Должен

Только взгляды твои прожигали насквозь,

Предваряя известный финал.

Те слова, что, как золото, сжали мы в горсть,

Ты не слышал, а я — не сказал.

Мои чувства и мысли нырнули в туман,

Разум мой удалился от дел.

Как признанья мои превратились в обман,

Я не видел, а ты — не смотрел.

Я бросаюсь, как в воду, в объятья твои,

Снова пальцы скользят по плечу.

Вырвать корень твоей ядовитой любви

Ты не можешь, а я — не хочу.

      Костенко проснулся посреди ночи от телефонного звонка. В экран даже не посмотрел — по делам ему периодически могли позвонить и в поздний час, всякое бывало — и сразу приложил устройство к уху, переворачиваясь на спину и устало потирая глаза свободной рукой.       — Да? — чуть хриплым спросонья голосом проговорил он.       — Серёж, — раздалось в трубке.       Голос был таким до боли знакомым, что сон как рукой сняло. Костенко замер, будто через всё его тело пронзили стальной штырь, и широко распахнул глаза. Паша. Опять этот Паша. Сколько они не разговаривали? Год? Два? Уже больше? Голос всё такой же. Только сейчас почему-то очень тихий.       — Паш, ты? — спросил мужчина, садясь на кровати. Что-то ему подсказывало, что ничего хорошего от этого разговора ждать не придётся, иначе Вершинин не стал бы ему звонить. Больше поводов не было. Сергей сам их отрезал.       — Я. Прости, если разбудил. — Юноша старался говорить спокойно, но твёрдо и уверенно, однако было слышно, что голос его чуть сбивается. И ко всему Паша произносил слова так тихо, что уже почти шептал. — Не хотел тебя беспокоить, но мне больше не к кому обратиться.       — Что случилось?       — Я влип. Тут всё сложно. И там сейчас люди у двери в квартиру.       — Что, Паш, какие люди?       Сергею начало казаться, что всё происходящее — сон. Мозг отчаянно отказывался обрабатывать информацию как следует.       — Да я толком не знаю. Подослали, наверное. Я... Я боюсь, что дверь ломать будут.       Было слышно, что Паше вовсе не хочется говорить, что он «боится», но, видимо, других слов подобрать он не мог.       — В смысле? А родители твои где?       — Они на отдых улетели ещё пару дней назад. Вернутся не скоро.       Костенко встал и нервно прошёлся по комнате. Он чувствовал, что всё его тело автоматически напряглось, будто готовилось бежать и что-то делать, делать, делать. Но чем он сейчас может помочь из своего несчастного Харькова?       — Ты в полицию звонил?       — Вчера. Вчера тоже приходили. Но менты приехали, эти с ними потрепались о чём-то, и менты уехали. — В трубке послышался усталый судорожный вздох. — Я уже не знаю, что делать. Ментов вызывал, пытался собрать пацанов, чтоб компанией разобраться, но у этих оружие есть, ничего не вышло. Поговорить не получается. Я, правда, не знаю.       — Спокойно, — отозвался Костенко, постаравшись придать своему тону максимальную твёрдость и холодность. — Значит так. Сейчас попробую к тебе других людей заслать, пусть с, как ты говоришь, этими потолкуют. А там разберёмся.       Он уже отнял телефон от уха, но услышал, что Паша ещё что-то говорит.       — Что? — переспросил мужчина.       — Перезвонишь мне? Мне так проще. — Юноша тут же, видимо, спохватился, что может показаться «мягким», и добавил: — Ну и ты будешь знать, если меня тут пришьют, — он нервно усмехнулся.       Сергею было не до усмешек. Он чувствовал, как внутри будто бы кровь закипает от потребности бросаться в бой, что-то делать, и от невозможности это осуществить, от ощущения собственного бессилия.       — Да, перезвоню, — отозвался он.       Костенко сбросил вызов и тут же набрал номер Ромы. Выслушав от недовольного внезапным пробуждением «коллеги» партию отборных ругательств, в двух словах обрисовал ситуацию.       — Ну если уж так важно, съездим щас с ребятами, — недовольно цокнув языком, отозвался Рома. А услышав адрес вдруг хмыкнул: — Погоди-ка. А это не там, где твой этот пацан живёт?       — Там, — нехотя буркнул Костенко.       — Ха, а я думал, ты с ним завязал.       — Время не трать. Это срочно, — фыркнул Сергей и бросил трубку.       Его разбирала ярость. Он был зол и на Рому за его прозорливость и излишние комментарии, и на Пашу за то, что он снова так внезапно объявился в жизни, и что, очевидно, по глупости опять куда-то вляпался, и на себя за то, что снова так легко и быстро пошёл у Вершинина на поводу. А ещё за то, что тогда оставил его. Вновь внутри всколыхнулись все прошлые чувства — и стыд, боль, колкая вина, и что-то тёплое, бережно окутывающее и пронизывающее практически все воспоминания о Паше. И это тепло повлекло, повело, потянуло куда-то к Вершинину. Костенко, даже не включая свет, нашёл на столе ноутбук, включил его и принялся искать билеты на самолёт. Нет, вовсе не потому, что ему захотелось к Паше. Свои чувства и желания в этом плане он душить и рубить на корню уже давно научился. Но он понимал, что, видимо, нужен Паше, а это было совсем другое.       Кстати о Паше. Сергей параллельно взял телефон в руки и набрал номер юноши. Он боялся, что гудки затянутся, и ответа не последует, но голос Вершинина зазвучал достаточно скоро.       — Щас приедут, подсобят тебе чуток, — проговорил Сергей. — Ты как там? Порядок? Сам цел?       — Цел, — буркнул Паша.       Голос его был уставший и даже, пожалуй, сонный. У Костенко внутри вдруг что-то ёкнуло, дрогнуло — ему сразу вспомнились те давние созвоны с юношей, когда сам Сергей ещё только-только вернулся в Харьков, и как Вершинин в такие вечера долго-долго не хотел идти спать, а порой начинал дремать прямо перед экраном. Хороший. Правда, хороший. Мужчина почувствовал, как у него весь воздух из лёгких вышибает одним только словом: «Хороший». Он ведь когда-то о Паше часто так думал. Интересно, как пацан вообще поменялся за это время?       — За дверью как? Тихо?       — Ну так. Не ломают. Но стоят под дверью, переговариваются там, — недовольно отметил юноша.       Сергею очень хотелось знать, что же случилось, почему всё это сейчас вообще происходит, но спрашивать Пашу о таком в эту минуту мужчина не решился. Он прекрасно понимал, что юноше сейчас хочется, если уж не поддержки, то, как минимум, отвлечься, а потому вовсе не стоит ему напоминать об этом даже словами.       — Тебя в отпуск опять из-за учёбы не взяли? — нашёл тему для разговора мужчина.       — Ага, — хмыкнул Паша.       Была осень, Вершинин уже начал третий курс, а родителям его удобнее всего в отпуск улетать было в сентябре, так что нередко они уезжали без него. Следующие минут двадцать-тридцать проболтали ни о чём. Паша много рассказывал про учёбу, да и просто так, про всякое. Вещал, правда, сухо, будто бы даже как-то нехотя. Раньше ему эти разговоры приносили удовольствие, а сейчас — по голосу было понятно — были в тягость. Сергей больше слушал, чем говорил, ему-то рассказывать было не о чем. Потом юноша вдруг замолчал.       — Ещё кто-то подтянулся, — нервно отметил он. На несколько секунд воцарилось молчание, только отдалённо-отдалённо в трубке слышны был приглушённые обрывки звуков, явно являющихся чьей-то речью. — А, Рома твой приехал, — констатировал вдруг Паша.       — Мирно там? — поинтересовался Сергей.       — Сойдёт. Базарят.       Вершинин стоял у двери и смотрел через глазок, говорил он совсем тихо и надолго замолкал, но Костенко не смел прерывать его молчание. В конце концов, из трубки послышался облегчённый вздох.       — Ушли вроде, — заявил Паша.       Впрочем, тут же воздух разрезала трель дверного звонка. Костенко напрягся, но услышал, что юноша отпирает её, и тут же отдалённо зазвучал голос Ромы, интересующийся, всё ли с пацаном в порядке. Паша кратко отозвался, что всё, в целом, нормально. После этого в квартире снова стало тихо.       — Ладно, — снова вздохнул Вершинин в трубку. — Спасибо, что помог разрулить. Прости, что разбудил.       — Бывает. Думаешь, не приедут больше?       — Приедут, — буркнул Вершинин. — Стопудово. Не знаю, что делать с этим.       — Ладно, не дрейфь, разберёмся, — попытался обнадёжить его Сергей, хоть и прозвучало это несколько сухо.       — Спасибо, — благодарно, но немного холодно, недоверчиво выдохнул Паша.       — Спокойной ночи.       — Буду надеяться, такой она и будет. Тебе тоже.       Звонок завершился. Костенко отложил телефон и устало потёр лицо руками. Жутко клонило в сон. На экране стоящего перед мужчиной ноутбука светился оформленный билет на самолёт. Ну да, разумеется, это Сергей, он нос воротит, как может, но стоит этому несчастному Вершинину посреди ночи позвонить, сознаваясь, что накосячил, заикнуться о хоть какой-то мало-мальски требуемой помощи, как Костенко к нему рванёт. Поедет, полетит, да в ту же секунду телепорт изобретёт, чтобы добраться. Всё, что угодно. Потому что дело в этом дурацком Паше.       Несмотря на то, что в сон тянуло просто страшнейше, Костенко, вернувшись в постель, никак не мог уснуть. В голове всё крутился и крутился Вершинин. Как он там? Всё ли в порядке? Не случилось ли сейчас ещё чего? Да и вообще просто сам его образ маячил под закрытыми веками. Где-то в глубине души Сергей допускал мысль — и понимал, что она правдива, — о том, что скучает по Пашке.       Поспать удалось всего несколько часов, да и толку больше спать не было — нужно было собираться и ехать в аэропорт. А там, сидя в зале ожидания, Костенко никак не мог отделаться от вдруг накатившего чувства одиночества, ледяными клинками пронзающего насквозь, совершенно точно вызванного воспоминанием об их с Пашей последней встрече, когда юноша провожал Сергея на самолёт. У Вершинина тогда по глазам всё понятно было. И обнимался он отчаянно, так, что у Костенко сердце вдребезги, но мужчина тогда себя пересилил — решил, мол, уехать, так уезжай. Паша тёплый, его приятно касаться. Сергею чудилось, будто бы сейчас он даже ощущает фантомные Пашкины объятия. Мысли по цепочке хватались друг за друга — тут же вспомнилось, как они с юношей обнимались и раньше, на Новый год, и как танцевали тогда, и Пашины глаза осоловелые, но преданные, такие чистые, и сам Паша. Паша, Паша, Паша.       Сергей запрокинул голову и судорожно, глубоко вздохнул, будто бы все эти воспоминания захлестнули его, словно волна, толща воды, накрывшая своей массой, и кислорода под ней уже не хватало. Мужчина задумчиво поглядел в потолок и постарался отогнать от себя все лишние воспоминания. Он летит туда, в Москву, только потому, что Паше нужна помощь, только и всего. Никаких других причин, никаких посторонних чувств. Костенко сам старался себя убеждать в этом хотя бы раз в несколько минут. Иногда даже выходило.       Во второй половине дня он уже был в Москве. В голову лезли самые ужасные мысли о том, что до Паши могли добраться. Да уж, куда спокойнее жилось без знания, что у Вершинина проблемы. Теперь только и мыслей было, что об этом. Сергей попытался себя укорить, что это было ошибкой вот так срываться в Москву, но внутренне всё же чувствовал — так правильно.       Ближе к вечеру Костенко уже ехал к Паше. По дороге набрал ему по телефону.       — Алло, — раздался в трубке голос юноши, звучавший будто бы даже вопросительно.       — Ты дома?       — Да.       — Не приходили больше?       — Нет.       — А сам выходил?       — Нет.       — Хорошо. Вещи собери.       — Что?       — Вещи собери. Самое нужное. Поживёшь немного у меня, раз у тебя там так небезопасно.       — А чё ты мной командуешь? — возмущённо отозвался Паша. — Сам разберусь.       Он бросил трубку. Костенко удивлённо посмотрел на погасший экран и хмыкнул. Больше названивать не стал.       Машина остановилась у знакомого дома. Сергей и не думал, что вновь его увидит. Мужчина расплатился с водителем — его собственная машина давно была перегнана в Харьков, поэтому пришлось обойтись такси — и вышел наружу. Огляделся и завидел неподалёку от подъезда в машине пару знакомых мужиков — его ребята, сейчас, стало быть, у Ромы работают. Сергей знал, что здесь будут его люди — сам Рому просил, чтобы тут кто-нибудь поприглядывал. Стало быть, пока что тут всё в порядке. Костенко окинул их довольным взглядом и торопливо зашагал к подъезду. Ему повезло, что изнутри только что вышла какая-то женщина, и он беспрепятственно проскользнул внутрь. Торопливо поднялся на нужный этаж и позвонил в дверь. Внутри было тихо. Костенко прекрасно понимал, что Паша ожидает совсем других людей, а потому старается максимально сделать вид, будто никого нет дома. Но Сергей планировал настаивать. Он ещё пару раз позвонил в дверь. Через какое-то время изнутри вдруг послышался шум, звук отпирания замка, и дверь распахнулась. На пороге стоял совершенно изумлённый Вершинин — очевидно, он, прежде чем открыть дверь, увидел Костенко через глазок.       — Серёжа? — только и смог выдохнуть юноша. Сухо, недоверчиво.       Вид ошеломлённый, взъерошенный. На скуле виднелась почти полностью зажившая ссадина. Он ещё вытянулся, подрос. И как-то весь заострился — черты его лица стали чётче, скулы проступили острее, весь он сделался чуть более удлинившимся и угловатым. И посуровел как-то, заматерел, что ли. Взгляд его тоже сделался серьёзным и тяжёлым. Однако вместе с тем в Паше читалось и что-то знакомое, не то чтобы мягкое, но по-прежнему тёплое, будто озарявшее его самого изнутри. Оно словно бы пробивалось наружу из-под насильно натянутых на тело стальных лат, как цветок из-под асфальта, как что-то такое природное, естественное, что у человека никогда задушить не получится.       Надо же, а это светлое в нём совсем не меняется. Что в восемьдесят шестом, что пару лет назад, что сейчас.       — Я, — не найдя ответа получше, отозвался Костенко, сталкиваясь с оторопевшим взглядом. — Я зайду?       Паша молча отступил в сторону, пропуская мужчину внутрь и всё ещё не сводя с него пытливого взгляда.       — Ты разве не в Харькове?       — Сегодня прилетел. Ты вещи не собирал?       — Нет, — растерянно выдохнул Паша. — Я не думал, что ты здесь. Решил, мол, просто хочешь меня перевезти в твою квартиру на время, ничего серьёзного.       — Соберись, уж будь так добр, — порекомендовал Костенко.       Паша окинул его недовольным взглядом, но ушёл в комнату. Ему потребовалось не более двух-трёх минут, как он вернулся с набитым вещами рюкзаком. Заглянул ещё разве что в ванную, чтобы забрать щётку, а после вернулся в прихожую и неловко замер, держа в руке рюкзак и растерянно глядя на Сергея, ожидая, что он скажет.       — Ну, поехали, — проговорил тот, качнув головой в сторону выхода.       Паша, торопливо обувшись, послушно зашагал за мужчиной прочь из квартиры и запирая за собой дверь. Они молча спустились вниз. Костенко отошёл перекинуться парой слов с мужиками в машине, а затем жестом велел юноше идти ближе. Вершинин на долю секунды, видимо, заколебался — уж не подумал ли, что Костенко с его «врагами» за одно? — но всё-таки двинулся к машине. Всё ещё доверяет, стало быть. Они с Сергеем сели на заднее сидение, автомобиль тронулся. Ехали в тишине. Костенко, конечно, подумывал расспросить Пашу об этом загадочном конфликте, но при чужих ушах не стал. Вершинин иногда бросал редкие взгляды на Сергея, но толком всё равно не смотрел, так, лишь мельком, исподлобья. Мужчина же задерживал на юноше взгляд куда дольше, пытался изучить, считать его, но Паша был какой-то непроницаемый. Словно бы вырастил по своему контуру какую-то невидимую стену из прочного металла, за которую не попасть ни взглядом, ни мыслью. У Сергея что-то болезненно сжалось внутри — всплыл мучительный вопрос: куда же подевался привычный Пашка с искрящимся щенячьим взглядом? Хотя ответ мужчина себе более чем представлял. И причину тоже понимал прекрасно.       Молча доехали до дома Костенко. Молча вышли из машины, только Сергей напоследок отдал пару распоряжений или типа того — Паша, в общем-то, не вслушивался. Молча поднялись в квартиру. Вершинин тусклым взглядом окинул полупустую запылившуюся квартиру, крепко сжимая в руке рюкзак с вещами.       — Ну проходи, чего встал? — проговорил Сергей, уже разуваясь.       Паша поставил рюкзак, стянул с себя ветровку и обувь.       — Только мне всё равно нужно будет потом домой вернуться, — растерянно и отстранённо сказал он. — Когда родители приедут.       — Ничего, к тому времени, думаю, разберёмся, — отозвался мужчина. Он уже прошёл в ванную, открыл вентиля на трубах, перекрытых перед отъездом, стал мыть руки, не запирая дверь, и спросил оттуда: — Ну так? Расскажешь, что произошло?       В ответ было тихо. Сергей, стряхнув воду с рук — полотенца повешены, естественно, не были, — выглянул из ванной, видимо, напрягаясь от чужого молчания и думая, как бы Паша не свинтил. Но юноша всё так же стоял в коридоре и молчал. Костенко мог бы сейчас на него надавить, а то и гаркнуть, как следует, но всё его существо этому противилось. Почему-то сейчас хотелось быть с Вершининым максимально обходительным. Поэтому, не получив ответ, он лишь дежурно кивнул, отворачивая лицо.       — Голодный?       Паша неопределённо дёрнул плечами. Видимо, телом ему есть хотелось, а разумом — не особо-то.       — Значит, голодный. Но у меня только пельмени.       — Ага, — выдохнул Паша, и это не звучало как согласие с предложенным блюдом, скорее, как бездумное, дежурное междометие, выданное, чтобы отстали. И тоже отправился в ванную мыть руки.       Сергей проводил его взглядом, вздохнул и ушёл на кухню. Он сразу после аэропорта ещё успел заскочить домой — бросить вещи и сбегать в магазин, чтобы было хоть что-то из еды и питья. Сейчас поставил кастрюлю на плиту, залил воду и стал дожидаться закипания, рухнув на стул. В комнате было довольно сумрачно — свет он включать не стал, поэтому помещение освещалось лишь синим цветком горелки плиты и полосой света из коридора.       Вода в ванной утихла. Паша тенью скользнул обратно в коридор, поднял рюкзак и потащил куда-то в другую комнату. Сергей снова проводил его взглядом, но ничего не сказал. Тяжело было на сердце, причём, видимо, у обоих, потому что напряжение повисло в воздухе свинцовым одеялом.       Паша зашёл в гостиную. Тут особо ничего не переменилось, только было ужасно пусто — всё убрано, лишь мебель и голые стены. У Сергея и просто так условия-то были, считай, спартанские, а при его отъезде в квартире стало совсем тоскливо. И почему он, интересно, её не сдавал кому-нибудь? Поди, выгодно было бы. Впрочем, может, как раз на такой случай. Не то чтобы вернуться — он же, ишь какой, возвращаться-то вообще-то не собирался, — но чтобы кого-то приютить.       У Паши внутри что-то ёкнуло — хоть он и был дома у Костенко всего несколько раз, но с этой квартирой было связано столько воспоминаний и ещё больше — мыслей о том, что могло бы в ней произойти. Между ним и Сергеем. Ох, как же много Вершинин раньше думал обо всём том, что только могло бы быть между ними. Теперь это в прошлом, он такие мысли к себе в голову уже давно очень старательно не допускает. Паша кинул рюкзак у дивана, ещё раз небрежным взглядом безрадостно обвёл комнату и хотел было пойти на кухню, но остановил себя. Ему не хотелось сейчас лишний раз видеть Костенко, потому что, с одной стороны, Вершинин понимал — будет максимально неловкое молчание, такое, что аж стыд по коже щетиниться будет. Хмурые взгляды, отводимые каждый раз, когда нечаянно пересекаются с чужим, понуренные головы. Юноше этого не хотелось. А с другой стороны, Паша, пусть и не позволял себе так думать, всё же где-то внутри, видимо, побаивался, что лишние мгновения с Костенко могут снова пробудить что-то внутри. Что-то такое, что Паша очень долго заталкивал неимоверно глубоко в недра своего существа, что терпеливо убаюкивал в себе, надеясь, что больше оно не пробудится. Мысль об этом лишь на мгновение пронеслась в сознании, и юноша тут же постарался её забыть, не думать, но внутренне, пусть и не осознал, однако всё же почувствовал — если для пробуждения всего этого достаточно и лишней минуты с Костенко, значит, не очень-то крепко это спит. Быть может, и не спит вообще, так, дремлет, или бодрствует, сидя в углу, куда сознательное не может дотянуться, и пристально наблюдает. Это никуда не ушло, не пропало, не испарилось. Теплится, сука, бьётся. Так, что аж рёбра трещат.       А хуже всего, что на каком-то подсознательном уровне Вершинин догадывался: быть может, он и не боится, что всё внутри пробудится, развернётся и не свернётся обратно, не боится, что Костенко его к себе примагнитит снова, а хочет этого.       