверь в подъезд. - Задумался, - растерянно ответил Витя, заходя следом. Внутри было жарко из-за контраста с улицей, кожа горела, вновь обретая чувствительность: бедра и ладони начало колоть от притока крови. Под одеждой как-то резко начал собираться пот, промакивая рубашку и воротник. Это было пробуждение, пришедшее в конце дня. Витя захихикал и засунул ладони под чужую куртку, прижимая их к пояснице, телу - горячему почти до ожогов. Аслан дернулся и отпрыгнул: “Не балуй, Вить. На людях”. Вокруг объективно никого не было - они поднимались по лестнице между этажами, но стыд среагировал раньше логики, задавив игривость. - Покрыли сваи БАМом? - когда Витя не знал что говорить, он всегда говорил о работе. - Да, но потеряли время из-за этого. Придешь завтра и будешь говниться. - Буду, но не из-за этого. Юристы уже отправили претензию, со снабжением договорятся о чем-нибудь. А то, что у тебя спиздили арматуру из стяжки пола - про это не хочешь рассказать? - Да чего ты придумываешь, - Аслан открыл дверь в квартиру, пропуская вперед. - Просто перелили немного. - В проекте нет пенопласта, а вы положили и арматуру спиздили - естественно у вас высота, блять, неправильная. Нет, ну что за херня, серьезно? Два раза за день! - Тчш-ш-ш, - как только дверь закрылась, Аслан взял Витю за подбородок, заставляя замолчать и посмотреть себе в глаза. - Мы договаривались о работе здесь не говорить. Витя проглотил возмущение. Для работы было завтра. Там он, конечно, разойдется: будет тыкать пальцем в нарушения, распинывать ботинком мусор, кидаться касками в людей. Сейчас были только темная прихожая, поцелуй Аслана и ощущения. Витя был прижат к стене: задыхался, цеплялся пальцами за куртку, топил уличный снег собственным теплом. Закрытые глаза и близость плавили мозг переизбытком контакта. Ширинка расстегнулась почти что сама, пах терся о бедро Аслана, а чужие руки сжимали ягодицы. Уверенные движения развернули Витю к стене, утыкая носом в обои - он растерялся, потерянно ища продолжения приятных чувств, но вместо этого пришли отрезвляющие сырой запах старого ремонта и движение воздуха по оголенным ногам. Ладонь уверенно легла на поясницу, вынуждая чуть прогнуться. - Аслан, Аслан, погоди, что ты делаешь? - Собираюсь вставить тебе по слюне, - слова, перемешанные с выдыхаемым углекислым газом подняли волосы на затылке, переходя в короткие поцелуи на шее. - Не нужно, - Витя потянулся назад, нащупал чужую руку, чтобы прижать к собственным губам, - больно. Аслан отодвинулся, не полностью, не отстранился, просто чтобы суметь рассмотреть лицо - Витя был раскрасневшийся, растрепанный и ужасно хорошенький. В такие моменты ему можно было простить обычную сучность. - Прям больно? - Угум, - Витя зажмурился, очевидно перебаривая гордость и остальную хтонь, что творилась у него в голове. - На такое обязательно нужно посмотреть. Аслан раздел их обоих, бросая одежду на пол и перешагивая груду ткани. Витя следил за ним прикрытыми глазами - за отблесками глухого света на коже, переливающимися мышцами, волосами на руках и груди, за напряженным членом, прикрытым трусами. Включенный в ванной свет ослепил. Витю завели под воду, не доверяя остаться одному, поставили в ванную, заставили снова прогнуться. Аслан стоял сзади, раздвигал ягодицы и внимательно рассматривал обнаружившуюся картину. “Мда… стой так,” - и Витя стоял - у него выбора не было, кроме как оставаться раскоряченным и начинающим замерзать. Аслан вернулся через несколько минут шебуршаний на кухне, хлопнувших ящичков и протяжных “так-так-так”. Витя не оборачивался - только слушал, как