Проклятье Уробороса

      Следующий день «заключения» длился для Элли особенно долго. Время словно застыло, застряв между сырой штукатуркой стен и низким потолком, от которого тянуло холодом. Она ходила по узкой комнате взад и вперёд, считала шаги, вставала на носки на кровати, чтобы хоть мельком увидеть мир за решёткой окна, различить небо, кроны деревьев, тень пролетающих мимо птиц — любой знак того, что жизнь снаружи всё ещё продолжается. Потом снова садилась на койку, повторяя про себя формулы зелий, которые когда-либо варила, и никак не могла отделаться от сосущего чувства голода глубоко в желудке.       В районе обеда к ней заглянула Рут, просунула кусочек уже очерствевшего хлеба и тут же исчезла, не проронив ни слова. Элли подумала, что отныне и она будет избегать разговора с ней, ведь теперь для всех она была без пары секунд безжалостной убийцей. Несколько раз мимо двери проходили девочки и, зная, что она не увидит их лиц, бросали в её сторону колкие слова. С каждым разом становилось яснее, что это были не их собственные мысли, а чужая история, повторённая за кем-то. И даже если многие стали свидетелями того, как всё закончилось, не все знали, с чего началось. Мэгги, вероятно, уже успела обрисовать остальным свою версию, а тех, кто колебался, просто заставила поддакивать. Но это уже не имело значения, потому что каждый из вариантов заканчивался одним и тем же — девочкой, захлёбывающейся у неё в руках. От этого ей становилось особенно тоскливо. Как она докатилась до такого? В какой момент безумие задушило остатки контроля? Времени, чтобы думать об этом и грызть себя, у неё было предостаточно.       Ближе к ужину в приюте что-то изменилось, хотя Элли не могла с уверенностью сказать, не внушило ли это ей собственное воображение. Слышались торопливые шаги и взволнованные окрики, взбудораженный персонал то и дело сновал по коридору, вызывая нарастающее любопытство. Она пыталась рассмотреть хоть что-то через узкую щель между дверью и окошечком для еды. Несколько раз неподалёку заговаривали мужчины, и в их речах ей чудилось нечто знакомое. Элли задерживала дыхание, пытаясь уловить больше, но двери закрывались, а шаги снова стихали, оставляя её в одиночестве.       Когда суматоха, длившаяся весь вечер, наконец улеглась и прозвенел звонок, приют снова погрузился в тишину. Она сидела на койке, поочерёдно приваливаясь к стене или медленно опускаясь на жёсткий матрас, надеялась найти позу, в которой перестанут ныть копчик и поясница, но ничего не помогало. Она подложила подушку под ягодицы, зябко обхватила себя за плечи, вдавила подбородок в колени у груди и на какое-то время просто закрыла глаза.       Осталось пережить всего одну ночь. Вот только она не знала, изменится ли для неё что-либо или с завтрашнего дня начнётся нечто совсем иное. Как вернуться в общее помещение, как смотреть на этих людей, говорить с ними, если сама не могла до конца понять, кем стала?       Неожиданно у двери послышался тихий скрип, и Элли сразу подумала о маленьком Томми. Наверняка он снова пришёл, как вчера, может быть, принёс что-то или просто решил заглянуть. Она уже поднялась, готовая шёпотом окликнуть его по имени и отчитать за рискованный поступок, но за дверью раздался совсем другой голос.       — Ты заставила всех говорить о себе.       По спине прошёл холодок. Она узнала его сразу не столько по голосу, сколько по самому присутствию за дверью, по напряжённой тишине, вставшей между сказанным и ожиданием ответа. Пожалуйста, пусть подумает, что она спит. Пусть уйдёт.       Но он не уходил.       — Знаешь, некоторые даже в восторге. Такая хрупкая девочка, и такая внезапная жестокость.       Элли так и сидела неподвижно, вцепившись в колени, и несколько секунд даже не дышала. Но он всё рядом и будет стоять, пока не получит своего. Она осторожно опустила ноги на пол и подошла к двери на цыпочках. Быстрее ответит — быстрее он отстанет.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Ты?..       Она не называла его имени. Не хотела.       — А кого ты ждала? — вопрос прозвучал мягко, с едва заметной усмешкой. — Томми с куском хлеба? Нет. Я пришёл, потому что никто другой не скажет тебе правду.       — И какая же правда? — Элли прижалась ухом к двери, чувствуя, как ладони дрожат над шероховатой поверхностью.       С той стороны послышалось движение, и стало понятно, что он тоже приблизился. Слова были сказаны почти шёпотом, и она никак не могла понять, почему каждое из них прозвучало так громко.       — Это было прекрасно.       — Что?..       — То, что ты сделала, — продолжил он. — Ни страха, ни жалости. Только желание сломать.       Элли резко оттолкнулась ладонями, но тут же вернулась обратно. В груди поднялось странное чувство, балансирующее между ужасом и заинтересованностью.       — Ты называешь это прекрасным? Я едва не убила её. Но если тебе так нравилось, зачем остановил? — Она сжала кулаки и требовательно посмотрела в щель, стараясь различить его силуэт.       Он ответил без паузы, с привычной холодной отстранённостью:       — Потому что смерть слишком проста. Одно движение — и всё кончено. Сначала ты бы оказалась в маггловской тюрьме или сумасшедшем доме, а позже, когда известия дошли бы до Министерства, в Азкабане. Скучно. Куда интереснее наблюдать тебя здесь среди них каждый день. Видеть, как ты держишь голову мерзкой девки в грязи, пока та захлёбывается, и помнить, как совсем недавно шептала «Круцио» в мою сторону. Такая ты куда ценнее, чем та, что рыдала в Астрономической башне.       Она прижалась к двери ещё сильнее, ощущая, как запылали щёки. То, что он сказал, звучало как восхищение и как приговор одновременно, и она никак не могла понять, чего в этом было больше.       Тут голос Тома изменился, прежняя ровность уступила место злости:       — Но смотреть, как тебя бьёт маггла… Это поистине омерзительно.       Фраза больно задела. Прилив жара разлился по лицу и шее, выталкнув наружу воспоминание о трости, мокрой ткани и чужих взглядах. Показалось, что от этих мыслеобразов поясница заныла сильнее, чем прежде.       Прищурившись с подозрением, Элли подняла подбородок и скривила губы в остром оскале.       — Но ведь ты не ушёл сразу. Стоял и смотрел. Так понравилось зрелище?       На этот раз он не ответил сразу, в тишине за дверью ей почудилось короткое неровное дыхание.       — Да, я смотрел, — произнёс он тише, чем прежде, признаваясь с той лёгкостью, с какой обсуждают пустяки. — Хотел увидеть, когда ты сломаешься. Когда взгляд потухнет и руки опустятся, но вместо этого увидел слёзы. В этот момент для меня всё закончилось.       