Но Паша всё равно остался в комнате, выудил из кармана телефон, уткнулся в экран, плюхнувшись на диван, и не поднимался, пока Костенко его не позвал. Ужинали тоже в тишине — как Вершинин и предчувствовал, висело неловкое, тяжёлое молчание. Давило. Паша видел, что мужчина на него смотрит — всё время поглядывает исподлобья, но юноша старательно не реагировал, не поднимал головы и делал вид, что не замечает чужих взглядов.       Только под конец скромной «трапезы» Сергей всё же заговорил: — Почему ты дома остался? Мог ведь перекантоваться у кого-нибудь.       — Ещё чего, — буркнул Паша. — Найдут ведь. И то, к кому я пойду? К Лёхе? Заебись я друг буду, стану у него ныкаться, нас обоих пришьют. — Он задумчиво пожевал и добавил: — Или каждую ночь цеплять кого-нибудь и дрыхнуть всё время в разных местах? Всё равно никаких гарантий.       Сергей согласно кивнул. Он немного поковырял вилкой еду в тарелке и спросил: — Ну так? Расскажешь, в чём дело?       Паша приподнял голову и чуть исподлобья посмотрел на мужчину. Костенко ощутил, как в грудной клетке что-то гулко ударилось о рёбра. Сергей прекрасно знал этот взгляд — всё тот же, немного щенячий, с крупицами вины, такой, какой был у Паши, когда юноша придумывал шикарный, по его мнению, план, который проваливался и выходил боком. Вершинин несколько секунд так смотрел на Костенко, а потом снова уткнул взгляд в тарелку.       — Паш, ты же понимаешь, что я не смогу тебе помочь, если не буду знать, в чём дело?       Юноша фыркнул и грустно усмехнулся. Он бросил вилку в тарелку с громким звоном — непривычно громким и режущим слух по сравнению со всей окружающей тишиной, — откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и некоторое время ещё молчал.       — Тебе не понравится, — ещё более невесело усмехнулся, наконец, Паша, глядя куда-то в сторону. — Дебильная история, естественно. Меня, в общем, нехило так понесло незадолго после твоего отъезда. Взгрустнулось, так скажем. Стал больше с ребятами тусить, немного загулял. Ну как немного? Перегнул, пожалуй. Ругался с родителями, влез в долги не только по друзьям, но и по знакомым всяким левым. Потом отдавать надо было. А там ещё так обстоятельства сложились — в общем, это неважно. Да и я тогда чёт подумал, что это «по приколу» будет. Ну а там шабашка под руку подвернулась. Через знакомого вышел. — Паша немного отвернул голову, разглядывая обои при тусклом свете настенной лампы, будто это было самое интересное, что он видел. — В общем, кончилось всё тем, что я стал работать у Тихомирова.       — Чего?! — выпалил Сергей, от изумления несдержанно повысив голос.       — Да, дебил, знаю, не горжусь, — хмуро буркнул Паша в ответ, зло глядя на Костенко. — Что сделал, то сделал. Мне там работёнку подсунули, ну, сам понимаешь. Сбывать кое-что.       — Паш, ты запрещёнкой торгуешь, что ли? — спросил Костенко, не отрывая от юноши пытливого взгляда.       — Торговал. Это во-первых. Во-вторых, блин, да там не запрещёнка, а одно название. Травка тупо. Оттуда и знакомый — мы с Лёхой раньше такую тоже...       Паша запнулся, не решаясь продолжать.       — Да знаю я, что вы там курили, — фыркнул Сергей. — И что теперь?       Паша вдруг посмотрел на мужчину суровым, необычайно свинцовым для него взглядом.       — Вот только давай без нотаций. И без осуждений. Я свои косяки знаю, сам виноват. А твоего осуждения я не боюсь, ясно?       Костенко примирительно поднял руки в капитулирующем жесте и даже отклонился чуть назад.       — Дело твоё, ничего подобного высказывать и не планировал. Я ж тебя спрашиваю: теперь-то что?       Паша ещё пару секунд прожигал его взглядом, а потом вновь отвернул голову в сторону стены.       — Ну, денег предлагали много, долги я быстро раздал, решил, что пора линять и возвращаться к нормальной жизни. Мозги-то на место немного встали. Я сперва стал отказываться от работы, мол, всё, ухожу. А они мне пригрозили, пришлось ещё работать. А потом меня додик один грабанул, всё спёр, что было. И мне поставили условие — деньгами это возместить. Выкатили сумму. А у меня таких денег нет. — Паша вздохнул. Его голос звучал уже не так вызывающе, а немного обессиленно, устало, чуть виновато. — Занимать больше не у кого, только-только ведь долги раздал, родителям рассказать тоже не могу. А эти пугают ещё, мол, ментам меня сдадут.       — Никто тебя не сдаст, — отмахнулся Костенко. — Бык жадный, ему деньги получить важнее, чем «отомстить». Ну и сколько ты им торчишь?       — Двести пятьдесят, — совсем тихо отозвался Паша, не поднимая взгляд и принимаясь рассматривать свои пальцы.       Юноша всё ещё сохранял прежнюю твёрдость, но от грубости и сухости почти не осталось следа. Сергей теперь отлично видел, как Вершинин прикладывает усилия, чтобы выражать максимум уверенности, а за этим кроется шаткая-шаткая конструкция, на которой, видимо, держится всё, что в Паше ещё осталось. И, вполне вероятно, стоит этой конструкции коснуться одной лишь последней капле, как всё рухнет. Костенко вдруг невыносимо сильно захотелось обнять юношу. Вершинин всегда был таким трогательным, тактильным, искал в этом поддержку, что Сергею сейчас всеми силами захотелось показать, что он рядом. Но сделать мужчина это не посмел.       — Ладно, не дрейфь, — сказал Костенко как можно более обнадёживающе. — Это решаемо. Разберёмся. Но уже завтра. А сегодня хоть поспишь спокойно, тут тебя никто не тронет.       Сергей, договорив, сам едва не скривился от осознания того, насколько пафосно прозвучала последняя фраза, хоть он и говорил её без особых эмоциональных оттенков. Паша на это лишь устало усмехнулся и вернулся к своей порции, снова утыкая взгляд в тарелку.       После ужина разошлись спать. Костенко перед сном долго не мог хотя бы даже задремать — всё думал, думал, думал о том, что это он виноват, что если бы не он, Паша бы не должен поехать в Чернобыль, не встретил бы его, Сергея при каких угодно обстоятельствах, не влез бы в неприятности. Мужчине было жутко стыдно за то, что, что бы он ни делал, он вредит юноше. Это было больно, обидно, тяжело.       Сергей припомнил, что, пожалуй, именно поэтому-то и уехал тогда в Харьков. Не хотел вредить пацану. А сейчас вдруг в голову закралась крамольная мысль: а ведь постоянно так получается, что Паша не только по вине мужчины, но и сам иногда неплохо приключения на одно место находит. Всегда находил. А сколько раз Костенко ему помогал до их «очной» встречи, пока просто наблюдал за юношей, тенью следуя за ним и иногда огораживая от недоброжелателей? А сколько раз он помогал где-то «там» в неизвестном мире, который они с Пашей так долго и упорно вспоминали? Отчего-то же так выходит, что Сергей всегда рядом или хотя бы старается быть рядом, чтобы уберечь Пашу от каких-нибудь очередных неприятностей? Может, не так уж и плохо он на Вершинина влияет?       