открывается баночка, чувствовал руку отодвигающую ягодицу, прикосновение пальцев с мазью к раздраженной коже. - Маленький хуй у твоего городского любовника, Витечка. Растягивать тебя сегодня и растягивать, чтобы жопа не лопнула, - Аслан рассмеялся и укусил, продолжая мазать уже изнутри. - Или редко ебут? - Не ебут. - Вите было стыдно от всего: позы, прикосновений, слов, которые он сам произнес. Он краснел и хватался пальцами за пластиковую полочку, пытаясь найти равновесие. - Сам строишь из себя большого мальчика? - Нет там у меня никого. Аслан замер, как будто в середине незаконченного движения - не ожидал. Витя не знает зачем он признался. На севере у него не было никаких договоренностей, хранение эфемерной верности не являлось обязательным. Аслан этого и не ждал - в его голове Витя только и делает, что раздвигает ноги и ему засовывают кулаки в прямую кишку. Ну или Витя боялся, что о нем так думают. - А у тебя… есть кто-нибудь? - Женщина, - Аслан громко поперхнулся, - приезжает сюда на вахту. Мы иногда трахаемся, но не часто. Ничего серьезного, просто иногда хочется. - Блять. Витя выпрямился и оттолкнул руку, развернулся, осмотрел комнату, заставил себя посмотреть на Аслана - тот сидел на корточках у бортика и вид у него был по-дурацки несчастный. - Нахуя вот ты это спросил? - Витя вылез из ванной и прошел в комнату, чтобы найти сигареты. - Витя-а, ты сам спросил. Не пизди и не устраивай истерику, пожалуйста. - Истерику?! Зачем я вообще с тобой связался, я не понимаю. Каждый раз, блять, жалею. - Ты вот это сейчас серьезно сказал? Или как всегда - пизданул и не подумал. - Иди нахуй. - Витя, - Аслан оказался рядом и схватил за подбородок, - в глаза мне смотри. Скажи честно, ты жалеешь? Витя долго смотрел на чужое лицо, на морщинки, темную кожу, обветренные щеки, седую щетину, карие глаза с длинными ресницами. В этом было страшно признаться, даже самому себе, но Витя, наверное, любил Аслана. Ну то есть, с ним было хорошо и спокойно, а без него - уныло и просто отвратительно. Это же что-то вроде любви, правильно? Как с мамой в детском лагере: сидишь, плачешь в подушку, просишь, чтобы она тебя забрала, а она не слышит - она вообще в другом городе, рада, наверное, что от тебя избавилась. Ты знаешь, но все равно хочешь ее обнять. У Вити все и всегда получалось как-то именно так - через жопу. Нужно всегда себя немножко ненавидеть: свою внешность, ориентацию, предпочтения. Счастье, как его описывают - это что-то ненастоящее, как Зубная фея или Дед Мороз. Ты сначала веришь, ждешь подарки под ёлкой, а потом осознаешь, что тебя обманули. Других людей можно только принимать такими, какие они есть - уезжающими в командировки, критикующими за медали, читающими дневники, трахающими каких-то женщин, потому что иногда просто хочется. Витя взял в руки пальцы, крепко держащие его подбородок и те расслабились, давая место прижаться к ладони щекой, стирая влагу скопившуюся в уголках глаз. - Иногда. Немного. Я не знаю. - Мне даже нечего тебе ответить на это. - Аслан тяжело выдохнул, поцеловал Витю в лоб и отошел. - Иди покури, а я пойду попью чай - мне нужно пять минут в тишине, без всего вот этого. И ушел. Витя по инерции надел на себя куртку, вышел на балкон, сел на табуретку, выкурил две сигареты и уткнулся лицом в ладони. Зачем? Зачем Витя расспрашивал? Ну вот нужно ему было разводить всю эту хуйню? Для чего он вообще признался, что у него никого нет? Чтобы что? Чтобы Аслан ему признался, что Витя у него тоже такой особенный-единственный? С ними-то все было ясно: Аслан всегда говорит всякие пошлости-гадости, а у Вити на