Проклятье Уробороса

      Ночник у изголовья горел тёплым жёлтым кругом, в котором медленно плавала какая-то муть. Нечто сладкое и плотное стояло в воздухе. Она вдохнула это во сне, и горло сразу отозвалось щекотливым першением, перешедшим в кашель. Поначалу получалось глушить его в подушку, но он быстро взял своё, пришлось сесть и прикрыть рот рукой, лишь бы не перебудить всех в доме. От пота тёмные кудри прилипли к шее, а в груди при каждом вдохе ныло так, будто она вдохнула всю пыль с чердака разом.       Когда приступ наконец прошёл, она смогла оглядеться. В её комнате всё было на своих местах. Метла стояла у стены так, как она её оставила перед сном, на спинке стула висел кремовый шарф с синей полосой, бабушкина «Книга вечеров» лежала корешком вверх на тумбочке, открытая на сказке про утопленницу из байю. Только вымпел Громовой птицы на двери покачивался от едва заметного сквозняка, который шёл снизу. И не один. Вместе с ним в комнату медленно затекала серая плотная пелена, расползавшаяся по полу.       Девочка соскользнула с кровати и сделала несколько осторожных шагов к двери. Затем присела у самой щели, разглядывая то, что медленно тянулось ей навстречу. Спросонья она не сразу поняла, что это дым, а когда поняла, дышать стало совсем трудно.       — Мама! — сдавленно вскрикнула она и потянулась к ручке.       На секунду стало страшно, что ответа не будет. Но в коридоре уже стучали быстрые шаги, и мама отозвалась на ходу:       — Мэйра, стой! Не открывай, тут всё в дыму! Отойди к окну и жди меня!       Мамин топот удалился куда-то вбок, видимо, в спальню. Кашель накрыл снова, но на этот раз так, что голова закружилась. Надо было впустить хоть немного воздуха, пока она не задохнулась окончательно. Но не успела она дотянуться до шторы, как снаружи раздался резкий возглас:       — Сжечь их! Сжечь весь ведьмин выводок!       Её рука замерла на полпути, и, не сводя глаз с задёрнутой ткани, Мэйра попятилась вглубь комнаты.       Нет. Это не могло быть про них. Ведь её семья никогда не делала немагам ничего плохого. Но толпа гремела именно у их стен, и про ведьм в этом квартале можно было кричать лишь у одного порога.       А потом окно разбилось вдребезги.       Бутылка с перемотанным горящей тряпкой горлышком ворвалась в комнату вместе с осколками, поджигая шторы на лету, прежде чем удариться об изножье кровати и расколоться. Бензин плеснул на ковёр, и тот за секунду занялся одним сплошным цветком огня. Пламя побежало вверх, к потолку, и буквально за несколько секунд комната наполнилась треском.       Пол качнулся под ногами, и она едва удержалась, чтобы не упасть. Но чья-то рука подхватила её под локоть раньше, чем колени подогнулись, и над головой зазвучал быстрый, свистящий мамин шёпот — одно заклинание за другим, но Мэйра не слушала. От дыма всё плыло, глаза резало так, что она не могла их держать открытыми дольше секунды. Но она заставила себя посмотреть. Сквозь пелену слёз, через дыру, которая ещё недавно была её окном, она увидела двор, полный чужих людей с факелами в поднятых руках.       Мама одним движением оторвала полосу от своей ночной рубашки, смочила её быстрым взмахом палочки и сунула Мэйре в руки. Но та не двигалась, заворожённо глядя на толпу снаружи, и тогда Катрин встряхнула её за плечи.       — Мэйра… Мэйра! Не смотри туда — смотри на меня! Я наложила защитное заклинание, и огонь тебя не возьмёт. Но дыши только через ткань, слышишь?       Мэйра кивнула, прижимая мокрую тряпку к лицу. Ледяная влага обожгла губы, но воздух через неё шёл настоящий, а не тот раскалённый, что рвал горло в клочья.       — Держись за меня, — Катрин перехватила её за запястье. — И что бы ни случилось, не останавливайся.       