Посреди ночи Костенко, так и не уснув, поднялся попить воды, жажда замучила. Проходя через гостиную, он остановился возле дивана, глядя на спящего Пашу. Вершинин был такой безмятежный, спокойный, пожалуй, даже трогательный, что Сергею вновь захотелось его защитить, укрыть собой от всех бед и невзгод. Но он лишь поглядел на мирно спящего Пашку и двинулся на кухню.       Вернувшись в постель, Сергей по-прежнему долго не мог уснуть — вот только на этот раз внутри зародилась какая-то тревога и теперь терзала душу. А утром Костенко, проснувшись, обнаружил, что на часах уже двенадцать — видимо, мучительные размышления и поздний отход ко сну в достаточной степени его подкосили. Стоило мужчине вспомнить события предыдущего дня, как он моментально поднялся с кровати. Выйдя в гостиную, увидел, что Паши на диване уже нет. Сергей несколько напрягся — он допускал, что юноша мог слинять, решив, что погорячился, когда согласился приехать к Костенко. Однако почти тут же на кухне что-то брякнуло, и Сергей немного выдохнул. Он заглянул туда — у столешницы возился Паша.       — Доброе утро, — проговорил Костенко. Тут же попытался придать своему тону дружелюбие: — Хозяйничаешь?       — А пока тебя дождёшься, с голоду помереть можно, — буркнул Паша.       Сергей хмыкнул. Он окинул взглядом спину юноши и вышел, направляясь в ванную, чтобы умыться. Потом хотел было вернуться, но заслышал, что в спальне звонит телефон. Добравшись до гаджета, обнаружил, что звонок от Ромы. Тот поинтересовался, не пришибли ли Костенко с его пацаном за ночь, и уточнил, не узнал ли Сергей, в чём там корень зла.       — Узнал, — фыркнул Костенко. — Порешаем, разберёмся.       — Серёг, ты на всё так в последнее время отвечаешь, — усмехнулся Рома. — Конкретики бы.       — Потом узнаешь. Может быть. Мне от тебя люди нужны будут. Пары человек хватит.       — Куда и когда?       — Позже сориентирую.       — Темнишь, Серёга, — со смесью беззлобной усмешки и тени осуждения отозвался мужчина. — Что ж там за тайна такая? Твоего попугайчика-неразлучника по рукам и ногам связывает?       — Чего? — не понял Костенко.       — Пацана твоего, говорю. То-то ты всё никак от него отвязаться не можешь.       — Слушай, отъебись, а? — огрызнулся Сергей. — Не твоё дело.       Рома отчего-то расхохотался.       — Ясно, — добавил он. — Потом ещё с тобой перетрём. А пока жду от тебя время и место.       Он сам положил трубку, избавив Костенко от необходимости отвечать, за что тот ему был благодарен, поскольку Сергей вообще не знал, что сказать. Он ещё пару минут посидел на краю кровати, с задумчивым, мрачным видом крутя в руках телефон, затем вздохнул, поднялся и вернулся на кухню.       Бесшумно войдя, остановился в дверях, не менее задумчиво разглядывая всё так же возящегося у столешницы Пашу. Чем дольше Костенко на него смотрел, тем сильнее чувствовал, как что-то внутри него самого даёт трещину. Сергей вдруг ощутил, словно внутри него плотина, дамба. Во всяком случае, была. Потому что в ту ночь, когда спустя столько времени встревоженный Паша позвонил, видимо, даже особо не надеясь не то чтобы на помощь, даже на то, что Костенко вообще возьмёт трубку — тогда в этой дамбе образовалась прореха. Впрочем, на секунду Сергей допустил мысль о том, что, быть может, такая прореха была там и раньше, возможно, даже не одна. И сам-то он внутренне, конечно, кинулся её латать, заделывать, чтобы наружу не текло всё то, что за этой несчастной дамбой, но её целостность уже оказалась нарушена, а потому стена беспощадно рассыпáлась, размывалась, и в ней, несмотря на все попытки залатать дыры, их становилось всё больше и больше. И каждый шаг навстречу Паше ставил под угрозу эту расшатанную, хлипкую, изрешеченную прорехами дамбу, готовую в любой момент обрушиться. И пусть Сергей всё ещё старательно пытался спасти её, укрепить, на деле уже осознал, что это бесполезно. Где-то в районе диафрагмы что-то ёкнуло — видимо, принятие неизбежного. Потому что именно сейчас, в эту минуту, когда Сергей стоял и глупо смотрел на Пашу — такого уставшего, немного измученного, пусть и спокойного в эти мгновения, хмурого, более сухого и холодного, чем он был раньше, однако всё же почему-то кажущегося прямо сейчас, на Сергеевой кухне, таким правильным, домашним, уютным, источающим что-то подобное умиротворению, — Костенко почувствовал, что дамба прорвана окончательно.       На несколько секунд ему снова стало тяжело дышать, будто он и вправду ушёл под воду. Сергея захлестнуло что-то совершенно непостижимое, необъяснимое, такая волна сдерживаемых, подавленных чувств, что на мгновение потемнело в глазах, и мужчина даже успел подумать, что не справится с ними. Они переполняли его, забивались в каждую клеточку тела, пульсировали какой-то неудержимой энергией. И тянулись к Паше. Сейчас будто бы вообще всё мироздание было сосредоточено на этом дурацком Паше. Костенко вдруг захотелось рассмеяться над самим собой — старый дурак, неужели реально думал, что, не сумев откреститься от пацана за столько лет, сможет вычеркнуть его из своей жизни после того, насколько с ним сблизился? Да у него, Сергея, пожалуй, со времён юности не было никого ближе Паши. Он первый за последние десятки лет, кого Костенко так близко к себе подпустил, кому позволял открываться и кому сам доверился. Да уж, забавно, и это Сергей-то пытался заставить себя думать, что Вершинин — просто тень прошлого, ничего существенного. Что он никакой не исключительный. Исключительный. Единственный и неповторимый.       Сергей не мог больше удерживать себя на месте. Он, слыша только биение очень уж разошедшегося сердца и боясь, как бы оно не отказало, всё-таки уже не тот возраст для сильных переживаний, бесшумно шагнул ближе к Паше. Потом ещё и ещё, медленно, осторожно, будто боясь спугнуть, хотя юноша его даже не видел.       — Паш, — тихо выдохнул Костенко, но Вершинин всё равно вздрогнул от неожиданности, хотя и не повернулся, — я тут кое-что взвесил, подумал. — Сергей приблизился уже почти вплотную. — Может, я и не до конца тогда разобрался в том, что чувствую к тебе. Поспешил с выводами. Прости, если задел тебя своим отказом. Но сейчас я думаю, что тогда я ошибся.       Костенко очень хотелось коснуться юноши. Он на несколько секунд замолчал, колеблясь, но затем, решив, что если Вершинин не захочет, чтобы Сергей его трогал, то уж явно не преминет продемонстрировать это со всем недовольством. Поэтому Костенко, так и стоя за спиной Паши, мягко опустил одну ладонь на его бок. Потом осторожно скользнул чуть дальше — на живот и медленно-медленно заскользил ладонью поперёк него. Вершинин упёрся вытянутыми руками в столешницу, опустив голову вперёд и замерев.       