это член стоит. И отвечать на это нужно так же: “Да-да, у всех остальных зубочистки, только у тебя не хер, а буровая установка”. А теперь-то что? Они друг другу ничего не обещали! То, что у Вити башка течет - это только его проблемы. Его и так тут развлекают по первому требованию, а он еще и с претензиями. Все испортил. Молодец, блять. Как всегда. Вообще не можешь нормально. Дали бы тебе, чего хотелось и ушел бы. Пострадаешь - к вечеру отойдешь и опять вернешься. А если Аслан сейчас выгонит, то Витя не уйдет, останется стоять у подъезда всю ночь и сдохнет там от переохлаждения - станет частью пейзажа под каким-нибудь сугробом и до весны его не найдут даже. Единственный, кто грустить станет - это мать, и то не по Вите самому, а потому, что внуков он ей так и не дал. Бесполезный в общем, и жизнь у него жалкая, и нет никого. И женщина это непонятная. Ей наверное тоже зубную щетку достают и полотенца греют. С ней-то проще. Может, она тоже истеричка неадекватная, так хоть не пидор какой-то, который еще и на работе достает. О ней даже рассказать можно. Витя же - это грязный секретик, с которым в машину одну не сядешь, каждый шаг с перебежками и оглядкой - не дай бог кто увидит что-то. Вите хотелось встать и пойти перерыть всю ванную, пытаясь найти доказательства всего самого страшного. Что он и Женщина - они на равных. Что Аслан просто такой славный парень, которому не впадлу немного позаботиться о людях, в которых он хуй засовывает. - Возвращайся уже, а то жопу отморозишь. Аслан возвышался в дверном проеме, отбрасывая четкую тень от основной люстры. Он несколько секунд смотрел Вите в глаза перед тем, как молча развернуться, вернуться в комнату и лечь в кровать под одеяло. - Мне уйти? - Ложись - поздно уже. Витя разделся, выключил свет и лег рядом, растерявшийся из-за отвернувшейся спины и отдаления. Витя привык к рукам, которые его обнимают, чужому сердцебиению, запахам пота и дурацкого геля для душа. Он смотрел на эту темную гору чужого тела: неприступную и отстраненную. - Я не хотел все испортить. - Я знаю, но не хочу сейчас с тобой разговаривать. - А потом мы поговорим? Я не хочу ссориться. - Ты уже все сказал, нет? Помолчи теперь, а то мы подеремся. Витя заткнулся и долго лежал, боясь закрыть глаза, будто тогда все совсем развалится и исчезнет. Когда Аслан задышал глубже и спокойнее, Витя вытянул руку и вцепился в чужую футболку. Может, хоть так он не пропадет? Утро встретило разрывающимся телефоном: - Виктор Давидович, я подъехал к отелю, вы выходите? - Блять, слушай, я проспал. Подожди часик - я подойду. Можешь пока поесть за мой счет. В квартире уже было пусто. Обычно Аслан будил, поил кофе и кормил завтраком, но сегодня Витя этого не заслужил и оказался к этому не готов. Он стоял посреди кухни абсолютно потерянный и неуверенный в возможности прикасаться к чужим вещам. Оглядевшись и не решившись трогать чужое, он выкурил три сигареты подряд и ушел, захлопнув за собой щелкнувшую дверь. Ненависть к себе пожирала с какой-то новой силой: вместо удушливого горячего стыда, Витю мучило черное отвращение. Аслан был единственным, кто его терпел. Мысль о взаимной любви - непозволительна. Витю не любят, он сам себя еле переваривает. Родителям он никогда особо не нравился, что говорить уж об остальных. А Аслан вот, терпит, почти что принимает Витю таким какой есть: дурацкий и неуравновешенный, придирающийся и истерящий. Ну вот и пусть он ебет эту женщину, правда. Можно и пережить же. Мать вон целую вторую семью у отца приняла, а Витя что? Сам тоже, как будто ни с кем, кроме Аслана и не трахался. Приедет к