Blood & mint

      Как добрался до бара — Жданов не помнил, хотя чего тут сложного: центр города, в двух шагах в любую сторону — питейные заведения, мелькающие неоновыми вывесками, гулко грохочущие музыкой откуда-то из глубин кирпичных конструкций.       Малиновский, дорогой друг и вице-президент, рядом появился тоже сам собой, как джин из лампы. Правда, руки ждановские были заняты тем, чтобы тереть раскалывающуюся черепушку — всё-таки пацан-промоутер умудрился приложить его затылком о стену. Лоб тоже медленно раскалялся то ли жаром — ибо нехер гулять без шапки в такую погоду, то ли приступом мигрени. — …а что ты хочешь услышать, «я же тебе говорил»? — Вскинул брови Рома, облюбовав соседний стул и выслушав сбивчивый рассказ. — Так это бесполезно! У меня на языке мозоли уже кровавые, и вовсе не от того, от чего хотелось бы. Тебе ж что в лоб, что по лбу, Жданов! Пушкарёва — крыса, мимо пробежала, хвостиком махнула и скинула тебя с поста.       Кулаки Андрей уже почесал — о стол в каморке, о бетонную стену, о лицо внезапно выискавшегося защитничка, на Малиновского сил не осталось, да и не станет он друга бить при всём раздражении. При всей его, Ромки, пра-во-те в оценке событий. — Я просто хотел с ней поговорить! — А теперь может только утыкаться лицом в слегка влажную шерсть шарфа и вдыхать её запах.       Выглядела Катюша чудесно в его объятиях, растрёпанная, полупрозрачная, голая почти — ни очков, ни маски Снежной Королевы, что наросла на острое личико месяц назад. Он бы с радостью впился пальцами в челюсть, в рот проник, смял волосы, уши, плечи, всю её фигурку — папье-маше с пятнышками пролитого кофе, чернил и спермы. Чужой, блядь, и своей: как назло, память подсовывала Пушкарёву на простынях гостиницы и в квартире Малиновского. Андрей тогда не понимал просто-таки преступно нихера, нужно было вытрахать из этой умной головки все посторонние мысли, а не слушать слезливые рассказы про бывшего.       Тогда он постеснялся сказать, насколько ему насрать на студенческую трагедию — жива, здорова, только что радостно дала ему под одеялом с Гарфилдом?.. Вот именно! — и насколько он сам глубоко увяз в такой же блудне, от которой и стыдно, и противно. — Но на эмоциях наорал, руки распустил, и она тебя послала. — Ромка резюмировал ёмко и подпёр щёку ладонью, с видом бесконечно выгоревшего психиатра глядя на своего подопечного. — Палыч, вот вроде ты с Катенькой отношался, а не я… Неужели до сих пор не дошло, что с ней нужно по-другому? Она ж не Кира. — Не скажи, — вяло усмехнулся Андрей, — формат разный, а суть одна: за любовниц меня шантажировали отменой свадьбы и отсутствием поддержки на совете. А за сокрытие отношений и грядущую свадьбу с Кирой — возвратом фирмы в мои руки, чтоб нас кредиторы разодрали.       И если к концертам Воропаевой он привык, наизусть эту истеричную симфонию знал, то Катя… Просчитывать людей Жданов в принципе не особо умел, но её — особенно. Он каждый грёбаный раз ошибался насчёт Пушкарёвой, все его суждения разбивались о её поведение, усмешки, молчание, поднятые кулачки, взбрыки — не торнадо в исполнении Киры, которое можно только переждать, прижавшись к земле, нет: Катенька готовила стратегию нападения заранее, тихонько постукивая по клавиатуре, нагоняла грозовых туч над президентской головой, температуру в кабинете постепенно повышала — и Андрей, что та лягушка из эксперимента, незаметно варился. А потом помощница била шоковой заморозкой — взглядами своими, фразами о залоге, о задолженности, о замужестве. Отчётами с реальными показателями — на сладкое, вишенка на торте из дерьма.       