Дверь чуть скрипнула, когда он опёрся на неё ладонью, наваливаясь всем весом, и Элли ощутила, как дерево едва заметно завибрировало от низкого тембра его речи. Голос стал ещё ниже, грубее, с грязной насмешкой, в которой не было ни грамма стыда.       — А вот Мальсибер бы не отвёл взгляда. Он бы остался до самого конца и потом ещё долго прокручивал это в голове, как любимую сцену. Я видел, что было у него внутри в тот миг, когда Блэк уже поднимал руку, чтобы врезать ему. Он хотел тебя. Не прикоснуться — подмять, унизить, заставить чувствовать себя ничтожной, грязной. В его мыслях ты была не человеком, а удобным способом доказать своё превосходство. Ему нравилось представлять, как ты теряешь волю, как перестаёшь сопротивляться, как он буквально владеет тобой и получает от этого нереальное удовольствие, как…       — Прекрати! — наконец вырвалось у Элли. Её кулак глухо ударил о дерево, а голос задрожал от гнева и отвращения. — Прекрати, или я закричу.       В ответ она услышала лёгкий смешок, будто он только этого и ждал, специально выводил её на эмоции, ожидая, когда она взорвётся и попросит его заткнуться.       — Всего пара слов, и ты уже готова рвать и метать, — хмыкнул Том. — Ты слишком легко теряешь контроль, и это нужно исправлять.       — И кому же это нужно? — отрезала Элли, отстранившись от двери и уткнувшись взглядом в дрожащий огонёк лампы, висевшей на крючке. Похоже, что керосин уже был на исходе, и скоро комната погрузится в темноту.       — Хватит, Элли, — неожиданно серьёзно произнёс он. — Я здесь не ради препирательств и даже не ради того, чтоб вгонять тебя в краску. Я пришёл предупредить.       Чуть вздрогнув, она снова прильнула к двери, боясь пропустить хоть слово.       — Сегодня во второй половине дня приходили люди, — продолжил он, — в форме военных. Сказали, что проверяют пригодность подвалов для бомбоубежищ, но прошерстили каждую щель в приюте.       Она нахмурилась, вспоминая торопливые шаги и грубые мужские голоса, к которым прислушивалась некоторое время назад, но картинка никак не складывалась.       — И что с того?       — Они не магглы, — коротко ответил он.       Лампочка за её спиной трепетала всё слабее, и тень от железных прутьев на окне расползалась по стене, подкрадываясь всё ближе. Том заговорил снова, но уже медленнее, создавалось впечатление, что каждое слово давалось ему с усилием:       — Они сразу показались мне подозрительными. Я пробовал пройти в их головы. Хотел вытащить хоть что-то… и не смог. Просто наткнулся на глухую стену. Эти волшебники — опытные окклюменты.       Дыхание Элли замерло. Немыслимо. Том Реддл сам признавался ей в том, что не сумел. Ей показалось, что земля качнулась под ногами, и если бы артефакт вдруг выпал прямо из воздуха ей в руки, это выглядело бы не более невероятным, чем его слова сейчас. Губы сами разжались, и, прежде чем она успела прикусить язык, сорвалось:       — Но если ты не смог… Значит, они сильнее тебя?       Сразу же кольнула мысль, что он ведь прав… Она действительно плохо держит себя в руках.       Пальцы Тома забарабанили по двери, сперва медленно, а потом всё быстрее. Рваный темп отдавался в дереве в такт его тяжёлому, сбивающемуся от злости дыханию.       — Не стоит делать поспешных выводов, — процедил он сквозь зубы. — Дело не в том, кто сильнее мыслью. Важно, зачем они сюда явились, и что я успел забрать у них. Всё остальное пустяки.       Он замолчал, и стук стих так же резко, как начался. Послышался короткий скрежет железа, и маленькая дверца для еды со скрипом аккуратно откинулась. Том протянул внутрь сложенный лист, и, когда Элли схватила его, их пальцы столкнулись кожа к коже, едва заметно соприкоснувшись на грани между светом и тенью. В ту же секунду в воздухе щёлкнула сухая искра статического электричества, и он резко отдёрнул руку, оцарапав её о необработанный деревянный край окошка. Элли тоже отшатнулась, прижав записку к груди, не зная, что было сильнее — жгучее послевкусие касания или раздражённый выдох с той стороны.       Том медленно сполз по двери вниз и остался сидеть у самого порога, прижимаясь к тёплому дереву спиной. Через отверстие Элли не было видно его лица, только изгиб шеи и слегка растрёпанные волосы, но когда раздался еле слышный звук, она вдруг ясно представила, как он стирает кровь с костяшек, нервно сжимая ладонь. На мгновение наступила пауза, потом Том заговорил в своей обычной манере:       — Думаю, это больше по твоей части. Я не могу разобрать эти каракули без магии.       Она осторожно развернула лист и подняла его ближе к колеблющемуся свету лампы, стараясь уловить каждую букву в бледном жёлтом круге, что ещё удерживался на стене. В глаза сразу бросился торопливый, неаккуратный почерк на русском. Буквы сползали с линии и тянулись неровными хвостами.       «Олегу Т.       Пока мы ждали конца учебного года, всплеск почти угас. След вывел нас в маггловский район Лондона, подвалы и чердаки обысканы, но уже поздно — всё растворилось. Очевидно, источник в руках у одного из учеников или преподавателя школы.       Гонт больше не жилец и не представляет угрозы, проклятье заберёт его.       На хвосте пёс из МРАКа, действовать пришлось без промедления. Вещь изъята и отправлена в нужное место через проверенный канал (древесина и металл).       Продолжаем поиск.       СЧБ!»       Она дочитала письмо до конца и непроизвольно сжала лист так сильно, что бумага зашуршала между пальцами. Не существовало никакого «безопасного места», о котором Том уверял её тогда на вокзале. Он притащил артефакт прямо в приют, прямо сюда, и теперь каждый шаг, каждый скрип половиц мог значить, что кто-то вынюхивает его след. И что значил шифр «СЧБ»? Сокращённые инициалы? Но почему с восклицательным знаком, будто это было не имя, а лозунг? Неужели это они? Чернобожники.       — Читай вслух, — коротко бросил он из-за двери.       Элли снова пробежала глазами по строчкам и задержала взгляд на тех, что говорили о школе и ученике. Именно их она и решила проглотить. Том ничего не узнает, а у неё останется хотя бы один маленький козырь против него.       Взяв себя в руки, она постаралась прочитать текст максимально ровно, без единого намёка на враньё.       — Олегу Т. По наводке прочёсывали маггловский квартал в Лондоне. Подвалы и чердаки проверили, но пусто. Следов контрабанды, о которой шла речь, не обнаружено.       Когда дошло до второй части, она уже не стала ничего менять. Знакомая фамилия зацепила её, хотелось услышать, как он на неё отреагирует.       — Гонт больше не жилец и не представляет угрозы, проклятье заберёт его. На хвосте пёс из МРАКа, действовать пришлось без промедления. Вещь изъята и отправлена в нужное место через проверенный канал… — Она помедлила, разглядывая густо перечёркнутые слова. — Здесь зачёркнуто. Много раз. «Древесина и металл», похоже. Продолжаем поиск. СЧБ.​​​​​​​​​​​​​​​​       Она опустила лист и прислушалась к звукам за дверью, цепляясь за любой признак перемены. И вот сначала он провёл ладонью по волосам, а следом это движение сменилось резким рывком: пальцы вцепились в пряди так крепко, что стало больно смотреть. Он не проронил ни слова, и в конце концов её интерес пересилил осторожность.       — Ты знаешь, кто такой этот Гонт? — спросила Элли, складывая бумагу в ровный прямоугольник.       — Родной дядя, — ответ прозвучал без колебаний. — Один из тех, кто остался. Гонты никогда не были многочисленными, и мы оба связаны с этим именем, нравится тебе или нет.       Элли опустилась на колени перед дверью и склонилась так близко к окошку, что её голос мимолётно задел его шею, переплетаясь с лёгким теплом выдоха.       — Расскажи мне о них.       По его коже пробежала едва заметная дрожь, и он осторожно отстранился, прерывая невидимую связь между ними.       — В нашей крови наследие Слизерина и Перевеллов, — произнёс он глухо. — Гонты держались за него крепче, чем любой другой род. Они не позволяли себе чужих связей и не смешивали кровь с другими древними семьями. Так сохранялись наши способности и магическая сила. Поэтому нас почти не осталось. Морфин, если он вообще ещё дышит, судя по письму, и, похоже, ты и я.       Она не сразу поняла, что именно кроется за этими словами, но когда, наконец, до неё дошло, то стало тошно. Если связи с другими семьями были под запретом, значит, поколения подряд оборачивались друг в друга. Род, замкнувшийся в самом себе, петля, стянутая до предела. Инцест. Она судорожно втянула воздух, не в силах подобрать слова.       С той стороны послышалось едва различимое движение, и Том заговорил снова:       — Ты дышишь иначе. Скажи, Элли, я имею право удивляться? Ещё до того, как ты появилась, я перелопатил архивы, просмотрел все записи и о рождённых, и о тех, кто так и не увидел свет. Ни одного отпрыска, ни одной уцелевшей линии, все Гонты умерли здесь, в Англии. Я знаю все их имена наизусть. И, если честно, с каждым разом мне всё труднее верить в официальную версию твоей биографии.       Элли почувствовала, как внутри всё передёрнуло от осознания, что Том подбирался слишком близко, начинал сомневаться в её легенде, в том единственном прикрытии, за которое она держалась. Плотно сжав губы, она старалась удерживать дыхание ровным, зная, что он уже уловил перемену в её ритме, и любая новая тень колебания лишь подтвердила бы его догадки. Но сказать что-то в ответ не получалось, любое слово могло обернуться против неё.       Спасение пришло оттуда, откуда не ждала. В дальнем углу коридора послышался скрип половиц, и свет керосиновой лампы скользнул в окошко, выхватив из темноты тёмные пряди Реддла.       — Ну и ну, — раздался уже знакомый сиплый голос сторожа. — Неужто Ромео под окнами, а? Тут тебе не театр, мальчишка. Ступай-ка спать, пока я не позвал миссис Коул.       Том неспешно поднялся с пола, отряхнул ладонь о брючину, затем перевёл взгляд в сторону двери и, едва заметно улыбнувшись, ответил:       — Возможно, сэр. Но уверяю вас, эта Джульетта куда молчаливее, чем в пьесе.       — Ха. Умный, значит, — пробормотал старик с усталым одобрением. — Ладно, ступай. А то и сам сейчас в драму влезешь, да не театральную.       — Доброй ночи, — ровно произнёс Том и зашагал прочь, не оборачиваясь.       Элли приникла к окну и проводила взглядом ускользающий свет, который сторож уносил с собой всё дальше. Тусклое пятно исчезло в глубине коридора. Почти сразу её собственная лампа мигнула и погасла, уступив место полной темноте.

***

      Утро началось с того, что заскрипел ключ в замочной скважине и дверь приоткрылась. Элли вышла в коридор, сразу почувствовав взгляды, скользнувшие по ней исподлобья. Никто не остановился, никто не сказал ни слова, но в каждом косом повороте головы, в каждом коротком шёпоте чувствовалось осуждение. Рядом стояла матрона Смит — сутулая, хмурая женщина, с поджатыми губами, в сером платье и чепце, державшая связку ключей в скрюченных пальцах. Она оглядела Элли с ног до головы, задержав взгляд на помятом платье и всклокоченных волосах.       — Ну что, жива? — спросила она сухо. — Ну и хорошо. Но учти: ещё одна такая выходка, и миссис Коул передаст твои дела куда следует. Ты поняла?       Элли кивнула, стараясь не встречаться с ней глазами.       — Умыться и привести себя в порядок, — строго продолжила матрона. — После завтрака молитва. Я хочу видеть тебя среди первых. Молись усерднее всех, девочка. Проси прощения за грехи, если хочешь, чтобы Господь не отвернулся от твоей души.       Она опустила голову, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлое, непрошеное сопротивление. Бог, Господь — эти слова звучали чуждо, скребли по ушам, как мел по доске. Магия не просила свечей и икон, она была в крови и воли. У каждого народа были свои имена: англичане вспоминали Мерлина как великого чародея, кельты — Талиесина, чьи песни считались сильнее заклинаний, скандинавы — вёльву Хейд, пророчившую судьбы, а на её земле говорили о Белобоге и Чернобоге. Магглы принимали их за богов, потому что не могли иначе объяснить их силу, но для волшебников они всегда оставались первыми великими колдунами, сумевшими подчинить себе время и смерть. Их наследие весило больше любых проповедей и значило куда больше, чем какие-то жалкие молитвы.       Внутренняя тирада оборвалась сама собой, когда она поднялась на второй этаж. В умывальной толпилось человек пять, но, когда Элли переступила порог, все разговоры оборвались. Девочки шарахнулись в стороны, как от прокажённой, освобождая ей проход. Младшая, лет семи, даже выронила полотенце и поспешила к выходу, не оборачиваясь. Остальные последовали за ней, бросая на Элли быстрые, испуганные взгляды через плечо. За несколько секунд умывальная опустела.       Оставшись одна, она подошла к раковине и взглянула в мутное зеркало. На неё смотрела пара безжизненных глаз, окружённых тёмными кругами, и в сочетании с бледным лицом это напоминало маску, из которой исчезло всё живое. Кожа казалась тусклой, губы пересохли и побелели, а в уголках красовались красные заеды. Ещё «краше» она себя никогда не ощущала.

