He Hit Me and It Felt Like a Kiss

Дверь открылась без стука. Тихо, но с упрямой, уверенной дерзостью – будто она вошла к себе домой, а не в логово того, кого собиралась убить. Кан Но Ыль шагнула внутрь и медленно закрыла за собой дверь. Щелчок. Как приговор. Командующий Офицер сидел на барном стуле спиной к ней. Плечи расслаблены, спина прямая, левая рука на стойке, правая держит стакан с янтарной жидкостью. Он не поворачивался. Не дёрнулся. Только сказал: — Закрыла за собой? Или надеешься сбежать? Голос ровный, спокойный. Низкий и липкий, обволакивающий комнату. Она молчала. Просто стояла и смотрела на него. Она знала, что на лице у него чёрная маска с квадратом. На полу – рассыпанные игральные карты. За ним – полупустой бар. На диване в углу – аккуратно сложенная куртка, рядом –пистолет. Он его даже не спрятал. Именно это её разозлило. — Я пришла не говорить, – сказала она наконец, шагнув ближе. Каблуки её армейский чёрных ботинок глухо отбивали шаг по полу. – И не сбегать. — Ну, хоть что-то, – ответил он, не оборачиваясь. Поставил стакан на стойку. Она снова шагнула вперёд. Теперь он услышал, как щёлкнул предохранитель. Она была с оружием. Он всё ещё не поворачивался. – Ты пьёшь, чтобы казаться храбрым, перед тем, как тебя пристрелят? Или потому что знаешь, что я не отступлюсь? Он, наконец, развернулся. Медленно. Неспешно, как будто у него была вечность. Маска всё ещё была на лице. – Я пью, потому что с таким дерьмом, как ты, трезвым не общаются. Всё. Больше слов не требовалось. Она атаковала первой – не выстрелила, а бросилась на него всем телом, как дикая собака. Он упал вместе со стулом, но сразу же перевернулся, схватил её левой рукой за шею и ударил затылком об пол. Глухой звук. Грудь Но Ыль резко поднялась, воздух вырвался из лёгких. Но она уже ударила его кулаком под рёбра. Он зашипел, но не отпустил. Второй удар пришёлся коленом в пах. Он отшатнулся, на секунду сбив дыхание, и она села на него сверху, прижав его плечи коленями, руки сцеплены в замок. Он вывернулся резко, одним рывком — и в следующую секунду они катились по полу, как два животных, изрыгающих проклятия. – Тебя надо было утопить вместе с тем ебланом, которого ты спасла! – прошипел он, ударяя её кулаком в лицо. – Попробуй ещё раз – и я тебе глотку вырву, – процедила она, соскальзывая вбок, чтобы оттолкнуть его. – Что ты, блядь, о себе возомнила? – Я единственная здесь, у кого хоть капля совести осталась, в отличие от тебя. Он снова ударил – сильно, прицельно, в висок. Звук был влажным, коротким. Её голова ударилась об пол, и на пару секунд всё потемнело. Не отключилась. Просто затихло. Боль была, как белый фон.

He hit me and it felt like a kiss

– вырвалось где-то на грани сознания.

Смешно. Глупо. Это не поцелуй.

Это чистая, грязная ненависть.

Она снова ожила. Вывернулась. Кровь из разбитой губы капнула ему на рубашку. Он посмотрел – и в этом взгляде не было отвращения. Она заметила. Он встал. Пошатываясь. Рубашка перекошена. Она тоже поднялась. Дыхание тяжёлое. Всё тело ныло, но она улыбнулась – оскалилась по-звериному. – Это всё, на что ты способен? Психопат с бутылкой виски и отсутствием эрекции? Она делала всё, чтобы вывести его на большие эмоции. Чтобы почувствовать его злость. Он схватил её за волосы и врезал лицом в своё согнутое колено. Потом отшвырнул к дивану. Она упала, попыталась подняться. В голове гудело. Щека разбита. Он наступил на её руку, пытаясь разжать пальцы – она держала нож, который успела вовремя выхватить из кармана. Она не сдалась. Он навис над ней. Дышит ей в лицо. – Давай, – прошептала она. – Добей меня. Или, может, тебе нравится, когда женщина тебе сопротивляется? Он замер. Вся его фигура дрожала от сдерживаемого гнева. Или возбуждения. Никто не знал. Ни он, ни она. Он отошёл. Медленно. Повернулся к бару. Налил виски в стакан, руки тряслись. Выпил залпом. Повернулся к ней и швырнул его об стену рядом с её головой. Стекло разлетелось. Осколки порезали кожу её щёк. Она моргнула. – Тебе не кажется, что ты, сука, слишком уверена в себе? – сказал он тихо. Она встала. На её лице – кровь, грязь, пот. Волосы растрепаны, взгляд режет как лезвие. – Мне кажется, ты боишься, потому что я тебя вижу. Ты бы меня убил, но тебе нужно, чтобы я смотрела. Чтобы ненавидела. Потому что ты сам никто. Он ничего не ответил. Просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы стало ясно: она права.