нему, поунижается, если его в квартиру пустят, и будет все как прежде, наверняка. Главное мозги ему больше по такой ерунде не ебать. На последней мысли Витя только и пришел в себя, стоя посреди стройки, разглядывая какую-то дурацкую коммуникацию. - Я почти уверен, что провода здесь должны были быть утоплены в стены. - Виктор Давидович, нет, конечно. Если б должны были - их бы не клали поверху. Да и какая разница - так же проще. - Нет, я теперь еще больше уверен в этом, - Витя достал телефон и набрал начальницу отдела капитального строительства, которая присоединила ответственного менеджера. - Мы же строим по проекту, блять, договоры по нему заключаем, нет? - Конечно, Виктор Давидович. - И в договоре у нас штроба есть? - Есть, - ответил менеджер. - Ты мне еще скажи, что мы закрыли на полную сумму. - Закрыли. - Так хер ли вы закрыли, если подрядчик не штробил?! - теперь Витя снова кричал. - Так в договоре же есть, а начальник участка подтвердил объемы.. - Ну ладно этот долбоеб слепой - подписал хуйню, что ему подсунули, - начальник участка на этом моменте сделал шаг назад, - но вы-то, еб вашу мать? Производственно-технический отдел? Вы тоже в глаза долбитесь?! - в ответ было лишь молчание. - Я надеюсь, вы хоть за это взятку взяли? - Как можно, Виктор Давидович? - По доброте душевной им деньги подарили? Сколько там, миллиона полтора? - Почти. - Почти, блять. Не знаю даже, больше ли меня это в вас разочаровывает или нет. Я у всех вас премию, нахуй, урежу, будете отрабатывать! Естественно, к Аслану на стройку в этот день Витя не поехал - докапывался до всего уже на одном объекте, благо было где развернуться. А после созвона с главным инженером, точно такого же, полного матов и криков, Витя вернулся в гостиницу и очень тупо нажрался водки. Злость бурлила внутри, выкручивала мозги, зудела, уверяя, что на Витю работали сплошные идиоты. Доведут его и правда сдохнет где-нибудь от инфаркта, инсульта и что еще там бывает, когда тебя подобные придурки окружают? Витя наливал рюмку за рюмкой, закусывал черным хлебом с салом и смотрел программу про садоводов, пытаясь успокоится. Когда-то он справлялся самостоятельно, и, кажется, у него получалось. Но Витя был моложе и прошлое смазалось в темный алкогольный угар постоянной тревоги и неподъемной ответственности. Как будто у Вити был провал в памяти: вот он сидит на лекции первого курса университета, записывает умные слова про железные конструкции, потом непонятная мутная хтонь и сознание пробуждается уже от резкой боли в прокушенной губе и невозможности дышать из-за чужих крепких пальцев на горле. Аслан тогда делился кислородом щипками, шлепками, слизыванием слез, а Витя открывал рот, как рыбка, и задыхался в секунды, когда не чувствовал чужое тело. У них в первый раз так и вышло: напились, разругались, но вместо удара кулаком в скулу, столкнулись зубами, языками, срывая все напряжение вместе с одеждой. У Вити как будто мозг заработал впервые за множество лет: снизошло озарение, просветление, вознесение. Аслан - это горящий куст на дороге, Нирвана, катарсис, нарушающий физические законы порядок, пришедший на смену абсолютной энтропии. И без него было хреново. Говорят, когда бросаешь курить, то нельзя допускать иных стрессоров хотя бы пару недель. Тебя и так будет крутить в разные стороны, выворачивать аддиктивные мозги, шарашить по нервной системе. Витя знал, что он зависим от Аслана в самом тупом, эдвардакалленовском, смысле. И без обычного надежного метода успокоения Витя не справится, снова скатиться в запой и вся его жизнь превратится в бесцветное тягучее говно. И это