И что самое обидное — он эту кондитерскую сам построил. — Умеешь ты баб выбирать, Жданов. — Предлагаешь на мужиков переключиться? — Что ему остаётся, кретину, если не опидораситься физически, раз морально — ужé? В «Голубом огоньке» было не так уж плохо: весёленькая музыка и обширная коктейльная карта, а что до возможности быть оприходованным в «тёмной» комнате… Сильнее, чем в конференц-зале, его не опустят. — Предлагаю заняться делами компании, а не выяснением отношений с Пушкарёвой, пусть они и тесно переплетены, — Малиновский опрокинул шот и потянулся за бумажником. Пил он чисто символически, в качестве жеста поддержки. — Нужно решить, что мы будем делать дальше. — Точнее, что нам позволят делать, — подав знак бармену, Андрей положил подбородок на сложенные на стойке руки. — Должности нет, помощницы нет! Для отца я теперь хуже грязи под ногами. — И я в этой луже с тобой за компанию. У тебя времени — до завтрашнего утра, чтобы поплакать о своей горькой судьбе и протрезветь, — Рому патетичная меланхолия в голосе друга не убедила, перевешивал собственный цинизм, спасительный для психики, но для собеседников — не всегда приятный. — А потом ты будешь думать как взрослый, мать твою, мужик и бизнесмен. Ты знаешь, я всегда готов тебя поддержать… Но нытьё про Пушкарёву слушать не собираюсь, она мне вот уже где!       Стукнув себя ребром ладони по кадыку, он оставил чаевые на стойке и побрёл к выходу.       А у Жданова выхода нет: стреляться не из чего, топиться негде — нажраться разве что в дымину и вниз мордой в сугроб лечь. Скоро весна, он оттает, а вот сердце Катенькино — вряд ли.       Самое время звонить и орать в трубку: «вернись, я всё прощу». Даже настоящую отчётность, даже Зорькина. Даже — отплёвываясь от раскрошившихся зубов — Сашеньку.       Пушкарёва недоступна. Её родителей тревожить даже такая скотина, как он, не будет. Пусть хоть кто-то сегодня спит спокойно — а в том, что Катя ни во что не посвящала Елену и Валерия, Андрей был уверен. Иначе его шкура уже висела бы на стене пушкарёвской гостиной вместо старого советского ковра.       Мысли, воспоминания, ощущения, обрывки чужих фраз, эхом звучащие в ушах, сливаются в одну сплошную вязкую кашу, которую Жданов хавает без ложки и запивает ледяной водкой.       Понедельник начался с минералки и пинания фаллосов по всему офису. Секретарши не отсвечивали, тихо выполняли свою обычную работу и по крошкам собирали версию: «что же произошло и куда делась Пушкарёва?». Его, слава богу, не трогали — чуяли возможность получить по шее и запись в личное дело.       В обед в конференц-зале он на правах недавнего президента появился первым — занял своё обычное место по правую сторону, для себя отметив задним числом странность — даже на посту во время собраний он не сидел во главе стола. То кресло всегда занимал отец, и сейчас оно стояло символом огромнейшего недоверия. Даже передав бразды правления в руки сыну, Павел Жданов так и не смог увидеть в нём кого-то достойного. Отдельного, зна-чи-мо-го — ни разу у отца не почесалось: «может, это я должен сбоку сидеть?», нет, что вы!..       Так и сегодня он молча уселся по центру, не удостоив сына взглядом. Мама зато жалостливо посмотрела, но не сказала ни слова из той привычной льстивой чепухи, которой сдабривала самооценку Андрея с раннего детства и до недавнего времени. То ли отец запретил, то сынуля сделал невозможное — разочаровал её окончательно.       Как и Киру, что вошла в конференц-зал с гордо поднятой головой, прекрасная как весна — идеальная укладка, пастельно-зелёный костюм с розовой блузкой. Давно её Андрей не видел в таких цветах: в последнее время Воропаева куталась в чёрное и серое, всё ещё стильное, но закрытое и бесполое. А потом удивлялась, что это он смотрит налево и не хочет с ней спать…       Жданов, ты мразь. И даже сейчас, когда тебя поймали за руку и уже точат топор, ищешь себе оправдания.       Невеста — б.ы.в.ш.а.