Когда море приносит янтарь

      Ему было шесть лет, когда он узнал, что море принесёт главе клана Зенин его судьбу вместе с янтарём.       Об этом ему рассказал Зенин Наобито во время их единственной встречи. В тот год старик заболел и клан готовился к передаче дел наследнику, которого Наобито ещё даже не выбрал, так что Мегуми привезли из столицы, чтобы представить ему. Его причесали с дороги и вырядили в чистый пиджак сверху на драный свитер. С этим сиделка и душеприказчик отправили его вверх по скрипучей лестнице, и он вошёл в спальню, где глава клана с кровати следил за волнами и слушал, как по козырьку крыши бродят чайки и альбатросы.       Пахло там по-старчески — Наобито и этот дом наверняка были ровесниками, — и Мегуми не хотел там находиться. Главой клана он ещё сильнее быть не хотел, хотя собирался сам попросить об этом, потому что его отец сбежал и оставил ему долг, а другим людям — право распоряжаться его судьбой и, главное, судьбой Цумики.       Мегуми уже приготовился отвечать на вопросы о том, умеет ли он хотя бы писать и считать — он умел, — когда Наобито вытащил из-под матраса флягу и принялся пересказывать семейную притчу, которую семьдесят лет назад услышал от такой же фамильной реликвии, как и он сам, в похожей на эту же комнате.       — Никогда не видел янтаря на этом чёртовом берегу, — закончил свой рассказ Наобито и хлебнул виски.       Старик был трижды женат и у него было семеро детей, которые уже перегрызлись за его имущество и титул.       — Представь, как они обрадовались, когда узнали про шестилетнего щенка, который стоит по праву наследования выше них. — Он поднял флягу. — Ну, удачи тебе.       Через неделю Наобито умер и Мегуми получил титул главы клана, родовое поместье в столице, долю прибыли от порта, голос в совете прибрежного посёлка, кодло доброжелательных родственников и этот дом на берегу моря, которое приносило бури, пронизывающий ветер и никогда не одаривало берег янтарём.       Он повернулся к воде — прищурившись, подставил нос серым волнам и вечной мороси. Ни одного парусника и ни единой рыбацкой лодки — лишь вдалеке в очереди на отплытие стояло видавшее виды иностранное судно. Оно уходило уже завтра — за новой партией жемчуга и шёлка.       На пляже тоже было пусто — мало кто жил здесь круглый год, — и их с Широ и Куро следы единственные прокладывали себе маршрут по песку между плавником и стекающими в море ручьями. Большинство ресторанов стояли закрытые, собирая внутри пыль и тишину. Лишь в баре, где он ужинал и после прогулок пил чай с ромом, суетился свет, готовясь вечером встречать десяток своих постоянных гостей.       Летний дом, который стал его резиденцией, показался на холме, словно его много лет назад выбросило туда штормом.       У деревянных ступеней Мегуми остановился — псы побежали вперёд, пятная влажную древесину цокотом когтей, — и несколько раз сбил грязь с подошв, а затем двинулся вверх по лестнице.       Он мог бы идти вслепую — его бы вели зазубрины, знакомые с детства. Через несколько пролётов он перешагнул через гребень дюны и на другой стороне открылся вид на долину и холмы, которые в солнечную погоду становились изумрудными.       На крыльце стояла Цумики, а Широ и Куро, забыв все свои манеры, пачкали ей лапами брюки и, как щенки, лизали ей руки.       — Мегуми! — воскликнула она и, сбежав десяток ступенек, обняла его.       От Цумики пахло духами — кажется, жасмином, который отказывался расти здесь даже на южном склоне, — и влагой в волосах. Мегуми тоже её обнял, словно в благодарность, что среди всей его родни есть хотя бы один человек, который рад его видеть.       — Ты приехала, — пробормотал он.       — Приехала! Только смогла вырваться. — Она разомкнула объятия и оглядела его. — А ты с каждым моим приездом становишься ещё мужественнее, чем был. Самый настоящий глава клана.       