Мужчина говорил неторопливо, с длинными паузами, стараясь восстановить отчего-то перехваченное дыхание.       — Паш, ты мне очень дорог. Мне искренне жаль, что я так поздно это осознал. Ближе тебя у меня уже давно никого не было, и, пожалуй, я чувствую к тебе то же самое, что и ты. Вернее, что ты, по крайней мере, чувствовал.       Сергей не был уверен, что Вершинин всё ещё так же в него влюблён. Очень вероятно, что Паша тоже мог задушить в себе эти чувства и непременно попытался бы это сделать. А ещё Костенко боялся, что у юноши уже кто-то есть. Нет, конечно, Сергей был бы рад за Пашу, что он нашёл близкого человека, которого любит и от которого получает любовь в ответ, но где-то внутри что-то всё равно болезненно кольнуло от мысли, что Вершинин может быть несвободен, что их с Сергеем теперь уже навсегда отрезала непреодолимая дистанция разочарования, недоверия и ещё каких-нибудь гадких чувств. Прямо сейчас мужчине хотелось только одного — чтобы Паша остался здесь с ним. И сделал бы это не из жалости, чувства вины или ещё чего-нибудь пренеприятного, а искренне, потому что сам этого хотел бы.       Тактильного контакта казалось непозволительно мало. Сергею хотелось больше касаться юноши, обволакивать его собой. Он опустил другую свою ладонь на сгиб чужого локтя и плавно, невесомо заскользил вниз по руке, в итоге, накрывая тыльную сторону ладони Вершинина своей.       — Прости, что оттолкнул тебя, — проговорил мужчина. — Я не должен был этого делать. Мне просто не хватило мужества, — откровенно признался он.       Самого Костенко пробралась дрожь. Вот он. Стоит и обнажает душу так, как ни перед кем не обнажал. Он никому так не признавался ни в своих чувствах, ни в своём стыде. А стыд за всё, что он не посмел Паше высказать раньше, за то, что обидел юношу, отогнал от себя, сейчас разъедал Костенко изнутри. Пожалуй, он ни с кем ещё не был таким настоящим. И ни с кем не был таким ручным — Сергей никогда бы никому в жизни не признался, что он, как это ни очевидно, тоже человек, ему, пусть он и избегает любой близости, где-то в глубине души на деле тоже хочется тепла и ласки, хочется, чтобы его обняли и чтобы было, кого обнять самому. И сейчас, одной рукой ощущая мягкость Пашиной кожи, а другой — крепко, неотступно, но осторожно сжимая юношу поперёк живота, Костенко обессиленно уронил голову вперёд, мягко упираясь лбом в чужую спину. Ему хотелось остаться в этом ощущении навечно.       Сергей шумно, мощно выдохнул, прикрыв глаза, и совсем-совсем тихо добавил, будто совестливо в чём-то сознаваясь: — Я скучал.       Паша, всё это время стоя, замерев так, будто был каменным изваянием, сухо отозвался, и голос его звучал непривычно глухо: — Почему ты уехал? Почему не вернулся?       Сергей зажмурился, будто бы ему стало больно, словно резко под дых ударили. Нет, он не злился на Пашу за такой вопрос. Он злился на себя за то, что было ответом.       — Не мог себе позволить вернуться, — выдохнул он. — Я, правда, думал, что так будет лучше. А сейчас понимаю, что это было самое идиотское решение в моей жизни.       Костенко действительно так считал. Всё, что было в более отдалённом прошлом уже так не резало, всё понемногу затёрлось, со всем удалось свыкнуться, а с этим пока не получалось, рефлексия об отъезде и всем, что было после него, душила едким стыдом и саднящей где-то за рёбрами болью. Причём если уж не каждый день, то, как минимум, часто, хоть Костенко и старался об этом не думать.       Сергей ещё чуть плотнее стиснул Пашку. Почему-то сейчас этот тактильный контакт ощущался особенно важным, каким-то практически спасительным, будто бы от юноши исходило что-то, что отгоняло всю гадость, болезненную дрянь, если уж не из души, то хотя бы из тела, из чувств Сергея. Видимо, в такой невообразимой близости к Вершинину Костенко чувствовал себя прощённым. И больше всего сейчас мужчина боялся, что Паша взбрыкнёт, вырвется, оттолкнёт его. Сергей, конечно, не обидится, потому что юноша будет прав, и всё это будет справедливо, но всё-таки мужчине очень хотелось, чтобы его приняли.       Вершинин всё же взбрыкнул. Он вдруг вскинул голову с шумным вдохом, моментально высвободил свою руку, оттолкнулся ладонями от столешницы, но не вырвался, хотя Костенко уже готов был капитулирующе его выпустить. Юноша извернулся, оказываясь лицом к Сергею, и вдруг вскинул руки, кладя их на щёки мужчины, быстро, настойчиво притягивая его к себе и жадно-жадно впиваясь в его губы своими. Вышло резче, чем Вершинин планировал, они неприятно стукнулись зубами, но дискомфорт моментально отошёл на второй план. Костенко обмер от неожиданности. Однако тут же сориентировался, охотно отвечая на поцелуй и снова обвивая Пашу руками, но теперь уже поперёк спины.       Через несколько секунд Вершинин слегка отстранился, перевёл дух и выдохнул мужчине в лицо: — Какой же ты мудак.       Это не звучало зло, остервенело, скорее — с мягкой усмешкой. Сергей ощутил, что Паша немного оттаял.       — Заслуженно, — согласился Костенко.       Вершинин, который после того, как повернулся лицом к мужчине, смотрел только на его губы, теперь вдруг поднял взгляд в его глаза и улыбнулся. Улыбка вышла немного тусклой, слегка измученной, но всё же искренней. В ней проскользнуло что-то искристое от того, прежнего Пашки, более задорного и нежного. Сергей во все глаза смотрел на юношу опьянённым взглядом. Так, как ни на кого ещё не смотрел.       Вершинин снова припал к чужим губам. Сам он отклонился назад, упираясь в край столешницы частью спины между копчиком и поясницей, настойчиво притягивая Сергея к себе. Тот охотно подавался вперёд, впечатавшись своей грудью в чужую и уже почти наваливался на Пашу. Руки его прижимали юношу ближе, жадно стискивали уже почти до боли, но всё равно это было так головокружительно, что от всего происходящего темнело в глазах. Вершинин шумно сопел носом, мокро работая своими губами и языком. Поцелуй вышел долгий, такой, что когда они отстранились, чтобы перевести дух, губы даже немного саднило. Сергей слегка расслабленно выдохнул и, не отпуская Пашу из рук, склонил голову вперёд, упираясь то ли виском, то ли лбом куда-то между плечом и грудью юноши, прикрывая глаза. Вершинин поглядел на него немного сверху и снова улыбнулся. Он мягко коснулся кончиками пальцев лица Сергея, нежно погладил его по голове. Паша уже много раз думал о том, каково было мужчине решиться на отъезд, на отказ, но сейчас юноша искренне посочувствовал Сергею, поскольку ощутил, что ему тоже было нелегко, быть может, даже гораздо дольше, чем самому Вершинину. А ещё как Костенко истосковался по ласке и как преданно теперь льнул к юноше.       — Прости меня, хороший, — снова выдохнул мужчина.       — Проехали, — небрежно отозвался Паша. Было слышно, что он всё ещё немного сердит и серьёзен, однако уже заметно смягчился. Юноша тут же вдруг усмехнулся: — Но, если ты ещё раз меня так обманешь, я тебе сердце вырву.       — Охотно верю, — коротко хохотнул Костенко.       — Мы есть-то будем? Или ты меня всё-таки уморить решил?       Сергей наконец выпустил Вершинина из рук и отпрянул. Юноша снова усмехнулся, а затем быстро подался вперёд, бегло чмокая Костенко в уголок губ, лишь потом разворачиваясь обратно к столешнице. Сергей почувствовал, как его сердце сжалось и пропустило удар. Когда завтрак уже подходил к концу, Костенко, вдруг несколько посерьёзнев, вернулся к насущным вопросам.       — Так, давай-ка, кстати, разберёмся с тем, что теперь делаем, — начал он. — С тебе деньги в каком виде требуют?       — Не знаю, в каком угодно, видимо. Надеюсь, не в виде чемодана с наличкой.       — Не особо удобно-то было бы, — хмыкнул Костенко. — То есть, мог бы ему, условно говоря, просто на карту скинуть?       — Наверное, — отозвался юноша. — Но у меня ни номера карты, ничего.       — Да и переговорить бы тет-а-тет тоже хорошо, — задумчиво проговорил мужчина. — Вот что: звони-ка ему. Договаривайся о встрече, поедем, перетрём с ним.       Паша сконфуженно поглядел на Сергея несколько умоляющим взглядом. Костенко расхохотался.       — Сам-сам. Ты влез, куда не следовало, вот теперь сам и звони.       Вершинин скривился, ещё немного попытался упросить мужчину взглядом, но затем, не выдержав напора непоколебимого чужого взора, всё же потянулся за телефоном. Сергей посмотрел на него и, усмехнувшись, немного смягчился. Он ободряюще потрепал юношу по плечу.       — Звони. А я всё решу.       Через пару часов они уже приехали к месту встречи. Костенко вышел из машины вместе с сидевшим за рулём Ромой, который поехал с «девизом»: раз уж нужна пара человек, то одним из них на всякий случай буду я. За ними вышел один подчинённый и Паша. Юноша нервно огляделся — вокруг снова были какие-то частные территории с высокими заборами. Вершинин поёжился. Конкретно тут он не был, но прошлый раз, когда он на свою голову полез из-за Сергея, куда не следовало, ничем хорошим не увенчался. Паша исподлобья поглядел на маячившую впереди спину Костенко. Казалось, даже она пышет уверенностью. Вершинин, покосившись на Рому — уж не попытается ли тот отогнать юношу? — немного ускорил шаг и поравнялся с Сергеем. Тот глянул на него и усмехнулся — от Пашиного холода и суровости остались лишь отголоски. Юноша хорошо держал лицо, но Костенко-то его знал как облупленного, насквозь видел. Даже за столько времени порознь эту способность не потерял.       — Что, шкет, страшно? — шутливо спросил он тихим голосом, чтобы другие не слышали.       — Ещё чего, — с вызовом фыркнул Вершинин.       Костенко лишь ещё раз усмехнулся и кивнул так, будто бы ему всё стало понятно.       Когда встретивший шедших охранник провёл их через длинный коридор в какое-то просторное помещение, которое Паша даже не пытался осмотреть — до того был взволнован и сконцентрирован, — они увидели Тихомирова, что-то обсуждающего со своим помощником. Вершинин нервно покосился на Костенко и почувствовал укол совести: жутко глупо будет, если сейчас Сергей как-нибудь нехорошо поплатится за его, Пашины, косяки. С другой-то стороны, может, это такая, считай, карма ему за то, что он юношу так оттолкнул, но у Вершинина было много времени, чтобы всё обдумать, и на деле теперь он особо-то и не злился на Сергея. И уж тем более не желал, чтобы Костенко сейчас из-за него попал в какую-нибудь дурную передрягу.       — Ну, явился? — вальяжно спросил Тихомиров, не глядя на вошедших и параллельно подписывая какую-то бумагу.       Лишь передав её помощнику, он поднял взор и даже присвистнул.       — Серёжа-Серёжа. Вездесущий ты человек. Ты же вроде уехал, а?       — Уехал, — сухо отозвался Костенко. — Никто же не говорил, что не вернусь.       Тихомиров поглядел на стоящего за плечом Сергея Пашу и недовольно поцокал языком.       — Ай-яй-яй, Павел. Сам разобраться не в силах, привёл кого посильнее? Ябедничать нехорошо. А за поступки свои надо отвечать.       — Никто никого не приводил, — спокойно, но твёрдо проговорил Костенко. — Долг возвращаем.       Тихомиров вдруг рассмеялся и наклонился вперёд, опираясь сложенными вместе руками о стол. Он лукаво посмотрел на Сергея.       — Вот скажи мне, Серёж, что ты так с этим пацаном возишься? Надо было тебе его не отдавать в тот раз. Видимо, у нас у обоих меньше проблем было бы. Нет, ты вот опять зачем-то дурью маешься.       Костенко неодобрительно нахмурился, но сдержался, чтобы не огрызнуться.       — Просто я ему должен, — твёрдо отрезал он.       Брови Тихомирова взлетели выше. Он усмехнулся и даже почти по-старчески потряс головой. Паша тоже было изумился, но моментально опустил голову, чтобы не показать своё удивление — им он мог бы запросто выдать, что впервые об этом слышит.       — Вот как? Сам Костенко кому-то должен? За что это? — всё так же лукаво поинтересовался Тихомиров.       — А это уже наше дело, — холодно заявил Сергей. — Ты рассчитываться планируешь, или как?       — Ну, раз такое дело, — развёл руками мужчина. — Пятьсот.       — Было же двести пятьдесят, — повёл бровью Костенко.       — Времена непростые, сам понимаешь, — с наигранно интонацией всплеснул руками Тихомиров. — И потом, это мне, считай, моральная компенсация.       — Ладно.       Костенко вдруг поднял руку и коротко махнул Роме, жестом показывая выйти. Тот вместе с другими спутником направились к двери, хотя Рома недовольно окинул Сергея хмурым взглядом. Паша заволновался, глядя то на уходящих, то на Костенко. Мужчина обернулся к нему.       — Ты тоже.       — Зачем? — выпалил юноша. И тут же торопливо добавил с горячностью, готовностью: — Я останусь.       — Выйди, — с нажимом проговорил Костенко.       Паша колебался. Мужчина снова поглядел на него твёрдо, а потом вдруг немного смягчил взгляд, будто пытался им выразить уже не подобие приказа, а просьбу. Вершинин послушался, тем более что его уже потянул за локоть Рома.       Когда дверь захлопнулась, и Костенко остался вдвоём с Тихомировым, Сергей повернулся к нему лицом и заявил: — Дам семьсот, если больше о нём вспоминать не будешь. Он у тебя никогда не работал и ни для какой деятельности впредь не подходит.       Тихомиров с хитрым прищуром глянул на Костенко, потом показательно посмотрел на дверь, а после вновь перевёл взгляд на Сергея, склонившись вперёд ещё сильнее.       — Вот так уж прям он тебе сдался? Тогда мелко мыслишь, Серёжа.       Костенко нахмурился, и в горле его что-то недовольно заклокотало.       — И сколько ты хочешь?