я — его игнорировала, изучая то картины на стенах, то свежий маникюр, то пустой лист типового блокнота. Кристина рядом, положив сестре голову на плечо, напротив — сверлила Андрея взглядом, не мигая. И бегущую строчку в её глазах: «ты заслуживаешь всё, что с тобой происходит» он видел отчётливо.       Жданов, ты жалкий. В чужих мыслях, в обсуждениях, в зеркале — ты урод моральный и физический. Сашка ловко стряхнул с него шелуху, и уже ни дорогой костюм, ни часы с запонками, ни укладка волосок к волоску никого не обманывали. Как и громкие речи, петушиная бравада.       Как и отчёты — повестка дня, тема собрания, на которое достаточно было притащить свою тушу, чтобы её продолжили заслуженно пинать. А он ладошки и лицо подставил для плевков — всё ему, Рома просто рядом сидел, спрятавшись за скрещенными руками. — Извиниться не хочешь? — Пока Павел шелестит листками отчёта, Андрей склонился к плечу друга. Тот лишь глаза скосил. — За что? — Одними губами. — За то, что пытался фирму вытащить, пусть и такими хреновыми способами? Ты первый тогда. Кто Катю в сентябре попросил цифрами пожонглировать? — За инструкцию. — Цифры Жданова сейчас волновали в последнюю очередь. Показ отгремел, коллекция снискала восторги и аплодисменты, продажи шли. Антикризисный план потихоньку работал, что ни говори.       Малиновский шумно выдохнул, сдерживая явно напрашивающуюся очень эмоциональную реакцию. — А перед кем, тобой? — Он откинулся на спинку кресла и наконец посмотрел прямо. — Так ты тут в главных ролях, ДиКаприо грёбаный, я — только сценарист и, между прочим, что-то я не слышал от тебя конструктивной критики. Что ж ты морду мне не набил за оскорбление твоей дражайшей Катеньки? — Металлические ноты в его голосе режут слух. Такого Рому Андрей очень не любит. — Или мне у неё прощения попросить? А какого чёрта она в пакет, предназначавшийся тебе, полезла, кто её просил?       С расстрельным списком определились быстро — Жданова-младшего с Малиновским-единственным в отставку, правда, из акционеров не погнали — и то хлеб. Не ко времени, да и не по средствам сейчас акции выкупать, когда компания держится на честном пушкарёвском слове, ловкой руке играющего на бирже Зорькина и ангельском терпении банкиров.       С настоящей владелицей Зималетто обещал разобраться отец и рефлекторно дёрнувшегося сына осадил: вряд ли Катерина Валерьевна захочет его видеть, ни к чему её лишний раз драконить, когда у неё на руках бумаги о залоге, вся информация по сделкам, по серым схемам, все их капиталы, судьба которых в моменте вообще не колышет горе-президента.       Катенька не только компанию захватила, но и сердце Жданова — на сдачу.       Однако, об этом совет директоров не знает, только о паршивой интрижке начальника с подчинённой — она жертва, он мудак, и ничего другого от него не ожидала ни ревнивая невестушка, ни равнодушный отец, который даже сорваться и наорать не способен.       Отцу плевать и Катеньке плевать — они общаются и разбираются за его, Андрея, спиной, решают проблемы, пока их автор протирает собой стул в каморке, водительское кресло, барную стойку. Пока Жданов складывается внутрь, как подорванное заброшенное здание — крыша едет, опоры рушатся, фундамент дрожит, Пушкарёва отдыхает в своей норе, обиженная на него и весь мир.       Она в своём праве Андрея хоть убить, что и делает, связь с ёбанным Воропаевым не отрицая.       Его наглая морда мелькает под закрытыми веками, пока Жданов пытается отлить, держась за стенку кабинки. Мир крутится, и желудок выкручивает спазмом — слишком много алкоголя, в нос ударяют ароматы туалета, отчего позыв только усиливается. Потный и разгорячённый, с расстёгнутой ширинкой и вываливающейся на свет божий «харизмой» он сообщает унитазу всё, что ему есть сказать о Сашеньке Воропаеве. Всё, что сегодня на собрании он сказать не мог, ибо в ответ накинулись бы все — и мать с отцом, и сестрички.       