Она стояла на ступеньку выше, и, когда они встретились взглядами, оказалось, что ему не нужно поднимать голову, а ей — наклоняться.       Интересно, был ли он — тот человек, которого он вспомнил — был ли тот юноша теперь выше него.       — Я плохой глава клана, — усмехнулся Мегуми.       — Это неправда.       — Послушай, что в городе говорят. — Он махнул рукой за холмы. — Ладно. Пойдём, я угощу тебя чаем. Ты, наверное, тут уже замёрзла.       Он велел Широ и Куро — те никак не давали Цумики прохода — идти к себе и сунул руку в карман. Нашёл всего пару крупных и горстку мелочи — весь утренний улов, как в рыбацкую сеть. Он сжал их в кулаке и, поглядев в спину Цумики, улыбнулся.       Она приехала вовремя.       Ещё день — и пришлось бы прощаться с ней через письмо.       Они с Цумики решили пообедать на веранде — та была застеклённая, только за век дом состарился, а ветра лишь набрали силу, поэтому даже в погожие дни приходилось заваривать чай и брать с собой одеяло.       Служанку Мегуми отпустил пораньше — в посёлке был праздник, и она хотела повести внуков, — и Цумики засмущалась, что он готовит ей сам.       — Ты жена будущего главы клана Камо и сестра главы клана Зенин, — напомнил Мегуми, стоя над плитой, где яичница с беконом шипели, как сварливые кошки. — Я думаю, краб-отшельник может приготовить тебе поесть.       — Ты меня балуешь.       — Зачем ещё нужны братья?       — Ну кто-нибудь другой скажет, что не для этого. Якобы они нужны, чтобы разрушать воздушные замки, которые ты строишь, и ломать твоих песочных змеев.       — Не наоборот? — повернулся к ней он.       Но Цумики только покачала головой.       За обедом она принялась рассказывать ему новости. Она понемногу обустраивалась в новом доме — им с Норитоши было пусто там вдвоём, хотя Мегуми с кольнувшей — лишь на долю секунды — детской обидой, не знакомой ему раньше как младшему брату, подумал, что через год-другой это исправится. И улыбнулся, узнав, что, хоть у матери Камо Норитоши не было дочерей, она полюбила Цумики, как свою.       Кроме того, на дальних берегах шли войны. На материке свергались режимы. В столице подскочили цены на яйца и сахар. Улицы измученного спешкой города переполнились очередями бежавших сюда через море — они были увешаны сумками, слоями одежды и украшений, которые успели схватить, покидая дом.       Мегуми ответил ей, что раз в месяц проводит день-другой в поместье, а всё остальное время продолжает заниматься портом. Столичной резиденцией заведуют родственники.       — Пока я им не мешаю, нас всё устраивает. — Он глотнул кофе. — Но на всякий случай у них дома я не ем и не принимаю съедобные подарки от родни.       И Цумики расхохоталась, словно шутка об отравленной пище вернула её в то время, когда их ругали за беготню по скрипучей лестнице и когда они крали с кухни свежую выпечку и уходили пускать в небо воздушные замки на целый день.       — Ты один? — спросила Цумики, посерьёзнев.       — Не совсем.       — О! — Она поспешила утереть уголок рта салфеткой. — Рассказывай. У тебя кто-то есть?       — Не в этом смысле. Я просто…       Он никогда не один.       Цумики вздохнула. Она опустила салфетку, словно сорванный цветок лилии, — серость побережья вспомнила о её тёмных глазах, вернув в них печаль, которую Мегуми надеялся там больше не встретить.       Надежды пустые — она западала в душу каждого, кто провёл здесь хотя бы одну зиму. Постукивала по серебру кофейника. Пробегалась по блюдцам и чайным ложкам. Добиралась вместе с бренди в его утренний кофе. Служанка сегодня оставила ему на столе оранжевую хризантему в простой белой вазе, и та единственная горела костром.       Интересно, сохранилась ли она в глазах у него или её уже успело выбелить южное солнце.       — Может быть, эта история утратила силу? — тихо сказала Цумики. — Весь мир отходит от этих традиций. Если ты сам перестанешь в них верить, тогда они перестанут иметь власть над тобой. Нельзя же ждать вечно.       Но он мог бы.       Найденные на побережье камни помнили всё — и как в их порт зашёл иностранный корабль, торговавший жемчугом и шёлком, и как море принесло ему его судьбу со светло-карими глазами.       Свет луны на его щеках, когда они лежали обнажённые на безлюдном пляже. Следы камней у него на спине и ягодицах — тени следовали за пальцами с плеч до поясницы и тонули в поцелуях — солёных на языке, — и он ёжился от щекотки, но, смеясь, каждый раз просил ещё.       — Я никогда не был ни с девушкой, ни с юношей, но я знаю, что всегда любил тебя. И всегда буду любить.       Плеск воды о борт и перестук такелажа, когда они целовались ночью, оттягивая прощание.       — Мне сказали, что я встречу свою судьбу среди изумрудной травы. Я говорил тебе, что родился на острове, где были только сухостой и дикие лошади?       — Ты поэтому стал моряком?       От него пахло солнцем, влюбившимся в его кожу. Он говорил на наречии бродячих архипелагов, говор которых впитал южный шелест пустошей и зычные оклики с острова на остров, совсем непохожие на северную манеру бубнить себе под нос.       Они находили общий язык в том, что целовались всю ночь напролёт.       — Пойдём, — проговорил Мегуми.       Цумики поглядела на него снизу вверх, скомкав под ладонями салфетку.       — Я кое-что покажу, — добавил он.       И она молча направилась вслед за ним.       Он много дней провёл здесь один — каждую ночь за последние несколько лет, — но только рядом с Цумики впервые заметил, каким одиноким стал этот дом.       Они вошли в его комнату — в их детстве здесь подтекала крыша, и Мегуми велел починить её, чтобы глядеть на море и научиться различать морских птиц по скрежету когтей.       Раскрыв ящик стола, он вывернул карман и высыпал к остальным найденные камни.       — Но как… — Цумики прикрыла рот рукой.       — Собрал на берегу сегодня. Они появились две недели назад.       — И тогда ты…       Попросил её приехать. Мегуми кивнул.       Она подошла — медленно, словно боясь, что прикосновение к судьбе проклянёт её — и поднесла к янтарю руку.       — Мегуми, — поджала губы она. — Почему сейчас? Ты думаешь, твой человек…       — Я не знаю.       — Если бы я поняла сразу, я бы бросила всё и приехала раньше.       Он улыбнулся — первой печальной улыбкой с тех пор, как две недели назад, гуляя после шторма, заметил тусклый камень в песке и, отряхнув его, увидел затвердевшую смолу с живущей внутри стрекозой.       В бар захаживал отошедший от дел ювелир — он изучил находку со всех сторон, ошибки быть не могло.       — Я распорядился, что вы сможете жить здесь. Конечно, если захотите.       На глазах у Цумики заблестели слёзы. Она сжала руку в кулак, словно готова была вырвать этот ящик и швырнуть его со всей силы в окно.       — Но это же дом Зенинов.       — Нет. Дом — мой.       — Но…       — Большего я не прошу.       Она поднесла кулаки к носу, чтобы прогнать слёзы.       — Всё хорошо, — улыбнулся он. — Пообещай, что будешь думать обо мне, когда увидишь, как солнце садится за холмы. Только скажи, что не будешь скучать слишком часто.       — Я постараюсь, — пробормотала она. — Я же всё равно буду ждать.       Мегуми выглянул в окно — сегодня там был дождь и туман, но вскоре короткое лето принесёт им долгие закаты и изумрудные склоны, где жили кролики и на них охотились ястребы и совы.       Завтра его уже здесь не будет.       — Если мы не увидимся в этой жизни, я знаю, как искать тебя в следующей.       — Что, если мы забудем об этом?       — Значит, вспомним. Когда я увижу с борта корабля зелёные травы или когда море принесёт тебе на берег бурю с янтарём.