mėlyna

      Лукас скучал по морю. И по Клайпеде. Он был там недавно, у мамы. Погулял по местам, которые любил когда-то, отдохнул. Но иногда хотелось плюнуть на все, купить билет на ближайший автобус — и уехать. Желательно, на месяц. Или больше. Целыми днями сидеть на пляже, смотреть, как морская пена белым кружевом замирает на песке. Как разливается бесконечная синева — под ногами и над головой. Слушать, как глухо бьются волны и как высоко кричат чайки.       Лукас периодически думал, что если бы мог вернуться в прошлое, то никогда бы не переехал в Вильнюс. Уговаривал бы сам себя остаться, чтобы продолжать приходить к морю. Доверять ему свои маленькие секреты.       Море его успокаивало. По-своему жалело, когда он приходил с болячками на коленках после неудачных падений в скейт-парке. Иногда — озлобленно накидывалось, мочило кроссовки. На Лукаса потом обязательно ругалась мама, но ему было плевать.       А сейчас под ногами было только тёмно-синее одеяло. Лукас покосился на измятую постель и не глядя перелистнул страницу книги — как бы ни старался, вникнуть в сюжет не мог. Читать он вообще не любил — еще с детства, — но хотелось себя чем-нибудь занять, чтобы отвлечься. Вот и взял то, что первым попалось под руку. Если бы там оказался не какой-то детектив, а барабанные палочки, то Лукас бы сейчас как умалишённый беспорядочно долбил ими по матрасу и подушке — и это намного лучше отобразило бы его состояние. Но палочек не было.       Наверное, глупо рассказывать Йокубасу, что он скучает по Клайпеде. Что он скажет? Предложит потом вдвоём съездить? Лукас не был уверен, что хочет так — хотя с Йокубасом ему было очень хорошо. С недавнего времени Лукас даже оставался у него на несколько дней, а не только на ночь. Он постепенно привыкал. Начинало казаться, что в совместной жизни нет ничего страшного — и оставалось надеяться, что скучная бытовуха не убьёт их отношения, если они всё-таки решат полноценно жить вместе. Поэтому говорить, что он хочет уехать куда-то без Йокубаса, было странно. И неправильно.       Лукас был уверен, что он обидится, даже если не подаст виду. Представлял, какими грустными глазами Йокубас будет смотреть на него, но говорить, что всё в порядке. Может, вообще захочет расстаться…       Лукас устало отложил книгу: сосредоточиться на чтении так и не получалось. И очень хотелось спать. Из-за тревоги, непонятно откуда взявшейся, он ворочался полночи, пока тёплые сильные руки не обняли покрепче. Он тогда схватился за них, как утопающий за спасательный круг.       Йокубас это понимал по-своему. С утра, пока заваривал им кофе, как бы невзначай спросил, что Лукас всё-таки надумал насчёт тура. Потом, когда уходил на репетицию к своей второй группе, посоветовал Лукасу не перенапрягаться и лучше лечь поспать: видел, что тёмные круги под глазами стали еще более явными.       Было стыдно. Поэтому он не возражал, не пытался объяснить, что дело-то вовсе не в туре по Европе и альбоме. Хотя и в них, наверное, тоже. Блять. Лукас обессиленно вздохнул.       Ему достался самый добрый и понимающий парень на свете, но опять что-то было не так. По этой же причине некоторые его треки могли “мариноваться” несколько лет, прежде чем выйти — а некоторые вообще оставались невыпущенными, несмотря на то, что остальным в группе они нравились: Лукас просто никогда не был доволен. Йокубас не раз это замечал — раньше, ещё когда были друзьями, просил Лукаса не быть к себе таким строгим. Не требовать от себя невозможного. Не мучаться.       Но в Вильнюсе Лукас чувствовал себя птицей, которой подрезали крылья.       Здесь и музыка придумывалась хуже — приходилось выжимать из себя все соки, чтобы сделать что-то дельное. Лукас был заперт — и в не самом любимом городе, и в собственном теле. Мысли не могли найти выход и лихорадочно бились в черепной коробке. На Лукаса и так всё давило, лишая возможности свободно дышать, а теперь, после Евровидения, стало только хуже: чересчур пристальное внимание совсем незнакомых людей напрягало и местами даже пугало.       Ему просто хотелось, наконец, отдохнуть от Вильнюса. И от всего остального. Но обижать Йокубаса, который столько всего для него делал и так сильно любил, тоже не хотелось…       Лукас закрыл глаза и откинул голову на подушку. Как будто услышал шелест волн, ощутил, как они медленно его накрывают и убаюкивают. Как море тянет его на самое дно, в своё сердце — и он был готов поддаться.