Сашенька — молодец, раскрыл заговор! Сашенька, на правах принёсшего человечеству «огонь», неприкосновенен.       Пьяная мысль в затылок стреляет, и ей Андрей следует: выбравшись из уборной, платит бармену наугад — всем, что есть в бумажнике, и тащится на улицу, где тёмная улочка с уютными мусорными баками манит, но выбирает Жданов такси — запрыгивает в жёлтую тачку в обход какой-то деви́цы в белой шубе с чихуахуа под мышкой, и под их совместные недовольные визги просит водителя трогать. От запаха «ёлочки» в салоне снова мутит, но приступ рвоты Андрей проглатывает, пьяно всматриваясь в вечернюю Москву.       Где-то там сейчас отдыхает Катя — проклинает его, наверное, на все лады, жалуется этому своему Зорькину… или Воропаеву? — Можно адрес др-гой? — Язык еле ворочается, не успевая за мыслью. — Ощнь надо, брат! В-прос жизн-ни и смерти…       Последняя в особо жестоком виде ждёт Кириного братца, когда Андрей доберётся до его квартиры и втопчет конопатое рыло в бетон лестничной клетки. — Конечно, брат! Любой каприз за твои деньги, дорогой, — водила улыбается в зеркало заднего вида и перестраивается. — Любовь, да? — Она с-самая… — Свою любовь Жданов уже растоптал, так что спуском Воропаева с лестницы ничего не докажет, только моральное удовлетворение получит. Катенька насилия не любит, как и открытую конфронтацию — его каморочная мышка, всё тихой сапой, всё из тени — ручки её тянутся, за ниточки дёргают. Крысиная, мать её, королева, а его головой только орехи и колоть — бесполезный отросток!       И Сашке его отросток нужно оторвать, чтобы неповадно было трахать чужих помощниц.       На повороте заносит машину и пассажира по всему салону, ровно сидеть не получается, отслеживать дорогу тоже. Таксист не болтлив, только подпевает попсовому мотивчику по радио, «ёлочка» воняет, а Жданов одним глазом спит. Вторым — видит наяву, как Воропаев открывает ему дверь и получает в табло. Как недовольно хрипит полуголая Катенька, а Андрей встречается лбом с паркетом и просит-просит-просит о чём-то… О воде, потому что пить хочется ужасно, о свежем воздухе, ибо он весь провонял рвотой, мочой, попавшей на брюки, по́том и тяжёлым парфюмом.       О любви, которая ему теперь не светит.

***

      Воропаев нашёл её на балконе, на полу между небольшим столиком и креслом. Летом отсюда, должно быть, открывался чудесный вид на зелёный парк, но пока — только противная серая морось и такая же серая Катерина, поджавшая колени к подбородку.       Курить она не умеет — кашляет, задыхается, но упрямо затягивается, когда он подносит сигарету. Сам плюхается в кресло, у его ног Пушкарёва сидит печальным мраморным ангелом-надгробием над собственной могилой. — …что? — К вечеру слух Александра немного подводит, денёк выдался таким же мерзким, как погода. В министерстве, правда, тишь да гладь, но в Зималетто, куда он заглянул на бессмысленное кризисное собрание, атмосфера царила адская. Без котлов и девяти кругов, зато чертей — слишком много на квадратный метр. — Не обманет, не предаст… — Механически повторила девушка и снова затянулась. Волосы её сбились в сосульки, платье с чужого плеча смялось, лицом она сливалась с побелкой на стене. — Кха, не предаст… Смешно, да? — Как видите, умираю от смеха.       От удавки-галстука он избавился ещё в машине, когда подъехал к дому Виноградовой. В лифте расстегнул пиджак. Когда наткнулся на приоткрытую дверь квартиры, нервно дёрнул ворот рубашки, расстёгивая пуговицы, и метнулся внутрь.       Но, к счастью, беспорядка от кражи или свежего жмура не нашёл — только Катерину, которая, впрочем, успела остыть: дорожки слёз практически высохли, шоу Воропаев пропустил и застал лишь эпилог, в котором она пялится в пустоту, медленно моргая. Курит его сигареты, пропитываясь едким дымом, и бормочет себе под нос ерунду.       