***

      Элли почувствовала его взгляд раньше, чем успела сесть. Том выбрал место прямо позади неё, пока зал часовни был наполовину пуст. Опустившись на жёсткую скамью, она едва удержалась от гримасы: боль полоснула так резко, что в глазах потемнело. Великолепно. Утренняя молитва только начиналась, а она уже мечтала встать и уйти.       Тем временем почти все места оказались заняты: Рут с Эдит устроились в первых рядах, стараясь держаться поближе к матроне Смит, а Мэгги, шаркая ногами и пихая всех вокруг локтями, пробиралась меж скамей в поисках места. Её наглый прищур и самодовольная усмешка давали понять, что произошедшее накануне только добавило ей больше уверенности, но никак не стыда. Несколько девочек нехотя сдвинулись, чтобы пропустить её в середину, и Мэгги села, демонстративно скрестила руки и зашепталась с соседкой, зная, что Элли видит её.       Дверь в часовню распахнулась, и миссис Коул появилась на пороге, смерив зал строгим, деловым взглядом. Это зрелище показалось Элли забавным, и впервые за всё время в приюте губы сами собой изогнулись в нечто похожее на улыбку. Смотрительница вошла с таким видом, будто здесь собрались министры и сановники, а не десятки полуголодных детей в ситцевых рубахах и стоптанных башмаках. Её чопорная осанка и приподнятый подбородок в этой бедной часовне с облупленными стенами выглядели нелепо. Элли даже подумалось, что вместо молитв о спасении душ стоило бы молиться о скорейшем окончании войны, потому что именно она ежедневно отнимала у этих детей куда больше, чем грехи и пороки.       Матрона Смит раскрыла перед собой молитвенник и привлекла внимание детей, постучав костяшкой указательного пальца по краю кафедры. Её маленькая фигура вырисовывалась на фоне большого деревянного католического креста, возвышавшегося над залом. Но само помещение мало походило на часовню, скорее напоминало бывший класс, в котором расставили скамьи, притащили алтарь и наспех прибили крест к стене. Хотя Элли толком и сравнивать было не с чем, потому что прежде никогда не бывала в часовнях. Единственный раз в жизни она оказалась в похожем месте ещё ребёнком, когда надоумила сбежать из детского сада свою подружку, и их поймал священник ближайшей церкви. Он завёл их внутрь, пока полиция искала родителей, и Элли запомнились только золотые иконы и запах ладана.       Дети, сидевшие на скамьях, почти хором подхватили слова «Pater noster», и их голоса сложились в негромкое бормотание, которое в момент наполнило помещение. Элли сидела неподвижно, глядя на руки, сложенные на коленях, и не знала ни единой строчки. Она пыталась открывать рот, надеясь, что со стороны это будет выглядеть убедительно, но язык не слушался, и каждое его движение было чуждым.       Когда хор голосов набрал силу в следующей молитве, Том незаметно подался вперёд, и его дыхание коснулось её затылка.       — Confiteor Deo… — прошептал он тем же тоном, что и остальные, но слова плавно перетекли в другое. — В том, что я держала её голову в воде. В том, что ощущала, как тело бьётся у меня в руках, пока её лёгкие наполнялись грязной жижей.       Сначала Элли не поняла, что он говорит. Речь, произнесённая вполголоса, просто вплелась в общие звуки, но смысл дошёл мгновением позже. В животе что-то опустилось, и воздух застрял в груди. Она сжала колени, чтобы не выдать дрожи, но то, что сначала сбило с толку, очень быстро стало злить.       — Mea culpa, — продолжил он, и в тот же миг ударил кулаком себя в грудь вместе со всеми, — что я сбежала, оставив тебя внизу.       Она прикусила внутреннюю сторону щеки, не позволяя себе обернуться. И затем почувствовала, как его дыхание стало теплее, словно он наклонился ещё ближе, а слова скользнули в пространство между ними.       — Mea culpa, что из-за меня погибла Миртл Уоррен.       Третий удар прозвучал особенно резко, и Элли поморщилась от вида происходящего вокруг.       — Mea maxima culpa, — почти ласково произнёс он. — Я позволила обвинить Хагрида. Теперь для них чудовище он, а на самом деле — я.       Ненадолго повисла пауза, и затем он снова шепнул, с нескрываемым удовольствием растягивая последние слова:       — Повтори за мной. Mea culpa…       И тут она не выдержала, потому что всё нутро потребовало, чтобы он замолчал сейчас же. Элли стиснула челюсть до боли и обернулась. Голубые глаза упёрлись в его, и Том слегка склонил голову в немом приветствии. Его спокойный невозмутимый взгляд не оставлял сомнений, что он делал это нарочно, желая выбить её из колеи и внушить вину. Не разделить, нет. Переложить всю ответственность на её хрупкие плечи.       Голоса детей тут же смолкли, а в зале раздался глухой стук захлопнувшегося молитвенника матроны Смит. Её тонкие губы вытянулись в линию, и взгляд, полный неодобрения, метнулся к задним скамьям.       — Новенькая, — произнесла она с холодной укоризной, — вам ли отвлекаться во время молитвы, когда следовало бы молить Господа о прощении за собственные деяния?       Все головы повернулись в её сторону, и Элли мигом вернулась в прежнюю позу. От любопытных взглядов, уставившихся на неё, хотелось провалиться под землю, исчезнуть, раствориться в толпе, но она была вынуждена подчиняться правилам и сидеть среди этих людей, а главное — с самым ненавистным человеком за спиной. Может быть, стоило оправдаться или попросить прощения? Но Том не дал ей открыть рта. Он поднялся, придавая своему движению показную вежливость, и произнёс:       — Прошу прощения, Матрона. Боюсь, мисс Белаева просто не знает слов. Она ведь из страны, где священников сажают, а церкви закрывают. Молитвы об отпущении грехов ей, наверное, непривычны. И я просто хотел помочь ей.       По залу прокатился лёгкий смешок, быстро смолкший под взглядом миссис Коул, сидевшей на стуле у стены отдельно от детей. Было непонятно, чего в этот момент в Элли больше — желания развернуться и врезать Реддлу или вскочить и скрыться, пока его самодовольная ухмылка не въелась в память окончательно. Ещё не было ни дня в этом поганом месте, чтоб она не ощущала себя злой и униженной. Эмоции вновь затмили разум, и тогда Элли выпалила, глядя стеклянным взглядом куда-то мимо матроны Смит:       — Спасибо за заботу, мистер Реддл. Надеюсь, вы поделитесь со мной своими познаниями о грехах, в них вы, похоже, эксперт.       