***

      Паша ходил взад-вперёд вдоль машины и кутался в куртку, вечер близился к ночи, уже становилось холоднее. У автомобиля, опершись спиной о дверцу, стоял Рома. Заложив руки в карманы, он неотрывно следил за Вершининым. Он понимал, что вряд ли пацан сейчас куда-то свалит, или с ним что-то случится, но чувствовал, что головой за него отвечает.       — Не мельтеши, — фыркнул он.       Паша зло глянул на него, но всё же остановился. Затем подошёл и тоже привалился к машине. Какое-то время молчали.       — Ты давно с ним работаешь? — тихо спросил вдруг Паша.       — С кем? С Серёгой?       — Да.       —Порядочно. Тебе-то что? У него бы и спросил.       — Рассказывать про работу не хочет.       — В его духе. — Рома поёжился и окинул Пашу взглядом с головы до ног, будто изучал. — Ты-то ему кто? Чё он из-за тебя так срывается всё время?       Паша глянул на Рому через плечо и едко усмехнулся: — Вот у него и спроси.       На улице показался Костенко. Рома ещё раз бросил взгляд на нахального Вершинина, снова фыркнул и, оттолкнувшись от машины, открыл дверь, садясь за руль.       Дорогу провели в тишине. Паша снова почувствовал себя виноватым и совестливо покосился на сидящего рядом с ним на заднем сидении Костенко. Тот уловил этот взгляд и вдруг украдкой накрыл тыльную сторону Пашиной ладони своей, мягко погладив его костяшки подушечками пальцев. Как бы поддерживал, будто хотел высказать: «Забудь. Ничего страшного». И Вершинину стало немного легче.       Они вернулись домой к Костенко. Паше нужно было, как минимум, забрать вещи, но, вообще говоря, ему ужасно захотелось остаться. Он чувствовал, как внутри всё-таки вновь пробуждаются упрятанные глубоко-глубоко чувства, желания, эмоции, воспоминания. Снова разгорелась тяга, соблазн, который так часто и почти неумолимо бурлил в душе каждый раз, когда Паше доводилось заглянуть в гости к Сергею. Тогда. Будто бы уже в прошлой жизни.       К тому же, видимо, оба ощущали, что нужно ещё поговорить.       — Почему ты сказал, что мне должен? — спросил Паша, разуваясь в прихожей.       — Потому что так и есть, — отозвался Костенко.       — В смысле?       — Ну, думаю, мы оба согласимся, что я перед тобой виноват.       — Ты думаешь, что можешь от меня деньгами откупиться? — недобро нахмурился Паша.       — Нет, вовсе нет, — отозвался мужчина, и голос его зазвучал несколько обеспокоенно. — Я не это имел в виду.       Паша смерил его недоверчивым взглядом и прошёл в ванную, чтобы вымыть руки. Сергей устало потёр лицо ладонью — он чувствовал себя распоследним идиотом.       Отняв от лица руку, мужчина вдруг столкнулся взглядом с уже вернувшимся Пашей. У Костенко на секунду перехватило дыхание — такой знакомый взгляд. Почти щенячьи глаза. Полные надежды и чего-то очень светлого. Сергей уже и забыл, что такие глаза бывают, что бывает такой взгляд. Поистине Пашкин.       — Ты теперь обратно в Харьков уедешь, да? — почти разочарованно, с явно уловимой тоской спросил Вершинин.       Сергей ощутил, как его собственное сердце рухнуло куда-то вниз. Столько смиренного отчаяния было в этих словах Паши.       — Нет, конечно, нет. Вернее, мне нужно будет съездить туда за вещами, машину обратно пригнать, всё такое. Но я думал остаться здесь. Если ты, конечно, этого хочешь.       — Хочу, — откровенно заявил юноша и шагнул ближе.       Сергей, будто уловив, чего хочет Паша, сгрёб в объятия. Принялся внимательно, пожалуй, даже одухотворённо разглядывать ясное лицо Вершинина. Такой красивый и трогательный. Самый славный.       Юноша склонился вперёд и мягко, невесомо всего лишь на мгновение коснулся чужих губ своими, будто на пробу, ожидая, ответят ли ему. Сергей, разумеется, не мог не ответить.       — Так и не сказал, — тихо проговорил вдруг он, отстраняясь. И ещё тише добавил: — Паш, я тебя люблю.       — Знаю, — так же тихо, будто бы это было какое-то таинство, отозвался юноша. — И я тебя.       Он и правда знал, не сомневался в Серёжиной любви. Да, Костенко не умел толком говорить о своих чувствах, но его поступки всегда говорили даже больше. Паша сегодня особенно много об этом думал. Не зря же ещё тогда, полтора года назад, он постоянно подмечал то или иное, что Сергей делает для него, что позволяет только ему. Потому-то юноше тогда и казалось, что он особенный, что Сергей непременно к нему тоже что-то чувствует. И сейчас ведь Костенко, не раздумывая, всё бросил, сорвался из другого города, из другой страны, метнулся к нему, Паше, подбил людей, увёз его в безопасное место и на следующий же день кинулся решать проблему, и всё это после того, как Вершинин просто ему позвонил и пожаловался. И юноша не знал, о чём Костенко говорил наедине с Тихомировым, но даже не сомневался, что это было тоже нечто из заботы. Да, верное слово. Сергей, наверное, боялся любить, подумывал, что не способен на это, но его искренняя забота — от крупных дел до мелочей — всегда говорила об обратном.       Разнеженный этими мыслями Паша обвил руками чужую шею и, прижавшись ближе, потёрся носом о висок Сергея. Он бережно поглаживал мужчину по верхней части спины — ощущал, что ему это очень нужно. Нужны касания, нужна ласка. Вершинин понимал: Костенко ведь тоже всё чувствует, тоже бывает разбитым, тоже хочет нежности, только сознаваться в этом не желает.       — Давай завтра пострелять съездим? — предложил вдруг юноша. — Как тогда, помнишь?       Костенко усмехнулся: — Что, хочешь в тихом, укромном месте голову мне снести?       Юноша расхохотался.       — Ага, как же. И это сейчас-то, после того, как я тебя только-только обратно сцапал? Серёж, если с тобой что-то случится, я тебя из-под земли достану.       Паша вдруг немного отстранился, поймал лицо Костенко в свои ладони, проникновенно заглянул ему в глаза, чуть склоняясь над мужчиной, и тихо, но отчётливо проговорил: — Ты весь мой.       Костенко явственно уловил, что в эту секунду Вершинину, такому хищному, нравится думать о том, как он действует на Сергея, что сейчас ему льстит то, как сильно он нравится мужчине. И всё это было несомненной правдой.       Сергей почувствовал, как от слов юноши, его интонации на кончиках пальцев заискрился какой-то азарт, восторг. Он никогда ещё Пашу таким не видел. Было в нём что-то мрачное, устрашающее, но притягательное. Такого-то Вершинина Костенко и любил — чертёнка, источающего солнечные лучи.       — Как пожелаешь, — улыбнулся в ответ Сергей и невесомо погладил Пашу по щеке, где уже почти совсем зажила небрежная ссадина.