Чёрный экран, титры, пустота. Зрители расходятся — Александр ворошит волосы пятернёй, под мышки вздёргивает Пушкарёву, тащит её обратно в комнату. — Это попытка самоубийства? — В коридоре он кивает на входную дверь. — Зря, элитный жилой комплекс, камеры, охрана… Вряд ли тут расхаживают любители свернуть голову временным жильцам. Нужно было тогда оставаться с Андрюшей. — Откуда?..       В его руках Катерина заходится дрожью, словно Жданов вот-вот вломится в квартиру и договорит то, что не договорил. — А кто ещё, Павел? Сильно сомневаюсь, это и не в его характере, и не в интересах. Вы решили всё прояснить при первой возможности, так ведь? — У Воропаева зудит — растормошить её, вернуть в боевое настроение, но увы. — Андрею сегодня запретили выходить с вами на контакт, так что поступил он по своему обыкновению от противного: нашёл вас и вряд ли радостно кружил в объятиях. Он в курсе любимых едален консервативного отца, так что круг поиска сузился. Да, была вероятность, что место встречи назначите вы, но… наверное, Жданов-младший всё-таки неплохо изучил вас за это время, поэтому понимал, что вы скорее всего скромно согласитесь на условия Павла — после свиданок в пивнушках ничего не страшно, верно? — Блестящая логика, — равнодушие в пушкарёвском голосе почти оскорбительное. Катерина еле держится на ногах, жмётся виском к дверному косяку, не решаясь зайти в ванную. — Вы правы, мы действительно встретились. Хорошо, что Павел Олегович не застал этот кошмар.       Хотя следовало бы. Чтобы до конца прочувствовал, кого вырастил, точнее — кого растила Маргарита, пока дядя Паша строил модную империю. — С ним, я полагаю, разговор получился куда более продуктивным, чем с сыночком? — Чтобы вам не ждать очередного совета: я ухожу из Зималетто, владею Никамодой… — И Зималетто соответственно. — К косяку он её прижимает с исключительно практической целью — чтобы не сверзилась на пол, окончательно ослабнув. — На бумаге, — сил держать голову ровно у неё точно нет, свой интеллектуальный центр Катерина доверяет воропаевской груди, утыкаясь в неё лбом. — Не нужна мне ваша фирма, мне и Никамода-то не нужна.       Женские слёзы Воропаев не любит, но готов потерпеть. В конце концов, взрослые люди несут ответственность за свои поступки, а он сам сюда припёрся.       Но Пушкарёва не плачет — уже нечем, видимо. — С антикризисным планом я ознакомлю Павла Олеговича, а он — всех вас. — Её дыхание обжигает кожу. — Ближайшие полгода Зималетто будет выпускать коллекции, выплачивать кредиты, может, франшизы запустят — был такой разговор. После выплаты основных долгов банкам, выплатите ничтожный долг Никамоде и мы с вами развяжемся насовсем. — «Мы с вами», — Александр руки распускает и заправляет русые пряди за округлые уши, заставляя посмотреть на себя, — это кто с кем, Катерина Валерьевна?       Потому что он купит канистру суперклея, лишь бы не развязываться, не разлепляться с госпожой Пушкарёвой — пусть и дальше бесит его, с ног сшибает, смешно возмущается, страстно целуется, кусается и царапается, душит собой, дышит ему в ухо загнанно, отдаваясь…       Мужчина сглотнул, когда она встала на цыпочки и потянулась, цепляясь за его рубашку. — Есть варианты? — Варианты есть всегда, — например, сейчас не целовать её, а запихнуть в душевую кабину, кинуть в неё полотенцем и закрыть дверь с другой стороны.       Например, всё ещё впихнуть её под душ — обжигающе-ледяной, чтобы ожила наконец. Или под горячий — и самому рядом встать, можно даже в костюме, бог с ним. — Какой из них сулит мне миллион? — На его плечах Катерина висит, тянет вниз, заставляя напрягать пресс и мозги. Саша, тебе не пятнадцать! И даже не двадцать пять, чтобы за стояком не видеть общей картины.       