Матрона Смит стояла у кафедры, прижимая молитвенник к груди, и казалось, что даже дети вокруг перестали дышать в ожидании её реакции на такую наглость. Несколько долгих секунд она смотрела в сторону задних рядов, потом медленно выдохнула и произнесла, уже обращаясь ко всем:       — Молитва окончена. Да услышит Господь тех, кто обращается к Нему с чистым сердцем. А тех, кто оскверняет слова насмешкой, ждёт испытание в напоминание нам о том, что грех не только в поступках, но и в словах. После службы вы останетесь, мисс Белаева. Господу будет угодно, если вы послужите Ему наедине.       — А остальных, — вмешалась миссис Коул, поднимаясь со своего места, — жду во дворе для распределения работы. Не задерживайтесь.       Дети зашумели, скамьи заскрипели, и зал быстро наполнился шагами и перешёптываниями. Элли не двинулась с места, ожидая, пока поток схлынет, чтобы узнать какое «послужение» ждёт её на этот раз. Когда большинство уже вышло, рядом села знакомая фигура.       — И вот ты снова позволила себе сорваться, — тихо произнёс Том, глядя перед собой.       Элли чуть повернула голову, ощущая, как раздражение снова пытается прорваться наружу.       — Ради этого ты устроил весь этот спектакль? Чтобы доказать, что я не умею держать себя в руках?       — Именно. — Он даже не моргнул. — Урок, который ты снова провалила.       — Своих учеников поищи среди тех, кто привык тебе поддакивать. — Она скользнула по нему коротким взглядом, в котором мелькнула насмешка, и сложила руки на груди. — Может, подайся в священники, Реддл? С твоей манерой поучать и каяться за других тебе цены бы не было.       — В священники? — Он презрительно усмехнулся, и скользнул глазами в сторону матроны Смит, которая уже начинала посматривать на них. — Я не склоню голову ни перед кем.       Он чуть подался вперёд, глядя на неё исподлобья, и заговорил быстро и твёрдо:       — Я стану учителем, вот увидишь. По защите от тёмных искусств. Буду учить молодых волшебников, как защищаться от ведьм вроде тебя.       Хищная улыбка тронула его губы, затем он поднялся и не спеша прошёл вдоль скамей. Элли следила за ним, пока тот не миновал проход между рядами и не направился к выходу.       — Особенно от тебя, — тихо пробормотала она, едва шевеля губами, и отвернулась, чтобы не видеть его спины. На самом деле ей хотелось бросить эти слова громко прямо ему в след, но на этот раз она удержалась.       Учитель? Защита от тёмных искусств? Это не укладывалось в голове. Он мог бы добиться чего угодно: места в Министерстве, признания, власти, которую сам так жаждал. И вдруг учитель. В этом слове не было ни величия, ни силы, ни амбиций, которыми он жил. Что-то в его тоне казалось ей неправильным, как будто за этим «учителем» скрывалось совсем иное намерение — не учить, а подчинять.       Хлопнула дверь, за которой стихли последние шаги детей, и часовня опустела. Запах воска и пыли стал ощутимее, выдернув Элли из внутреннего оцепенения и вернув в суровую реальность. Матрона подошла ближе, и по выражению её лица стало ясно, что наказание всё же последует. Теперь ей предстояло вымыть полы, протереть все скамьи, выбросить потухшие свечи и собрать оплывший воск с подсвечников. В довершение она должна была привести в порядок пианино у стены, которое давно покрылось слоем пыли и, казалось, не нужно было никому, кроме мышей.       Смит задержалась у двери, окинула Элли испытующим взглядом и сказала, что проверит всё, когда вернётся. После этого дверь закрылась, и в часовне воцарилась долгожданная тишина.       Она быстро закончила с полом, наскоро протёрла скамьи и перешла к подсвечникам. Воск отковыривался с трудом, прилипал к пальцам, а запах гари въедался в кожу. Элли тихо чертыхнулась, чувствуя, как злость снова поднимается изнутри. Перед глазами вставал спокойный, самоуверенный Реддл с его насмешливой улыбкой, которую хотелось стереть этой самой тряпкой в руке. Ей казалось, он бы с удовольствием наблюдал за ней сейчас, наслаждаясь тем, что она возится, как последняя дурочка. Наследница Слизерина. Тьфу, вот и весь её великий путь — от Тайной комнаты до уборщицы приюта.       Когда последние следы воска наконец уступили, Элли опустила кусок ткани в мутное ведро и устало выпрямилась. Взгляд упал на пианино у стены — последнее, с чем предстояло разобраться, прежде чем её отпустят. Она подошла ближе, провела пальцами по крышке, оставив чистую полосу, и неожиданно для себя подняла её. Старые струны внутри дрогнули от движения, и в воздухе повис глухой, неровный звук. Несколько секунд она стояла, набираясь смелости, потом осторожно опустилась на сиденье.       Пальцы неуверенно коснулись клавиш, нащупывая в памяти старую привычку. Первая нота прозвучала тускло, но за ней последовали другие, и вскоре в часовне разлилась тяжёлая, меланхоличная мелодия. Бетховен. «Соната №14, до-диез минор, соч. 27 №2». Когда-то отец говорил, что в ней заключена тоска по невозможному, гордое смирение перед тем, что нельзя изменить. Но сейчас Элли слышала в ней только усталость и странное облегчение, будто она говорила за неё то, что нельзя было выразить словами.       Музыка рвалась наружу, заполняя всё пространство вокруг. Пальцы двигались увереннее, и с каждым аккордом боль внутри превращалась в тепло, давящее на грудь. В носу защипало, как перед слезами, но вместо них перед глазами вспыхивали лица: наглая Мэгги, миссис Коул, читающая мораль, десятки пустых глаз в зале, холодная улыбка Реддла, и дом… далёкий и непостижимый. Каждая нота била туда же, в память, под рёбра, где уже давно копились злость на пару с отчаянием.       Последний звук угас, и тишина легла на плечи тяжёлым покровом. Пальцы всё ещё касались клавиш, когда она краем глаза уловила едва заметное движение у двери.       Миссис Коул стояла, сложив руки перед собой, и молча наблюдала. Элли, спохватившись слишком поздно, резко опустила крышку пианино, и та с глухим стуком захлопнулась. Эхо разнеслось по часовне, она вскочила на ноги, чувствуя, как сердце подскакивает к горлу. Первая мысль, что мелькнула в голове, — сейчас её снова накажут. За то, что посмела тронуть инструмент, за самовольство, за то, что отлынивает от работы. Она уже видела, как матрона Смит тащит её к стене, а Коул равнодушно приказывает нагнуться. От одной этой картины внутри сжалось всё, что ещё оставалось спокойным.       Отбивая каблуками ровный ритм по каменному полу, смотрительница направилась к ней. Она остановилась у пианино, провела ладонью по крышке и, взглянув на пыльный след на ладони, подняла глаза на Элли.       — Не знала, что вы умеете играть, мисс Белаева, — сказала она после короткой паузы. На удивление в её тоне не было ни укора, ни надменности. Растерянность лишила слов, и единственное, что пришло в голову Элли, — спешно извиниться.       — Простите, — выдохнула она.       Коул задержала взгляд на её кистях, иссечённых мелкими трещинками и мозолями, потом снова на пианино. Это немного смутило, и она поспешила спрятать руки за спиной.       — «Простите» — не то слово, — произнесла Коул спокойно. — Зайдите ко мне вечером. А теперь ступайте, вот-вот начнётся обед.       Элли моргнула, не сразу осознав, что не ослышалась. Обед? Но пианино так и стояло не вытертым, крышка в пыли, а след ладони остался красоваться на глянце. Отпускает просто так? Но Коул даже не смотрела на неё, просто стояла у окна, глядя на внутренний двор, где ветер шевелил листву старого вяза.       — Идите, — повторила она отрешённым голосом.       Элли кивнула, не веря собственному счастью, хоть и думала, что всё это выглядело подозрительно, и направилась к выходу. Стоило распахнуть дверь, как в лицо ударил тёплый воздух, наполненный запахом пыли и солнца. Она сделала шаг наружу и тут же в кого-то врезалась.       — Ай! — пискнул знакомый голос.       Перед ней стоял маленький, растрёпанный Томми с пятном грязи на щеке. В его руках болталась деревянная палочка, обломанная с одного конца. Он поднял глаза, и в них мелькнуло смущение, смешанное с любопытством.       — Ох, прости. Я не знала, что ты здесь… подслушиваешь? — Она в шутку нахмурилась и вскинула бровь, при этом пытаясь сдержать пробивающуюся улыбку.       — Я… я не подслушивал. Просто слушал, — пробормотал он, крутя палочку в руках. — Это было красиво. Ты сыграешь ещё?       Элли на секунду замялась, потом тихо выдохнула и устало улыбнулась.       — Не знаю, Томми. Может быть.       — Обещаешь?       — Посмотрим, — сказала она мягче и провела рукой по его взъерошенным волосам. — Пойдём, пока обед не остыл.

***

      Было около восьми, когда Элли наконец решилась отправиться в кабинет миссис Коул. Всё оставшееся время после обеда её не покидала тревожная мысль о том, зачем она понадобилась смотрительнице именно вечером. Ведь отчитать её можно было и днём в часовне, когда вокруг никого не было.       Она медленно шла по коридору второго этажа в самую глубь здания. Сквозь высокие окна пробивались последние лучи закатного света, ложась на доски тусклыми пятнами. Вдали послышался удар часов, и Элли поймала себя на том, что даже путь к кабинету профессора Диппета, где её ждали сразу трое преподавателей, казался не таким давящим, как эти несколько метров до двери смотрительницы.       Остановившись перед потёртой латунной табличкой с надписью «Миссис Э. М. Коул», она прижала ладонь к поверхности дерева и замерла. Изнутри доносились голоса. Один — женский, с ноткой властности, но показавшийся ей слишком настороженным. Другой — мужской, низкий, с едва уловимым русским акцентом, от которого у Элли неприятно кольнуло под рёбрами. Она уже слышала этот тембр вчера. Теперь сомнений не оставалось, там за дверью сидел один из тех, о ком говорил Том, и, возможно, ему принадлежала та записка.       Элли осторожно прижала ухо к двери, пытаясь разобрать слова, но фразы звучали тихо и обрывками.       — …уверяю вас, миссис Коул, это вопрос безопасности…       — …не представляю, как вы думаете найти… тут дети…       — …уверен, среди них есть тот, кто видел… или держал в руках.       Её сердце болезненно ёкнуло глубоко в груди. Она застыла на месте, разрываемая между страхом и жгучим любопытством, и всё же рука сама поднялась и постучала дважды.       Разговор внутри мгновенно стих, и несколько секунд стояла полная тишина, а потом послышался хрипловатый баритон:       — Пусть войдёт.       Миссис Коул ответила не сразу, но Элли услышала в её голосе что-то похожее на растерянность:       — Подожди за дверью, Элеонора, я позову позже.       — Нет-нет, — перебил мужчина. — Позвольте, я хотел бы взглянуть на каждого, кто живёт под этой крышей.       Расхлябанная ручка двери не поддалась с первого раза, и она повернула её с силой, отчего та издала короткий скрип. Захотелось по привычке пригладить волосы, но пальцы наткнулись на ткань косынки, и, собравшись с духом, она шагнула внутрь, замерев на пороге.       Комната оказалась небольшой, вытянутой и почти лишённой уюта. Узкое окно выходило во внутренний двор, за занавеской проступал еле уловимый свет фонаря в затемнении. Под подоконником стоял письменный стол, заваленный бумагами, чернильницей и парой аккуратно сложенных папок. На стене висели две фотографии: групповой снимок воспитанников довоенных лет и портрет девочки за пианино. Сам инструмент занимал место у стены слева от стола, рядом с огромным шкафом. Крышка была открыта, и свет лампы ложился на ровные блестящие пластины, выдавая тщательный уход и любовь к этому инструменту.       Миссис Коул сидела на низком диване у стены в строгом сером платье и с идеально гладко зачёсанными волосами. На коленях лежала папка с бумагами, пальцы нервно постукивали по её краю. Напротив в потёртом кресле полубоком к свету расположился мужчина в военной форме. Фуражка лежала на подлокотнике, слегка сдвинутая набок. Между ними стоял низкий столик, а на нём — небольшая стеклянная ваза с одинокой увядшей веткой. Рядом два бокала: один почти пустой, другой нетронутый.       Когда Элли прошла в кабинет, Коул подняла голову и коротко представила:       — Это Элеонора Белаева, одна из наших воспитанниц.       Мужчина откинулся в кресле, сцепил руки на коленях и, не торопясь, осмотрел Элли. Его взгляд прошёлся по ней снизу вверх и задержался на лице чуть дольше.       — Русская? — резко спросил он.       Она едва заметно кивнула, чувствуя, как по спине пробежала волна мелких мурашек.       — Из Союза, — уточнила Элли, стараясь, чтобы слова звучали правдоподобно.       — Интересно… Далеко же вас занесло, мисс Белаева. Нечасто встречаю ваших соотечественников в здешних местах.       Элли опустила глаза, стараясь не пересекаться с ним взглядом, но ощущение, что он продолжает её рассматривать, не проходило. Медленно поднявшись, он подтянул пряжку на ремне и обратился к Коул уже другим, деловым тоном:       — Я изложил всё необходимое. Если появятся сведения, то свяжитесь со мной. Это важно.       Смотрительница кивнула в ответ, отложила папку и встала вслед за ним. В её движениях чувствовалась натянутая вежливость, и Элли поняла, что та хочет как можно скорее закончить разговор.       — Разумеется, — ответила она хрипловатым от усталости голосом. — Мы всё передадим, если что-то станет известно.       Мужчина поправил манжеты и надел фуражку. На мгновение свет скользнул по его лицу, блеснул в холодных голубых глазах и зацепился за тонкий шрам у подбородка.       — И ещё, — сказал он, чуть повернувшись к Коул, но внимание снова было обращено на Элли. — Если услышите что-то необычное — разговоры, упоминания о странных находках, даже детские слухи — сообщите немедленно. Иногда в таких пустяках скрывается самое важное.       Мужчина приподнял подбородок, словно ставя точку в этом разговоре, и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, почти без звука. Элли выдохнула сквозь зубы и заметила, что миссис Коул сделала то же самое. Она устало опустилась в кресло и несколько секунд просто глядела в пространство перед собой, потом потёрла переносицу и, собравшись с силами, заговорила.       — Военные, — сдержанно произнесла Коул, но с тенью холодной неприязни. — Ведут себя так, будто им принадлежит весь город. Пришли с проверкой, заявили, что осматривают подвалы на случай бомбёжек. Я, как дура, поверила. А потом вижу — ходят повсюду, заглядывают во все комнаты, явно что-то вынюхивают.       Она замолкла, стараясь вернуть себе самообладание, и продолжила ещё твёрже, чем прежде:       — Один из них сказал, что речь идёт о предмете, якобы исчезнувшем из военного архива. Не назвал, что именно, только добавил, что вещь опасна и не должна попасть не в те руки. Я не питаю иллюзий… Если они пришли сюда, значит, у них есть основания подозревать, что это не просто кража.       Пальцы смотрительницы скользнули по подлокотнику кресла, потом сомкнулись на полупустом бокале на столе, и она, чуть повернув запястье, медленно подняла взгляд на Элли.       — И теперь… Я вынуждена подумать, кто из воспитанников мог бы знать больше других. — Коул допила остатки. — Вы, например, мисс Белаева, кажетесь мне человеком наблюдательным. К тому же, как я понимаю, с Томом Реддлом вы находитесь… в контакте.       Элли вздрогнула, хотя внешне старалась не показать собственного смятения от этого утверждения.       — В каком смысле? — спросила она, хмуря брови.       — В прямом, — спокойно ответила Коул. — Он разговаривает с вами. С другими — нет. И это примечательно. Я видела, как он на вас смотрит. Не буду делать поспешных выводов, но… — Она чуть помедлила. — Такие мальчики редко привязываются без причины.       В груди поднялось раздражение, смешанное со стыдом, и Элли почувствовала, как к щекам приливает горячая кровь.       — Он… Я не… — начала она, но осеклась, не находя слов.       — Я не собираюсь вас ни в чём обвинять, — сказала она. — Наоборот. Я думаю, что вы умная девушка, способная к наблюдению. Мне нужно, чтобы вы именно это и делали. Если он скажет что-то странное, покажет вам что-то, что не должно быть у воспитанников… Я непременно должна знать об этом.       Коул пригубила содержимое из того самого бокала, что не тронул «военный», и, подперев подбородок ладонью, заговорила:       — Вы, наверное, и сами замечали, какой он. Умный, вежливый, сдержанный, но в его поведении всегда есть нечто настораживающее. Когда он был ребёнком, его невозможно было поймать на хулиганстве, хотя я догадывалась, что многое идёт от него. — Она подняла глаза и добавила почти без выражения: — Если уж кого и подозревать в чём-то подобном, то только его.       Неловко переступив с ноги на ногу, Элли ощутила странное беспокойство, зашевелившееся где-то под кожей. Одно упоминание имени Тома заставило ладони вспотеть, а мысли обратиться к его идеальному холодному лицу, голосу, от которого порой немело горло. Коул могла только догадываться, но Элли знала слишком хорошо, на что способен этот змей, когда перед ним появляется цель.       Смотрительница, не заметив её реакции, продолжила уже спокойнее:       — Этот человек пообещал, что если мы поможем вернуть этот предмет, то приют получит помощь. Деньги, еду, уголь, одежду на зиму. В нынешние времена это слишком большая роскошь, чтобы отказаться. Ты ведь понимаешь это?       — Я всё понимаю, миссис Коул, — произнесла Элли тихо, глядя куда-то мимо, на пустой бокал на столике.       Да, она понимала всё слишком ясно. Стоило сказать правду, и всё бы закончилось. Эти люди забрали бы артефакт, приют получил бы помощь, а Тома Реддла рядом больше не стало бы. Но вместе с ним ушла бы и последняя ниточка, что вела её домой. И если они сумели проклясть его дядю, страшно представить, что сделали бы с ним. Мысль о предательстве угасла, так и не успев оформиться окончательно.       Коул поднялась с кресла с бокалом в руке, подошла к окну, чуть отодвинула занавеску и несколько секунд смотрела во двор, размышляя о чём-то. Через некоторое время она снова обернулась к Элли, на лице появилось выражение, лишённое строгости, почти мирное, и неожиданно попросила:       — Сыграйте что-нибудь.       Элли растерянно посмотрела на смотрительницу, не зная, как реагировать на столь странную просьбу.       — Прямо сейчас? — удивлённо произнесла она.       — Да, сейчас. — Коул жестом указала на пианино. — После такого дня нужно хоть что-то, что заставит притихнуть мысли.       Она осушила стакан в несколько коротких глотков. Затем прошла к шкафу у стены, достала бутылку портвейна и вернулась к креслу. Наполнив бокал до краёв, она оставила её на столе и опустилась обратно, чуть откинувшись на спинку. Элли мельком задалась вопросом, какой это по счёту вечер, когда алкоголь становится её единственным собеседником.       Пальцы коснулись прохладных клавиш, блестящих от заботливых прикосновений, и в груди шевельнулось неловкое чувство, будто она вторгалась в чужую жизнь.       — Только не марши, — устало попросила Коул, кружа бокал в пальцах. — Хватит войны…       Элли послушно кивнула и заиграла. Сначала робко, но с каждым нажатием клавиш и педалей движения становились увереннее, а звук плавнее. Мягкие ноты «Ноктюрн ми-бемоль мажор» Шопена растеклись по комнате, растворяя усталость и напряжение дня. Коул заметно расслабилась, опустилась глубже в кресло, вытянула ноги, но вскоре снова потянулась к бутылке портвейна.       Одна мелодия сменяла другую, за ноктюрном последовал «Лунный свет» Дебюсси, а потом вторая часть сонаты №8 — «Адажио кантабиле» Бетховена. Алкоголь в бокале убывал, лицо смотрительницы теряло строгость, и с каждым глотком взгляд всё больше блуждал где-то в стороне, не фокусируясь на Элли.       