***

      Он всё-таки задремал — даже не заметил, что Йокубас вернулся. Только смутно слышал, как негромко хлопнула дверь и как зашуршали пакеты — видимо, зашёл по пути в магазин. Вставать Лукас не спешил и только подтянул одеяло поближе. По звуку шагов в коридоре попробовал определить, в каком тот настроении — старая привычка. Лукас тут же одёрнул себя. — Привет, — он очень постарался изобразить на лице подобие улыбки, но вышло, похоже, не очень. — Как репетиция? — Нормально, — пожал плечами Йокубас. — А ты как, Лукэй? Поспал?       Лукас пробурчал что-то, смутно похожее на “да”. Поспал — это, конечно, слишком громко сказано: отдохнувшим он себя всё равно не чувствовал. Наоборот, как будто утомился ещё сильнее.       Расфокусированным взглядом Лукас молча наблюдал, как Йокубас переодевался и складывал вещи — аккуратно, не так, как это привык делать он сам. После тревожных мыслей и такие отличия казались значительными. Словно могли стать очередным поводом для расставания. — …А вообще устал. Очень, — до этого Йокубас, похоже, говорил что-то еще. Он плюхнулся к Лукасу, придвинулся сразу близко-близко — даже сквозь футболку ощущалось его тепло — и чмокнул в висок.       Лукас устроил голову на чужом плече; Йокубас ласково взлохматил ему волосы на затылке. — Чего грустишь? — тихо спросил он. Его пальцы теперь нежно поглаживали Лукаса где-то за ухом.       Лукас в нерешительности пожевал губу. У него было два пути: первый — сделать вид, что всё нормально и его ничего не волнует; второй — решить всё здесь и сейчас. И, возможно, разругаться в пух и прах. Замечательно.       Может, просто сказать, что он хочет съездить к морю? Не уточнять, что без Йокубаса.       Но в голове уже рисовался худший сценарий и для этого варианта. Лукас мысленно взвыл: почему-то все неизбежно должно было привести к ссоре или — ещё хуже — к расставанию. Какой же пиздец.       Резко захотелось забрать свои вещи и уехать домой. Завалиться в незаправленную кровать, на которой он, кажется, оставил еще и ворох мятой одежды, и лежать лицом вниз, пока не кончится воздух. — Нормально всё, — выдохнул Лукас в итоге. Вышло неубедительно — Йокубас точно должен был понять, что ничего не нормально.       Он и так умел удивительно хорошо улавливать изменения в его настроении — даже самые незначительные. А сейчас Лукас сидел с постным лицом и упрямо отмалчивался. Очевиднее некуда.       Больше всего хотелось убежать, а потом делать вид, что ничего и не произошло. Это у него всегда хорошо получалось. — Лу-укэй, ну, — Йокубас мягко коснулся его лица, заставляя поднять голову. — Ты же знаешь, что мне можно рассказать.       Лукас неуверенно опустил глаза. Он знал, да. Но почему-то всё ещё — спустя почти полгода отношений — не мог в это поверить. Либо просто боялся. А чего боялся — и сам не знал.       Йокубас ведь правда был очень хорошим. Никогда не повышал на него голос, не осуждал за беспорядок, который Лукас устраивал. Даже первые шаги, прежде чем лёд между ними окончательно тронулся, предпринимал тоже Йокубас. Зимой, ещё до отбора, именно он уговорил Лукаса выпустить песню — хотя изначально этого в планах не было.       И в самую первую их встречу, на “Девилстоуне”, когда Лукас и знать не знал, что за странный парень набивается к нему в барабанщики, Йокубас показался ему очень приятным. Хоть Лукас тогда и старался не думать об этом: ситуация была всё равно какой-то дурацкой. Потом ещё был уверен, что это какой-то тупой подкат, но нет — когда с Эйвином у “Катарсис” пути всё-таки разошлись, Йокубас с радостью согласился быть на ударных. Как будто действительно ждал.       