А натюрморт нынче таков, что этим мрачным, сигаретно-сизым вечером, в чужой квартире владелице модной империи требуются банные процедуры и, возможно, горчичники. Александру — чашка чая и сон часов так на пятнадцать, чтобы завтра снова добровольно влезть в это блядское беличье колесо. — Зная вас, любой.       Пока в ванной шумит вода, он инспектирует кухню: Пушкарёва может жить на энергии от своих страданий, но ему нужна нормальная, человеческая еда. — Да, Кир? — Как почувствовала, что он только руки занял и голову — чем же поужинать. — Ты где?       Рифму Александр оставляет при себе. Сестре достаточно было переживаний, его грубость не даст ничего, кроме очередного витка истерики — Кирин стакан давно был переполнен, причём не самой приятной субстанцией. — Я не твой жених, чтобы отчитываться. — Боже, не напоминай! — Кристина наверняка уже успела предложить парочку неприятных ритуалов и порч для Жданова, возможно, и сотворила под шумок — на собрании опальный президент выглядел откровенно плохо, помятый, небритый и синий. — Кристина рядом?.. Нет, я не считаю, что тебе нужна нянька. Но и не хочу, чтобы ты оставалась одна. — Что ж не приехал? — Кирюш, я не могу разорваться… — И так рук не хватает, чтобы держать мобильный и засыпа́ть макароны в кипяток. Капли брызжут на пальцы, на недовольно шипящую конфорку, гнев свой Александр вымещает на картонной упаковке, чтобы в трубку не орать.       Подавленные эмоции ему когда-нибудь обязательно аукнутся аутоиммунным заболеванием или полётом на машине в кювет.       Но пока приходится молча выслушивать Кирины вялые претензии пополам с переживаниями — о работе, о будущем компании, об Андрее и его связи с Пушкарёвой. Его ответы по каждому из этих пунктов сестрёнка знает, и они её решительно не устраивают — с ними она спорит сама, пространно размышляя о вертящихся в гробу родителях. Александру же остаётся угукать в трубку и помешивать соус к пасте. Как же он у-с-т-а-л. — …ванная свободна, если нужно, — мягко мяукнула сзади Катерина, прошлёпав влажными ступнями на кухню. Раскрасневшаяся от пара, го-ря-ча-я. — Кто у тебя там? — Мгновенно уловила Кира. — То есть, на сестру у тебя времени нет, а на очередную шалаву — пожалуйста?       По сути, не так уж сестрёнка была и неправа: постоянным серьёзным отношениям Александр предпочитал качественный, но ни к чему не обязывающий секс за деньги с теми, кто точно наутро не закатит драматический этюд с вопросами по типу «а ты любил бы меня, если бы я была червём?», потому что не оставались до утра. — На шалав у меня с таким графиком тоже времени нет, — перевернув деревянной лопаткой говяжий медальон на сковородке, мужчина убавил огонь. — Не говори только, что у тебя там сидит любовь всей твоей жизни и мать твоих будущих детей, не поверю! — Фыркнула Кира и тоже зазвенела посудой. Кристина плотно взялась за её кормёжку и восстановление душевного равновесия, которое, по мнению старшенькой, начиналось с горы риса и слезоточиво-острой курицы. — Не верь, — Воропаев взялся за кастрюлю, чтобы слить воду. Катерина тихо встала рядом и без лишних слов подставила дуршлаг. С этими разговорами паста получилась немного не аль денте, впрочем, Александр был такой голодный, что сгрыз бы её и в сухую. — Моя личная жизнь сейчас не главный вопрос, Кирюш. Если твой ненаблядный вдруг будет звонить, не бери. И дверь заприте, он сегодня особенно не в себе. — Откуфа знаефь? — Чавкнула в трубку сестра. — Саша, что ты с ним сделал? — Да тьфу на тебя! — Швырнув половник в раковину, Воропаев стукнулся лбом о шкафчик. — Нужен он мне сто лет. Жданов четвёртый день бухает, думаешь, там хоть что-то от мозговых клеток осталось?..       