Минуло, может быть, полчаса. Комната продолжала наполняться звуками, которые сливались с тихим звоном стекла и редкими вздохами. Когда последняя мелодия оборвалась, Коул уже сидела почти неподвижно, глядя в одну точку, и долго не произносила ни слова.       — Знаете… — вдруг начала она, чуть запинаясь, и поставила пустой бокал на стол. — Этот инструмент принадлежал моей дочери.       Элли оторвала глаза от инструмента, не сразу решившись спросить.       — Это она на фотографии? — неловко произнесла она.       Коул кивнула, её внимание осталось устремлённым куда-то мимо, в то место, где теперь звучала только её собственная память.       — Да. Ей было десять, когда это случилось, — произнесла она после короткой паузы. — Полиомиелит. Болезнь пришла быстро, за неделю. Сначала она просто хромала, потом перестала вставать. Я всё ещё слышу, как она звала меня из комнаты… — губы Коул дрогнули, но она не заплакала. — Врачи ничего не могли сделать. Тогда никто ничего не мог.       Она снова потянулась к бутылке, налила немного, но на этот раз не пила, просто держала бокал в руках, глядя на густую тень напитка.       — Эвелин очень любила музыку, — продолжила Коул тише. — Сидела за этим пианино каждый день. С утра до вечера. Говорила, что, когда вырастет, поступит в Королевскую академию и будет играть перед залом, где все будут с восхищением молча слушать. Я смеялась. А потом… Потом тишина действительно наступила.       Тиканье настенных часов ровно отсчитывало секунды, заполняя комнату мерным, почти убаюкивающим ритмом. Коул смотрела на циферблат, и в этом взгляде больше не было ни власти, ни злости, только усталое смирение. Элли с удивлением поняла, что ей жаль эту женщину, замкнутую в тяжести обязанностей и молчаливой дисциплине, за которой пряталась огромная боль. Каково это — изо дня в день заботиться о чужих детях, слушать их смех и плач, зная, что собственного уже не обнимешь никогда.       — Иногда мне кажется, — сказала миссис Коул едва слышно, — что она всё ещё где-то здесь. В каждом звуке. Поэтому я не позволяла никому трогать инструмент. Но сегодня… Когда вы играли в часовне… Я услышала что-то похожее. Не её, конечно. Себя. Ту, какой была раньше.       Она ненадолго замолчала, думая о чём-то, но потом добавила:       — Вы, наверное, думаете, что я чудовище. После того… Как я наказала вас.       Молчание затянулось. Элли посмотрела вниз, на колени, чувствуя, как неловкость сжимает горло, и случайно едва слышно задела одну из клавиш, отчего в тишине прозвучала короткая, жалобная нота.       — Нет, — наконец ответила она. — Я заслужила это.       Мимолётное движение губ выдало, что эти слова задели миссис Коул. Она чуть отвернулась, пряча выражение лица, но горечь всё же проступила в её чертах.       — Воспитание не про удары, — сказала она после короткой паузы. — Иногда я повторяю это себе, но жизнь здесь быстро выбивает мягкость.       Она поднялась, взяла папку и, подойдя к письменному столу, облокотилась на него, прежде чем заговорить снова.       — Мэгги… Вы, должно быть, уже поняли, что она не подарок. Упрямая, вспыльчивая, ей всё нипочём. А ведь девчонка несчастна, как и все здесь. Её мать была моей подругой детства. Муж погиб на войне, и она не выдержала — слишком много боли, слишком мало сил. После её смерти я забрала Мэгги сюда. Думала, что смогу что-то исправить, но, видимо, поздно. Я вижу в ней ту же безысходность. Потому и не могу поднять на неё руку, как бы та ни заслуживала.       Элли сидела, не решаясь пошевелиться. Пальцы слегка подрагивали после непривычно долгой игры. Наконец она поднялась, медленно опустила крышку пианино, и глухой стук заполнил кабинет.       — Мне очень жаль, миссис Коул, — выдавила Элли, глядя на собственное отражение в отполированном дереве.       Взгляд миссис Коул оставался рассеянным, но постепенно она выпрямилась, вернув себе холодную ясность и самообладание. Когда она снова заговорила, речь звучала трезво и ровно, как будто за некоторое время до этого она не осушила в одиночку целую бутылку портвейна.       — Извините меня, — произнесла она без тени смущения, глядя прямо перед собой. — Я редко это говорю, но сейчас, думаю, стоило. — Коул протяжно выдохнула, словно вместе с воздухом выпускала всё, что накопилось в ней, — память, вино, усталость. — У меня есть к вам просьба, мисс Белаева. Играйте для меня по вечерам. Это будет вашим новым занятием. Взамен я освобожу вас от всей грязной работы. Пальцы пианистки не должны быть в трещинах и мозолях.       Элли на секунду опешила, не зная, благодарить ли за такое предложение или насторожиться. В этом распоряжении ей почудилась не доброта, а бесконечная усталость женщины, которой нужен не помощник, а живой человек, чтобы не тонуть в этой пустоте одной.       — Хорошо, — тихо сказала она. — Если это действительно нужно.       — Нужно, — коротко ответила Коул и отвернулась к окну. — И не забывайте о нашей договорённости. Смотрите за Томом.       Комната медленно погрузилась в такую густую тишину, что казалось, она давит на стены. Элли шагнула к двери, стараясь не издавать ни звука, но на полпути всё же обернулась. Коул стояла у письменного стола, опёршись о край ладонью, с закрытыми глазами, не спящая, а, скорее, ушедшая куда-то глубоко в себя, туда, где, возможно, всё ещё звучала музыка.       Когда Элли вышла в коридор, воздух был тяжелее, а мир совсем другим. Всё, что раньше казалось простым и понятным, треснуло. Не существовало больше ни чёрных, ни белых, только бесконечные оттенки серого. У каждого своя боль, своя причина и своя правда. Коул уже не выглядела монстром, а всего лишь человеком, застрявшим между долгом и утратой. Мэгги — всего лишь ребёнок, не умеющий иначе защищаться.       И Том…       Мысль о нём вспыхнула и никак не хотела угаснуть. Элли понимала, что его злость не из прихоти, не ради власти или игры, она рождалась из того же одиночества, что и боль всех остальных, только в нём оно проросло глубже, став частью самой сути.       Она прошла по коридору, чувствуя, как сквозняк колышет занавески, и остановилась у лестницы. Внизу, где тускло светилась лампа, шёл Томми, держась за перила. Маленькая, тёплая жизнь в мире, где всё двигалось по кругу, повторяя себя снова и снова, как знак уробороса на артефакте, как змея, кусающая собственный хвост.