In the Sun, I feel as one

Фаенон был поцелован солнцем. Где бы он ни появился, все вокруг будто озарялось ярким, нежным светом, а стоило ему улыбнуться — на душе становилось тепло. Чистый и глубокий смех ласково согревал даже самых хмурых взрослых, а горячие пальцы беззаветно трепали за щеки даже самых нелюдимых кремносских детишек. У Фаенона от слишком долгого нахождения на улице на кончике носа появлялось скопление очаровательных веснушек. Лучи мехагелиоса не были ни холодными, ни теплыми, но отчего-то все же оставляли свой рисунок на этом красивом лице. Он каждый раз хмурился забавно, крутился перед зеркалом в попытках их стереть, но у него никогда не получалось. От Фаенона всегда исходило собственное сияние, невооруженным глазом уловимое даже в не знающей темноты ночи Охеме. Он всегда без остатка отдавался любому делу, за которое брался, будь то тренировка с мечом или дружеский спор с торговцем антиквариата. Не было ни одного старика, про молодость которого бы он не знал, как и не было ни одного ребенка, которого он еще не покатал бы на своих плечах вдоль торговых шатров на рыночной площади. Мидей наблюдал за ним с высоты городских крыш, даже не замечая, как собственный взгляд цепляется за выделяющуюся среди многолюдной улицы макушку и движется следом, словно примагниченный. Мысли кровавыми тучами стлались где-то совсем далеко отсюда, но как только по совершенно непредопределенной случайности их глаза находили друг друга, он был готов к ответной ухмылке. Мидей привык к тому, что прикосновения Фаенона всегда были горячее самой жаркой бани Амфореуса, горячее даже собственной золотой крови, но не обжигали. Поначалу — совсем немного, с непривычки, но позже, когда вездесущие руки повадились вечно приобнимать за плечи, очень предсказуемо хватать за лодыжки во время их поединков и заплетать по утрам пшеничные волосы, Мидей привык. Мидей собирал это обжигающее небесное сияние губами и ладонями, скользя вдоль еще немного липкой после спарринга коже. Едва заметную россыпь веснушек можно было найти и на раскрасневшихся во время принятия ванн плечах. Принц не пропускал ни одну, подушечками пальцев обводя очертания татуировки в виде солнца с обратной стороны шеи, и сбитое приглушенное дыхание в ответ заставляло внутренности сворачиваться в огромный клубок сахарной ваты. Несвойственная бессмертному воину раздора нежность выливалась наружу, наполняя пустые в столь поздний час купальни златиусов до самых краев. Фаенон помнил, как в далеком детстве мама рассказывала ему, как плавленное золото этих купален помогает исцелиться и душе и телу, но все же тайком улыбался, предпочитая думать, что синяки на его теле исчезают быстрее именно из-за расцветающих на них поцелуев. У них редко получалось побыть вдвоем достаточно долго, чтобы успеть поговорить обо всем на свете, но он любил те немногие дни, когда они могли выбраться за черту города, туда, где раскинулись еще не тронутые ядом черного течения пшеничные поля. Любил ощущение жестких колосьев в руках, будто никогда и не уезжал с родной земли, будто сейчас самое время, чтобы взять из мастерской свой старый серп и вместе с отцом собрать все, что можно обвести взглядом, а после вернуться к давно ожидающей их матушке, приготовившей самый вкусный на свете ужин. Его серпа больше нет, он наверняка сгорел в том пожаре, как и все пшеничные поля вокруг деревни. Они порой снились Фаенону, и ему казалось, что он тоже горел, только умереть по какой-то причине все никак не мог, и оставалось только смотреть, смотреть, смотреть.. — Эй. Его родителей тоже больше нет, но волосы на макушке перебирают совсем как в детстве, когда после ночного кошмара он приходил в их спальню вместе со своими одеялом и подушкой. Мидей не знает, почему никогда действительно не сопротивляется. Они принимают ванну каждый день вместе. Дважды за один вечер в его дверь стучат, а он каждый раз открывает. Упрашивают снять новый популярный эксперимент «за кем пойдет химера», и он в тайне подкармливает их, прежде чем согласиться. Обещают, что все дела смогут подождать, что за несколько часов с Охемой ничего не случится, если они ненадолго выберутся за ворота, и он идет, по дороге принимая вызов о том, кто доберется до их места первее. Но он знает, когда солнечная улыбка лишена света. Он знает ее междустрочье и каждый миллиметр, покрытый горечью. У них нет времени на то, чтобы говорить обо всем на свете, но каждое проведенное рядом мгновение рассказывает больше, чем могли бы слова. Он знает, когда Фаенону снятся кошмары. Тихий шелест западного ветра разглаживает складку меж светлых бровей, и Фаенон смеется. Едва слышно, Мидей скорее чувствует, не отводит взгляд, смотрит в ожидании того, что еще никогда не случалось. — Прости, кажется, я уснул. — Я вижу. — Уже пора возвращаться? — Еще немного. Мидей никогда не снимал свою броню за исключением ванн или постели. Может быть, беспринципно капризное желание Фаенона улечься к нему на колени посреди сияющего золотом поля тоже было исключением. Сонные голубые глаза с легким прищуром смотрели снизу вверх, и ему казалось, что оставшееся без своего властителя небо перевернулось, спустилось прямо сюда, подставилось так доверчиво под неумелую ласку, и не желает проливать ни капли дождя. — Ты отсюда выглядишь так, будто настоящее солнце взошло. Ну, знаешь, просто у тебя волосы такого цвета, и ты сам.. Иногда вполне оправданно казалось, что Фаенон не думает, прежде чем что-то сказать. Он начинает объяснять цепочку мыслей, которая привела его к определенному выводу, но принц сначала в удивлении смотрит, иронично выгнув бровь, а потом растягивает губы в ухмылке, пока бесконечный поток слов не прервется, не стушуется под безобидно насмешливым взглядом и не предпримет попытку к бегству. — Просто взгляд ото сна замылился, не обольщайся. — Я так и подумал. Тебе стоило бы больше спать, иначе в следующий раз ты точно не убьешь больше пары отпрысков, избавь меня от такой легкой победы. Фаенона легко заставить сменить тему разговора, стоит только немного подразнить. Под ребра вновь набивается вата, и Мидей не знает, что с ней делать. Кончик чужого носа оказывается на уровне собственных глаз и забавно морщится от попавшей на него травинки, веснушки на мгновение собираются вместе, и это крадет все внимание. Фаенон на всю Охему известен тем, что невероятно хорош в дебатах. Его вообще трудно заставить замолчать, на каждую фразу у него будто всегда заранее заготовлен ответ. Но в момент, когда в порыве монолога в защиту своей концентрации на поле боя — «Мидеймос, ты же знаешь, что я никогда не отвлекаюсь» — его скул касаются пальцы без перчаток, конец предложения остается навечно канувшим в водах Стиксии. Мидей собирает его печаль губами и ладонями, под которыми тлеют, гулко потрескивая, угольки прошлого.