Трапеза прошла в молчании — почти уютном, если не вспоминать, по какой причине они вообще здесь собрались, зато после Пушкарёву прорвало поговорить. — Александр Юрьевич, чего вы хотите? — В данный момент я хочу спать, — в выстуженной спальне (балконную дверь никто не закрыл) он взбивает подушку, подкидывая её в руках. — Я тоже, — эта кровать слишком большая для неё одной. Воропаев, иди в гостиную! — Но всё-таки, зачем вам… это? Почему вы возитесь со мной, прихо́дите, ко́рмите? Я же причинила столько боли вашей семье, не говорите, что не обижаетесь на меня за Киру!       Воропаев, у-хо-ди! Но получается только рухнуть на кровать, сунув подушку под голову. На разметавшиеся полы халата они оба не обращают внимания — Пушкарёва без очков, а Александр без стеснения. Оно закончилось в момент, когда он натянул шёлковую вещицу Юлианы — мужскую по размеру и цвету, что в целом мало успокаивало. Нужно будет принести свою пижаму, раз получается так, что он тут ночует.       И вместо битвы подушками и страстного секса у них тут душные разговоры. — Я не обижаюсь на вас. Обида вообще чувство инфантильное, а это прерогатива Андрюшеньки, — пробравшую женское тело дрожь Воропаев игнорирует. Пусть перебарывает. — С Кирой я сам разберусь, это не ваша забота, и даже не думайте звонить ей с извинениями! — И не собир-… — Пушкарёва язык прикусывает, сто́ит иронично выгнуть бровь. — Хорошо, не буду.       «Хорошая девочка!» и по макушке её потрепать — так и тянется рука, но ею Александр цепляется за пояс халата. — Послушайте, я с радостью не имела бы никаких дел с Зималетто, но вынуждена, — поджав ноги, она положила подбородок на коленки, свернулась меланхоличной улиткой без домика. — Вы — часть компании, и, если честно, с вами приятнее всего иметь дело, помимо Павла Олеговича. — Осталось только его трахнуть, чтобы точный рейтинг составить? — Неуместно, грубо, по́шло, по лбу Александр себя не бьёт просто потому, что лень. А язык за тридцать лет так и не научился придерживать: — Мы не вчера встретились, вы знаете, какой я. Так что, если действительно хотите иметь со мной дела, постарайтесь не оскорбляться, это непродуктивно.       Воропаев, она придушит тебя во сне и будет права. — Постараюсь, — тон Катенькин ядовитый, а взгляд змеиный, белладонный. — Я всегда ценила вашу прямолинейность. Продуктивнее знать, что о тебе думают на самом деле, а сладкими речами я уже наелась.       Потому и стейки не лезли — у Катерины Валерьевны передоз десертами и лапшой. У Катерины Валерьевны скулы и глаза запали — кастинг к Тиму Бёртону пройдёт без вопросов, — а правый указательный рисует круги на воропаевском бедре.       Они оба слишком устали, чтобы что-то подразумевать. — Александр Юрьевич, вы когда-то предлагали мне перейти на вашу сторону. — Предлагал.       Стоял в дверях кладовки и сверлил взглядом эту перепуганную мышь, впрочем, упрямо поджимающую губы и прячущую в недрах заблокированного компьютера фальшивые отчёты. — Говорили, что верности не существует. — Не существует. — Как и его вне этой постели. У Виноградовой отвратительно мягкий матрас, в него Воропаев проваливается, одеяло придавливает сверху. — Назвали меня очень необычной девушкой… — …и это был отнюдь не комплиме-е-ент, — зевок раздирает пасть, шмыгнув носом, мужчина лицом утыкается в подушку. Ещё чуть-чуть, и скроется в сонном небытии, но краем уха слышит, как Пушкарёва шуршит и скрипит, сопит и устраивается рядом, потянув одеяло на себя. — Почему вы не сделали этого раньше? — Дыхание греет ему щёку. — Чего? — Я просто подумала о том, что, если бы вы тогда были более… убедительны, не случилось бы всего остального.       Катерина ворочается, пинает Александра коленкой, её волосы лезут ему в лицо. Потрясающе. — То есть, я теперь виноват в том, что не додумался вас отыметь заранее?       Ой как ты виноват, Сашенька, и сам же себя за это ненавидишь.