Дверь раскрылась под её ладонью, и в лицо ударило тёплым рыжим светом. Половина обоев справа уже почернела и начала отслаиваться, по потолку бежали языки пламени, собираясь к лестнице, как к воронке. Дальний конец коридора тонул в огне, но именно туда им и нужно было идти.       Катрин выставила палочку вперёд.       — Партис Темпорус.       Огонь впереди раздвинулся, оставив узкий проход из чёрного воздуха. Она потянула дочь за собой, и они вместе нырнули в образовавшийся разрыв. По бокам стена пламени шипела совсем близко, но жара Мэйра не чувствовала, только ровное тепло, как от разгорячённой печи, к которой подошёл слишком близко.       — Не смотри по сторонам! — крикнула мать через плечо.       У лестницы Катрин приостановилась, снова быстро махнула палочкой, и пламя расступилось ещё раз, открывая ступени. Перила уже горели, превратившись в живой факел, и на нижних площадках подпрыгивали жёлтые язычки. Мать шагнула первой, убедилась, что дерево ещё держит, и потянула дочь за собой.       На первом этаже дыма было ещё больше, чем наверху. Мэйра поняла это по тому, как ткань, прижатая к лицу, стала серой за несколько вдохов.       — В оунфо , быстрее!       Мать протолкнула её мимо горящей кухонной двери к узкому спуску. В два прыжка они преодолели ступени и нырнули в подвал. Захлопнув дверь за собой, Катрин обернулась и проверила, не ослабла ли двойная защита от огня и чужих.       Внутри, как всегда, горели свечи, чёрные и белые, и ни одна не дрожала, хотя наверху всё ходило ходуном. Тёплый свет лежал пятнами на длинном дубовом столе, на полках с сосудами, на нише, где прабабушка держала своих кукол. Всё стояло так же, как вчера утром, когда Мэйра спускалась сюда босиком растирать листья руты.       Только на полу лежали тела.       Они были везде. У стен, у алтаря, друг на друге. Один привалился к доске с подношениями. Другой упал поперёк веве́ Легба, и его рука осталась на знаке, который прабабушка рисовала при Мэйре всего неделю назад, посмеиваясь и приговаривая, что Легба всегда открывает путь тем, кто просит вежливо.       Крови почти не было. Вместо неё из глаз и ушей натекло что-то густое, смолистое, запёкшееся на щеках и воротниках. Ближе всех лежал тот, кто держал себя за горло мёртвыми пальцами, впившимися в кожу до костей. Мэйра отвела взгляд, но рядом оказался следующий — выгнутый последней судорогой так, что ей почудился хруст сломанного хребта. У стены ещё один, и ещё. Их было не меньше десятка, и ни один не дышал.       Ткань выскользнула из пальцев и упала на пол. Звуки пожара наверху отодвинулись куда-то далеко, мамины шаги доносились глухо, через слой ваты. Да и собственные ноги совсем перестали слушаться и будто принадлежали вовсе не ей.       В дальнем углу у алтаря, на деревянной скамье, подпёртая подушками, сидела мама́ Элоиза. Под слоем ритуальных меток её лицо было серым, как пепел, а от прежних тёмных глаз не осталось ничего, только белая пелена под приоткрытыми веками.       Отец стоял рядом, привалившись плечом к стене. Правая штанина от колена и ниже почернела и висела клочьями, а под ней кожа была вздутой, в ветвистых чёрных прожилках, которые жили в такт его пульсу. Пахло палёным мясом и чем-то ещё — сладким, застоявшимся и совершенно нехорошим. К горлу Мэйры подкатила тошнота, и она зажала рот рукой.       — Папа… — вырвалось у неё сквозь пальцы. — Мама́ Элоиза…       Не выдержав её взгляда, Сэмюэл опустил голову.       — Прости, малышка, — сказал он глухо. — Прости, что тебе приходится это видеть.       Мама́ Элоиза на скамье шевельнулась, и её слепое лицо повернулось в сторону Мэйры.       — Подойди сюда, девочка моя.       Но Мэйра не двинулась с места. Между ней и прабабушкой было всего каких-то три шага, но теперь они казались непреодолимыми.       — Я знаю, что ты сейчас думаешь обо мне, — тихо сказала прабабушка. — Ты права во всём. Прости меня.       Вместо ответа Мэйра медленно качнула головой. На то, чтобы сказать хоть что-то словами, её уже просто не хватало. Мать подхватила её под локоть и отвела к противоположной стене, подальше от скамьи и пола, усадив на ступеньку у ниши, где ещё было чисто. Сверху что-то рухнуло, и потолок дрогнул, обсыпав всё вокруг песчинками пыли.       — Скажи, что ты всё собрала, — произнёс отец, не открывая глаз. Каждое слово шло через боль, с коротким присвистом на выдохе. — Скажи, что мы бежим не с пустыми руками.       Катрин приблизилась к мужу и опёрлась ладонью о камень рядом с его плечом. Мэйра увидела чёрный след копоти у неё под правым глазом и то, как дрожат пальцы на лямке сумки. Когда мать заговорила, её голос показался надломленным и совсем чужим.       — Всё, что ты просил. Документы, шкатулки, бумаги деда Тибо и ключ от сейфа в хранилище.       Кивнув, Сэмюэл посмотрел на мешок, лежавший на скамье рядом с бедром прабабушки, — тёмный холст, стянутый шнурком, просевший под тяжестью, которая была больше, чем положено обычному мешочку с монетами.       — Их деньги здесь. Они заплатили столько, что хватит на пару лет в Англии, если не шиковать, — сказал он негромко, но с долей пренебрежения в голосе. — Проклятые идиоты… Забрали свою куклу и ушли с чистыми руками, а нам оставили… — он кивнул подбородком вниз, в сторону пола. — Это. Больше мы за такое никогда не возьмёмся, Катрин, слышишь?       Катрин ничего не сказала. Она смотрела на мужа, и лицо её было таким, каким Мэйра его не видела никогда: неподвижным, закрытым, с побелевшими крыльями носа и стиснутой челюстью. Не будь дочери рядом, она бы точно высказала ему всё, что думает.       Сверху снова что-то бабахнуло, но на этот раз ближе, чем раньше. Глиняный сосуд на краю полки покачнулся и свалился на стол, расколовшись надвое. Мэйра обхватила себя за колени и сжалась на ступеньке.       — Нам нужно решать, что делать с телами, Сэм. — Катрин провела ладонью по щеке, размазав копоть под глазом ещё шире, сама этого не заметив. — Немаги жгут наш дом на глазах у всей улицы. На нарушение Статута такого масштаба авроры слетятся в два счёта, а мы даже тела убрать не успеем. Остаточная магия от ритуала не горит, ты знаешь. Она останется на стенах, на полу, в воздухе, и хватит пяти минут, чтобы прочитать каждое имя, которое сегодня было в этой комнате.       Сэмюэл долго молчал. Проклятая нога дёрнулась под ним, и он коротко сжал зубы, переждав волну раздирающей боли. Потом открыл глаза и посмотрел не на Катрин, а на потолок, где между камнями просочилась первая тонкая струйка дыма.       — Адское пламя, — произнёс он так, словно называл лекарство, которое может убить, но без которого умрёшь точно.       Катрин отступила от него на полшага. Её рука соскользнула со стены и повисла вдоль тела.       — Нет. Ты посмотри на себя, Сэм… Хорошенько посмотри, прежде чем произносить это вслух. Когда ты поднимал его с дедом Тибо, рядом стоял лучший ликвидатор МАКУСА, который тридцать лет жёг проклятые артефакты Адским пламенем и знал, как его унять. А сейчас? Рядом не будет никого с подобным уровнем владения магией. Если потеряешь контроль хоть на секунду, оно сожрёт нас первыми и пойдёт по улице. До соседей, до их спален, до их детей.       Сэмюэл слушал, не перебивая. Несогласие с женой выдавали только пальцы, что медленно сжимались и разжимались у его бедра. Когда Катрин замолчала, он заговорил ещё тише, чем раньше, и Мэйра поняла, что он уже всё решил за них.       — А Мэйра? О ней ты подумала? — он подался к жене, насколько позволяла нога, и зачастил горячим шёпотом, от которого лицо Катрин каменело всё сильнее. — МАКУСА может быть здесь в любую минуту. Пока Тибо был жив, он прикрывал нас через своих людей в отделе ликвидации. Но его больше нет, и осталось только Сестринство, но даже у них есть предел, и десять мёртвых немагов — это далеко за ним. Ни одна из сестёр не поставит своё имя рядом с этим, даже из любви к старшей. Ты знаешь, что будет дальше. Мы все окажемся в Вулворт-билдинге. Тебя на допрос, а нас с мама́ Элоизой отправят в Камеру Смерти. Наша дочь останется одна среди чужих людей, и никому до неё не будет дела. Давай, предложи нам что-нибудь другое, Кати. Я с радостью послушаю.       Из потолочной щели сочилось уже в двух местах. Тонкие серые нити тянулись вниз, закручиваясь в свете свечей. Гнев в Катрин гас на глазах, и под ним открывалось что-то голое и беззащитное, на что больно было смотреть и от чего Мэйра всё равно не могла отвернуться.       — Ты прав, мне нечего предложить… — Она коснулась его щеки тыльной стороной ладони. — Ты весь горишь. Что ты задумал, Сэм?       Сэмюэл перехватил её руку и медленно увёл вниз, но не отпустил. Их пальцы переплелись, и он заговорил, глядя ей в глаза.       — Я подниму пламя и буду направлять, пока оно не выжжет всё. Дальше стен не уйдёт, я прослежу. А ты забираешь Мэйру с мама́ Элоизой и трансгрессируешь к старшим Бошан в Миссисипи. Дальше в Англию, у Корделии есть люди в Министерстве, она вытащит вас. После того, что мы сделали для их семьи, они не откажут.       — А ты, Сэм? — Она качнулась к мужу, и лица их оказались совсем близко. — Даже если удержишь, у тебя не останется сил уйти отсюда. Ты не сможешь скрыться от МАКУСА.       Отец молчал, и Мэйра увидела, как замерли плечи матери. Всё это время они вздымались от частого дыхания, а теперь застыли. Не было ни крика, ни слёз, ни шага назад. Только тишина между родителями и разговор, для которого слова были больше не нужны.       — Папа, — голос Мэйры со ступеньки прозвучал так тихо, что она сама не была уверена, произнесла ли это вслух. Ей нечего было сказать ему. Она просто хотела, чтобы он посмотрел на неё.       Но отец не обернулся. Дрожь прошла по его сгорбленной спине, и он отклонился назад к стене, опёршись на неё всем весом.       — Нет, Сэмюэл, — донеслось со скамьи, и Катрин с Сэмюэлом обернулись к мама́ Элоизе одновременно, точно их дёрнули за одну нитку. Прабабушка сидела прямо, обе её руки лежали на коленях ладонями вверх.— Ты покинешь Америку с ними. Живой отец на одной ноге лучше мёртвого героя. Я сдержу проклятие, когда доберёмся до Бошан.       — А пламя? — Сэмюэл наконец повернулся к ней. — Его нельзя бросить, оно пожрёт весь квартал.       — Больше никто не умрёт в этом подвале, Сэмюэл. Справимся вдвоём: ты поднимешь, я направлю. Лва ещё здесь, я их слышу. Когда мы уйдём, они останутся и удержат огонь в стенах дома, пока он не доделает своё.       — Но цена… Вы уже расплатились своими глазами. Что они возьмут с вас сейчас? — тихо спросила Катрин.       Слепое лицо прабабушки обратилось в её сторону.       — Я с ними договорюсь, детка. Не впервой. Попрошу брать понемногу, растянуть на годы. Память. Ясность. Мои силы. Они согласятся. Мы слишком давно вместе, чтобы отказать мне в такой простой просьбе.       — Мама́ Элоиза…       — Мне хватит времени закончить то, что я начала с девочкой. Остальное неважно. Не спорь, Катрин. Со мной уже всё случилось. Пусть то, что осталось, пойдёт на дело.       Свечи, горевшие ровно всю ночь, вдруг дрогнули разом, все до одной, и по комнате прошло что-то, чего Мэйра не могла описать, только почувствовать: воздух сгустился, и в тишине между ударами сердца прабабушка кивнула кому-то в ответ. Катрин сжала зубы, беззвучно пошевелила губами — может быть, молитву, а может, ругательство — и подняла голову.       — Сколько у нас времени?       — Минута. Может, чуть больше, если повезёт, — отозвалась мама́ Элоиза.       Наклонившись к дочери, Катрин взяла её лицо в ладони. Руки пахли гарью и по́том, и всё же сквозь них пробивалось вчерашнее травяное мыло, которым мама мыла руки после работы в саду. Она всегда копалась в земле сама, говорила, что растениям нужны живые пальцы. Этот запах был сейчас совсем не к месту. А может, его и не было вовсе, только почудилось, и от этого у Мэйры защипало в носу.       — Мама, — прошептала она. — Мы никогда не вернёмся?       Мать не сразу нашла слова. Её большой палец провёл по щеке Мэйры, и только тогда девочка поняла, что плачет.       — Мы не вернёмся. Ни я, ни папа, ни мама́ Элоиза. Но ты ни в чём не виновата, Мэйра. Когда ты вырастешь, все дороги будут открыты для тебя.       Мэйра моргнула, и слёзы покатились так быстро и неумолимо, что их было невозможно остановить.       — А как же моя школа? Мои друзья? А моя палочка? — каждое слово выходило тоньше предыдущего, пока не превратилось в сдавленный, мокрый шёпот. — Она же в Ильверморни лежит, она же выбрала меня…       Катрин прижала её лоб к своему и держала так, пока дыхание дочери не выровнялось.       — В Англии будет другая школа и новые хорошие друзья, обещаю, — тихо сказала она. — И другая палочка найдёт тебя. А сейчас закрой глаза, милая, и держись за меня крепко. Что бы ты ни услышала, прошу, не разжимай пальцы.       Обхватив мать за шею, Мэйра зажмурилась так, что в глазах заплясали белые искры. Она чувствовала, как Катрин выпрямляется, как перехватывает её поудобнее, одной рукой под спину, другой прижимая к себе. Рядом отец со стоном оторвался от стены и шагнул к ним, волоча проклятую ногу. Его рука легла жене на плечо. С другой стороны прабабушка нащупала локоть Катрин пальцами и сжала.       — Я поднимаю пламя, мама́ Элоиза отдаёт контроль Лва, — голос отца был хриплым, но твёрдым. — Кати, ты должна трансгрессировать нас в ту же секунду, как духи его примут. Ни мгновением позже.       — Я готова, начинай. — Катрин закрыла глаза и набрала побольше воздуха в лёгкие.       Ещё никогда в жизни Мэйре не было так страшно. Ни в грозу, ни в темноте, ни когда впервые увидела, как Лва вошли в прабабушку и та заговорила чужим голосом. Сейчас было хуже, потому что спасение зависело от тех, кто еле держался на ногах, а ей оставалось только зажмуриться и ждать. А что, если папа не удержит? А вдруг мама не успеет их увести? Или те, кто стоят за плечом мама́ Элоизы, откажут ей в просьбе?       — Пестис Инсендиум, — произнёс Сэм низко, сквозь зубы, выбросив палочку вперёд. Одновременно с ним прабабушка заговорила на креольском — протяжно, с привычной распевной интонацией, с которой всегда обращалась к Лва. По воздуху прошла горячая, живая волна, от которой волоски на руках вздыбились. Мэйра почувствовала настоящий голодный жар, не тот ровный, от которого её защищало заклинание матери, а совсем иной — древний, рвущийся наружу вслед за латынью. И тут же его накрыло чем-то медленным и плотным, идущим из груди мама́ Элоизы низким гулом, похожим на далёкую грозу. В нём, ниже самого звука, поднимались голоса, которые раньше касались Мэйры редкими неразборчивыми обрывками, а тут впервые обрушились все разом, и она застыла, боясь шевельнуться, чтобы не отозваться им в ответ. Духи приняли огонь и взяли его на поводок.       Мать покрепче прижала дочь к себе, и в следующий миг воздух сдавило, а уши плотно заложило. Не было больше ни комнаты, ни свечей, ни голосов рядом — только удушающее давление со всех сторон и темнота, в которой она успела подумать только об одном: она забыла свою книгу на тумбочке, и теперь её прочитает огонь.