Give me all of that ultraviolence

– звучало где-то в ней

как ритм её пульса.

Они снова подошли друг к другу. Чтобы снова ударить. Но в этот раз – медленнее. Глубже. С ощущением, что в этой адской ночи им суждено остаться.

Навсегда.

Удары, как и люди, бывают разными. Бывают шумные, чтобы впечатлить. Бывают точные, чтобы уничтожить. А бывают такие, какими бьют, чтобы чувствовать. Именно так она ударила его сейчас. Скорее не ударила, а врезалась плечом в грудь, согнула его пополам и с размаху повалила на пол. Их тела грохнулись на пол с сухим хрустом и глухим эхом. Он зашипел, хватая её за предплечье – ногти вонзились в кожу. Она попыталась вырваться, но он дернул её вниз, перекинул через себя, выбил из неё дыхание одним движением. Она ударилась спиной о край дивана, соскользнула, затылок царапнул пол. Её ладони сразу среагировали – сцепились с его шеей, надеясь задушить, пальцы вцепились в кожу, в гортань. Он хрипел, глаза были залиты яростью. Удар пришёлся по её почкам – сильный, сделанный почти вслепую. Она рванулась, но не отступила. Только стиснула зубы так, что челюсть хрустнула. Он откинул её коленом, но она, скользнув вбок, ударила кулаком ему в ухо, потом – в висок. Он завалился набок. Сейчас не было ни пистолета, ни ножа. Было только мясо, сухожилия, кости, мышцы и боль. Он поднялся на одно колено, резко подался вперёд – ударил локтем под дых. Она согнулась. Он схватил её за волосы и снова вбил её лицо в край стойки, оставив кровавый след на белом мраморе. Из её лба кровь стекала по переносице, заливала бровь, впитывалась в ворот формы.

He hurt me but it felt like true love

– Что за чушь?

Но строчка крутилась в голове,

как насмешка.

Как внутреннее признание,

от которого тошнило.

Она отползла назад, тяжело дыша. Он, шатаясь, пошёл за ней. Она ударила ногой в колено – оно хрустнуло, но он не упал. Только рванулся вперёд и врезал кулаком в её грудную клетку, потом в солнечное сплетение. Она согнулась. Он схватил её за подбородок, задрал вверх лицо. – Смотри на меня, сука. Она плюнула в его лицо, кровь и слюна размазались по щеке. Он не отвёл глаз. Даже не отступил. Он ударил её снова. По лицу. Слева. Снова. Справа. Потом она рассмеялась. Сухо. Как будто её уже не волновало – останется она жива или нет. Она нагло смотрела в его грубое лицо. Вены пульсируют на висках. Нижняя губа разбита. Глаза полны ненависти. С щёки всё ещё стекает её слюна. Она усмехнулась. Он рванулся – и они снова сцепились, как волки. Он прижал её к полу, обеими руками – с яростью, с силой, с отчаянием. Она изогнулась, ударила его головой в нос. Хруст. Он отшатнулся. Кровь. Он смеётся – реально, искренне, яростно, как сумасшедший. – Ты хочешь умереть? – закричал он. – Или хочешь, чтобы я тебя трахнул, как тварь? Она пнулa его со всей силы в живот, он отлетел, рухнул на бок. Дышит, как зверь. Она поднялась, шатаясь. Подходит к нему. Садится сверху. Рука тянется к бутылке на полу. Поднимает. Бьёт по его голове стеклянным донышком. Раз. Второй. Третий. Осколки режут пальцы. Виски брызжет на пол, смешиваясь с кровью. Он больше не сопротивляется. Просто смотрит снизу вверх, с лицом, в котором нет боли. Только злое, изнурённое удовлетворение. – Закончи, – шепчет он. – Давай. Она поднимает остаток бутылки. Останавливается. Дыхание сбивается. Всё тело болит. Бутылка дрожит в руке. Она не знает, почему не добивает. И это бесит её больше всего. Она отбрасывает стекло в сторону, падает на пол рядом с ним, спиной к дивану, вытягивает ноги. Голову откидывает назад. Закрывает глаза. Он тоже молчит. Просто лежит, и кровь у него течёт медленнее. Где-то снаружи – тишина. Ни криков. Ни выстрелов. Только они двое – грязные, изломанные, живые.