Видимо, привычно убежать бы не вышло. Значит, пора было перестать, да?       Лукас сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Поднял глаза на Йокубаса — тот терпеливо ждал, смотрел на него, по-доброму прищурившись. Не торопил. Лукас на секунду подумал, что будет очень грустно потерять это всё вот так — но тут же отмахнулся. — Я просто… — начал он и тут же замолчал. Слова в голову не шли. — Хочу в Клайпеду съездить. Ну, один, типа. К морю.       Сразу стало легче.       Йокубас рассмеялся — в уголках глаз залегли морщинки. — И чего ты говорить не хотел? — спросил он. — Не знаю, — Лукас нервно заломал пальцы. Страх окончательно утонул в чужой улыбке, но теперь его сменила неловкость. Лицо начинало гореть. — Боялся, что тебе не понравится, что я без тебя хочу. И что ты, типа, расстаться захочешь, не знаю… — Иди сюда лучше, — Йокубас доверительно расставил руки.       Лукас легко поддался объятиям — сам потянулся навстречу, обхватил чужие плечи. Позже сообразил, что, наверное, вцепился в Йокубаса слишком сильно. Пальцы пришлось разжать; Лукас очень старался дышать ровно и не думать ни о чём. Особенно — о плохом. Потому что оно так и не случилось. — Ты правда не обижаешься? — зачем-то спросил он. Как будто реакции Йокубаса было недостаточно, чтобы понять. Как будто не он сейчас неторопливо поглаживал спину Лукаса через тонкую футболку и смотрел нежно-нежно. — Нет, — просто и честно ответил Йокубас. — Не знаю, что ты уже успел там себе надумать, но всё правда хорошо. Я точно не обижаюсь и не злюсь.       Он почти уложил Лукаса на себя. Всё так же гладил его, стараясь успокоить. — Я знаю, что дурак. Прости, — пробормотал Лукас как-то обречённо. — Не дурак, — спокойно возразил Йокубас, — просто накручиваешь себя.       И прежде, чем Лукас успел что-то сказать в ответ, добавил: — Я понимаю, что от этого так просто не избавиться. И не осуждаю, Лукэй. Но хочу, чтобы ты помнил, что я всегда рядом. И что я люблю тебя.       Лукас слегка улыбнулся, боднув лбом чужое плечо. Ладонь Йокубаса, наконец, замерла где-то на его лопатке. Резко стало очень спокойно — то же самое Лукас чувствовал раньше, когда в штиль гулял по пляжу. Как будто все звуки пропали, и осталась только тишина — но не гнетущая, как до этого. В такой тишине мысли плыли особенно медленно. — Спасибо, — прошептал Лукас. Но тут же понял, что забыл самое важное, — Я тоже тебя люблю, Йокубэй.       Он осторожно огладил лицо Йокубаса ладонью, задержался на мочке ухе — шутливо потеребил сережку пальцем. На фоне синего одеяла она блеснула особенно ярко. Йокубас мягко перехватил его руку; прижал к губам, оставляя несколько поцелуев на фалангах. — А я пирожных купил, когда домой шёл, — очень довольно сообщил он. Лукас рассмеялся. — Всё потом, — он поёрзал, устраиваясь удобнее. — Хочу ещё так полежать.       Йокубас согласно угукнул и чмокнул его в светлую макушку.       Что ж, если Йокубас — это то немногое хорошее, что Вильнюс готов был ему дать, Лукас готов смириться. Строить машины времени больше не хотелось. Хотя он и понимал, что это всё временно — он в любом случае найдёт повод загнаться снова…       Но и от этого нужно отдыхать. А то голова взорвётся, как сказал ему однажды Йокубас. Поэтому можно наслаждаться моментом — прикрыть глаза и вслушиваться в чужое дыхание. Чувствовать, как мерно вздымается и опускается чужая грудь.       А по Клайпеде Лукас всё ещё скучал, конечно. И по морю — особенно. Может быть, однажды он созреет для того, чтобы съездить вдвоем.       И обязательно доверит морю новый, самый главный секрет: о том, какого прекрасного парня он нашёл.