***

      После ухода Агнес Элли осталась одна в малой гостиной, дожидаясь, пока возня в доме стихнет. Время близилось к полуночи. Наверху ещё какое-то время ворчала Катрин, хотя, может быть, ей только так казалось, потом захлопали двери, одна за другой, и голоса растворились вместе с последними шагами над головой.       Элли встала. На спинке кресла так и висел свитер Мэйры, забытый ещё вчера. Она натянула его поверх блузки — на улице ночью будет зябко — и направила палочку себе под ноги. Заглушающие чары мягко легли на подошвы, и первый шаг по коридору не издал ни звука. Надо было найти комнату, где хранятся мётлы, и она пожалела, что не спросила об этом Агнес, пока та была рядом. Где-то на первом этаже, со стороны кухни — это всё, что она запомнила, потому что раньше ей и в голову не приходило, что это может понадобиться.       Из-под одной из дверей пробивалась полоска тёплого света, а за ней кто-то негромко шелестел страницами. Точно не Этьен — в такой поздний час он уже наверняка спал. Значит, Корделия или Сэмюэл. Элли прижалась к противоположной стене и прошла мимо, задержав дыхание.       У библиотеки её придержало любопытство. Если Реддл сегодня предпочёл сон своему любимому занятию, грех этим не воспользоваться. Стол был чист — ни книг, ни пергаментов, ни забытого пера. Будто Том никогда не сидел в этом кресле, не склонялся над страницами и не исписывал их своим ровным типографским почерком. Но та книга, которую он показывал ей накануне, никуда не могла деться из этого дома.       — Акцио «Les Voix du Seuil». — Шорох между полками, глухой стук сдвинувшихся корешков, и книга нашла её руку сама.       Элли села в кресло у окна и раскрыла её. Лунного света едва хватало, пришлось зажечь палочку, прикрыв кончик ладонью, чтобы не светить в коридор. Том наверняка прочитал её от корки до корки ещё до того, как показал ей гравюру. Он никогда не делился тем, чего не просчитал заранее, и вчерашний вечер не был исключением. Но сейчас его здесь нет, а ей надоело видеть ровно столько, сколько он разрешал.       Благодаря щедро оставленным чужим пометкам на полях, рисунок с привязанными душами нашёлся довольно быстро. Элли перевернула страницу. Следующая глава описывала ритуал привязки. Текст шёл на старом французском, местами неразборчивый, но суть она ухватила. Для проведения нужен якорь — останки покойного или вещь, которой он дорожил. Чем ближе к телу или к сердцу, тем крепче держит душу. А проводит ритуал тот, кто стоит на границе между живыми и мёртвыми. Книга называла его бокором. Элли потёрла переносицу. Слово, которое до этой поездки она слышала только в учебниках, теперь жило в соседней комнате и пило чай с молоком из рук домового эльфа. И «seuil» в названии наконец сложилось в смысл. Порог. «Les Voix du Seuil» — голоса порога, голоса тех, кто стоит между мирами.       Дальше начинался раздел «De la degradation du lien et des interdictions». Первые строчки описывали, что происходит, когда проводник слабеет и связь начинает разрушаться. Ниже мелькнуло слово «interdictions» ещё раз, уже в контексте обращения с привязанными душами, но едва она успела прочитать пару абзацев, как из дальнего крыла донёсся хлопок, а за ним шаркающие шаги и тихое бормотание Кая в коридоре. Быстро погасив палочку, Элли замерла. Звуки приблизились, миновали библиотеку и затихли у кухни. Прошло ещё полминуты, но книгу она так больше и не открыла.       То, что она прочитала, не было теорией. Это происходило здесь и сейчас, в соседних комнатах, с живым человеком. Можно было остаться и дочитать, узнать, чем оборачивается разрыв, но ответы из книги оставались ответами из книги. Реддл, может, и выстроил бы всю картину по одним буквам, только она не он. Ей нужно увидеть всё своими глазами.       