You're my cult leader...

– это звучит как плевок.

Как чья-то мерзкая шутка.

Как правда, которую ни один из них

не скажет вслух.

Тело Но Ыль казалось ватным. Каждое движение – как удар током, каждый вдох – как порез изнутри. Она чувствовала: щиколотка опухла, левое плечо явно сломано, губа разорвана до мяса. Кровь засохла на подбородке, как грязь. Рядом с ней – рваное дыхание офицера, тяжёлое, но с лёгким свистом. Он явно повредил рёбра. Или лёгкое. Между ними уже не просто воздух. А нечто мерзкое, плотное, почти физическое. Он лежал на боку, лицом к ней. Глаза открыты. Следы её зубов на его щеке. Следы его кулаков на её лице. Они обменялись не просто ударами, а самим собой. Самым тёмным, животным, что у них было. Они лежали около минибара. В осколках. В крови. В тишине. – Пиздец, – выдохнула Но Ыль. Не как жалоба. Как констатация. Как диагноз. Он коротко хохотнул. Потом закашлялся. Слишком резко. Кровь хлынула изо рта. Он вытер её запястьем, не меняя выражения лица. – Ты – не человек, – сказал он хрипло. –Ты пиявка. Ты вцепилась в эту систему, а потом сделала вид, что выше её. Она не посмотрела. Просто взяла осколок стекла, который оказался рядом с рукой, и с силой врезала им в пол. – А ты, значит, система? – бросила. – Ты думаешь, твоя форма и маска дают тебе право судить? Он привстал на локтях. – Я не судья. Я просто делаю, что надо. А ты... Он зарычал. Не из боли. Из отвращения. – Ты выбрала жалость. В игре, где люди продают друг друга за хлеб. Ты убила ради игрока. Убила охранника. Убила правило. Ради чего? Она посмотрела прямо на него. – Ради себя. — Вот. Вот, блядь. Вот и скажи это в лицо тем, кого мы подстрелили. "Ради себя". Может, им станет легче. – А ты сказал бы им что? Что у тебя просто "смена"? Они оба замолчали. Потому что знали: это тупик. Потому что в глубине оба были правы, и оба были гнилыми до корней.

Ultraviolence

– прозвучало в голове Но Ыль.

Это была не любовь.

Это было насилие.

Она поднялась. Медленно, цепляясь руками за стену, не опуская взгляд. Он не шевелился. Он доверял её усталости, или хотел, чтобы она напала снова. Может, ждал. – Я не уйду, – сказала она. Тихо. Он поднял глаза. Неспешно. В них ничего не дрогнуло. Ни угрозы. Ни облегчения. – Мне плевать. – Я знаю. Она подошла к барной стойке. Там был ещё один целый стакан. Плеснула в него остатки из бутылки. Выпила залпом. Рука дрожала. Виски не сжигал. Уже не было чувств. Только пустота и слабая вибрация под кожей, как послевкусие удара по кости. Он тоже поднялся. Наполовину. Сел. Глухо зарычал от боли, когда потянулся к сигаретам на тумбочке. Нашёл одну. Чиркнул зажигалкой. Выдохнул дым. – Ты думаешь, я ревную? – спросил он. Но Ыль не ответила. Повернулась. Медленно. Взгляд её был спокойным. Почти пустым. Он продолжил сам: – Потому что ты спасла этого щенка. 246-го. Как будто он чем-то лучше других. Я видел, как ты смотрела на него. Как будто... как будто ты надеялась, что он останется таким же невинным, каким он был раньше. Вы ведь уже виделись. Она подошла ближе. Уперлась кулаками в стол. Склонилась к нему. – Не он был невинным. Я была. На секунду. Один раз. Он выдохнул дым ей в лицо. Медленно. Спокойно. – А потом ты снова стала нами. Она не отступила. Не отвернулась. Только прошептала: – Нет. Я стала хуже. Они снова замолчали. Долго. Минуту. Больше. Он потянулся, взял второй стакан дрожащей рукой. Сука. Без алкоголя. Он поставил его на место. Усталость легла на его плечи, как бетонная плита. Она села обратно на пол. Рядом – его пистолет. Но никто не тянется. Ни к оружию. Ни к ответу. Ни к выходу.

I could have died right there

Cause he was right beside me

– теперь звучит, как констатация того,

что между ними – не удар и не поцелуй.

А что-то третье. И оно хуже их обоих.