было эгоистично. И стыдно. Такое нельзя вешать на другого человека, пользоваться им, как вещью. Витя допил водку. Как будто уже пора было срываться и оправдываться, что он конечно мог бы и справится, но время неподходящее, да и не то, чтобы хотелось, как-нибудь в следующий раз, чтобы потом не жалеть, живу в первый раз и все остальное, что только можно придумать. Он одевается, выходит на улицу, интуитивно движется в сторону знакомого дома, не смотря по сторонам на перекрестках. Вите некомфортно и страшно. Он долго курит, разглядывая окна, не решаясь зайти в подъезд, но рукам уже больно от обжигающего холода, и выбора не остается - он открывает подъездную дверь, поднимается на этаж, стучит в дверь. Если Аслан не откроет, то он уйдет. Нажрется, конечно, в ноль, разрыдается над унитазом, проебет завтрашний день, уедет зализывать раны и страдать, он будет работать сутками и запретит себе думать. А что будет потом он не знает, что-нибудь из дурацких подкастов о том, что нельзя зацикливаться на отношениях и нужно быть самодостаточным, и важно учиться любить себя. У Вити нихуя не получится, но он попробует. Но дверь открылась, и Аслан стоял, окутываемый ореолом света от потолочной лампы в прихожей, и лицо у него было непонятное, как у будды: что-то про смирение, страдание, принятие. И он пропустил Витю внутрь, ничего не сказав, просто отходя от двери, не отрывая взгляда, ожидая чего-то, в чем Витя сам был не уверен. - Я хотел поговорить… - Ммм. Аслан кивнул, и не стал проходить в комнату, огородил дозволенное пространство из коврика у порога и переполненной гардеробной для верхней одежды, в которой не было предусмотрительно освобожденного крючка. И не было привычных тапочек. И Витя это сразу заметил. Аслан не хотел его сегодня здесь видеть. Все аккуратно высвобожденное пространство под Витю, которое создавалось искусственно с заботой и ожиданием, оказалось заполнено, стерто, поглощено бытовым безразличием. Может быть даже не нарочно, а так, не задумываясь из-за удобства. - Прости меня, я вчера повел себя как придурок. - Неужели? - Я правда не хотел все испортить. Я был эгоистичным идиотом, который приревновал, хотя и не имел на это право. - Витя, я разозлился не из-за того, что ты ревновал. Ты сказал, что жалеешь. Если это правда то, что ты чувствуешь, то давай не будем мучать друг друга? - Ты меня не мучаешь. - Я теперь совсем не понимаю чего ты от меня хочешь. - А ты… жалеешь, что связался со мной? - Нет. - Я тебя мучаю? Аслан тяжело вздохнул, развернулся и прошел на кухню ставить чайник, дозволяя Вите раздеться и пойти за ним. Неловкие движения при снятии куртки и попытки найти крючок, на который ее можно повесить, торопливое разувание, наступая на пятки, Вите нужно было услышать ответ, оказаться рядом, смотреть в глаза. Потому что самому страдать - это обычно и нормально, но заставлять страдать Аслана было отвратительно. Витя не был настолько особенным. На столе уже стояло две кружки с чайными пакетиками внутри. В одной из них был зеленый, который Аслан не пил. - Ты припизднутый, - Аслан сказал это спокойно, без обвинения. - Меня это не очень напрягает. Я имею ввиду, с тобой как на пороховой бочке иногда, но и секс из-за этого веселый. Ты ведешь себя как избалованная истеричка, но и сосешь, как побесишься, с огоньком. И мне скорее нравится, что я сначала ношусь с тобой, успокаиваю, в жопу дую, а потом деру и у тебя сопли по подушке. - Но? - Витя покраснел, ему было неловко, что сам он не замечал за собой этой последовательности. - Блять, но когда ты сказал, что жалеешь, мне по-настоящему захотелось тебя ударить и на улицу выгнать, чтобы не видеть никогда. Это все как будто обесценило, понимаешь? Словно все вот это было только мне нужно, а ты так, развлекался. - Я… - Витя вцепился руками в собственную чашку и начал жадно пить, обжигая язык, небо, горло - ему нужно было немного времени, чтобы решиться, переступить внутренний запрет, сказать честно и вслух. - Я очень стыжусь себя. - Он облизнул губы, готовясь говорить дальше, задерживая дыхание, зажмуривая глаза. - Ну, того, что я вот такой какой-то хуевый, неправильный, и того, что мне хорошо и спокойно, когда я с тобой, и не могу сам. Когда ты вчера сказал, что у тебя есть Женщина, мне стало так мерзко от самого себя, я разозлился, поняв, что ты вообще это ощущаешь по-другому. И я правда все обесценил. Вроде, нельзя позволить тебе думать, что для меня это важно, потому что страшно, если для тебя это не так. - Для меня это тоже важно. - Ох. И Витя начал плакать. Его как будто отпустило все внутреннее напряжение, неуверенность. Он произнес вслух то, что никогда себе не позволял, и его не высмеяли, и это оказалось слишком много. Витя готовился стоять на коленях и умолять, выпрашивать внимание, просить игнорировать вчерашнее, забыть все как плохой сон. Он не собирался вываливать здесь все свое нутро - уродливое, измученное, личное, и теперь был опустошен. И он совсем уж не был готов к тому, что Аслан подойдет к нему и обнимет, а не отвернется с отвращением, презирая за слабость, и позволит цепляться за одежду, будет гладить по голове. У Вити такого не случалось: от родителей он выучил, что это “не по-мужски”, а значит мерзко. Отец бы воспринял как личное оскорбление - не сын, а нюня, размазывающая сопли, а мать бы приняла это на свой счет - она воспитала непонятно что, и Витя делал это нарочно, чтобы опозорить ее, показать всем, что она не справилась. Но Аслан просто обнимал его и не говорил ничего, как будто он принимал это все. Эту сцену слабости, и ему не было противно. Но что делать дальше - не понятно. Витя не переедет на север, а Аслан не отправится помогать строить бизнес, и вместе у них останется вся та же сомнительная хуйня, где вместо чувств любви и романтики, уюта и комфорта есть только бесконечное ожидание и внутреннее напряжение, прерываемое взрывами окситоцина. И чем больше они будут об этом думать, тем сильнее будут осознавать, что им это не нужно. Вся эта трудная мутная хтонь, вместо отношений и преодоления социально одобряемых этапов - мазохистское удовольствие эмоциональных качелей. Но это будет потом. Сегодня Аслан вытирает слезы и целует солоноватые губы и забирается теплыми руками под футболку, сжимая чужое тело, а Витя тянется, прижимается, позволяет проникнуть, войти, поглотить. И никто из них не думает, потому что мыслить во время животных порывов, тантрического раскачивания, укусов и шлепков - невозможно. В тесном пространстве старого дивана вахтовой квартиры есть только Витя, Аслан и их неутоленное желание слиться. Витя вернулся в родной город с обычным успокоенным мозгом, который временно заткнулся и перестал накручивать все самые ужасные мысли. И Витя просыпается по утрам, заезжает в спортзал, приходит в офис к девяти. Он проводит утренние планерки, переговоры, выигрывает очередной тендер и жизнь его размеренна и рутинна на протяжении нескольких месяцев, пока на мобильный не приходит сообщение от Аслана и все то разумное и рациональное, что было у Вити в голове, оказывается абсолютно бесполезным. *Аслан Асланов - Начальник участка Город Н 12:17 “У меня отпуск в следующем месяце, собираюсь приехать на родину. Хочешь на рыбалку?”