Элли отправила том обратно на полку взмахом палочки и выскользнула в коридор. Теперь метла. Первая дверь за поворотом вела в подвал — не то. За второй обнаружились плащи и зонты, но ничего лётного. А вот за третьей нашлось именно то, что она искала, — тесная метловая. Мётлы висели на стене одна над другой, каждая в своём гнезде, рядом на полке стояли банки с полировкой и лежали перчатки для полётов. Она сняла верхнюю и провела ладонью по древку, но лак в местах хвата был чуть стёрт, и Элли поняла, что держит не свою, а ту, на которой летал Абраксас. Вернув её в крепление, она сняла нижнюю, точно такую же, и рука почувствовала ровно то, к чему уже успела привыкнуть.       Тихонько прикрыв за собой, она вышла через чёрный ход в конце коридора, чтобы не проходить мимо кабинета, в котором могла находиться Корделия.       Погода снова портилась. Холодный ветер хлестнул по лицу и пробрал сквозь свитер до самых костей, но возвращаться за верхней одеждой Элли не собиралась. Оттолкнувшись от ступеньки, она взмыла в ночное небо. Внизу остался сад с идеально подстриженными кустами и дуб с пустыми крюками, на которых когда-то висели качели. Через несколько секунд поместье растворилось за спиной, а впереди пролегло бескрайнее море.       Днём этот путь казался куда веселее. Они летели впятером, Мэйра хохотала на весь Норфолк, и даже Том на ненавистной ему метле скорее развлекал, чем раздражал. Но сейчас там, в темноте, было только чёрное живое пространство, которое дышало и отзывалось на каждый порыв запахом водорослей и тины. Элли старалась лететь низко, потому что выше дуло так, что руки коченели, и считала вспышки маяка, чтобы не думать о том, что случится, если пальцы вдруг соскользнут с древка. Иногда ей мерещилось, что прямо под ней раскрывается зубастая пасть морского демона и она падает в неё, и тогда приходилось тряхнуть головой и вцепиться в рукоять ещё крепче.       Чем ближе она подлетала к башне, тем нестерпимее становился свет. Каждые несколько секунд он выжигал на сетчатке слепые пятна, и она отворачивалась, пережидая. Элли зашла на посадку со стороны пристройки и опустилась на мокрые камни. У причала покачивалась лодка, значит, смотритель дома. Хотя где же ему ещё быть посреди ночи?       Прислонив метлу к стене, она подошла ко входу. «Алохомора» щёлкнула, но дверь не подалась. Элли попробовала ещё раз, с тем же результатом — замок открыт, а дверь стоит, как вмурованная.       — Да ладно, — прошипела она сквозь зубы.       Пришлось обойти здание до того самого окна, которое она приметила ещё в первый вылет с ребятами. Элли привалилась спиной к холодному камню и закрыла глаза на секунду. Вот она, Элеонора Белаева, будущее российского магического мира, лезет через кухонное окно, потому что не справилась с простейшим заклинанием пятого класса. Мама бы гордилась, а Бледный бы плакал от умиления.       Всё оказалось так просто, как она и рассчитывала. Но, протискиваясь через узкую раму, Элли неуклюже задела локтем жестяную кружку. Та звякнула о столешницу, и она застыла на полпути, одной ногой внутри, другой снаружи, пока громкий храп за печкой не обрёл ровный ритм. Она соскользнула на пол и на цыпочках прошла мимо спящего смотрителя к арке с лестницей. Уже поднявшись по первым ступенькам, Элли не удержалась и оглянулась на входную дверь. Какое облегчение. Её «Алохомора» была ни при чём, потому что поперёк неё лежал железный засов в два пальца толщиной.       Под покатым потолком чердака стоял всё тот же затхлый воздух, и вдоль стен на полках лежали те же коробки и связки тряпья. Элли прошептала заглушающее заклинание, огляделась и вытащила из ближайшего ящика керосиновую лампу. Фитиль вспыхнул от «Инсендио», и тёплый неровный свет растёкся по чердаку, добравшись до углов, куда не заглядывал даже лунный свет из круглого окна.       Чемоданчик лежал у стены, среди хлама, ровно там, где Том закрыл его в прошлый раз перед уходом. Элли подтянула его к себе, откинула крышку и достала фигурки одну за другой, выстроив их в ряд на дощатом полу. Женщина, мужчина, мальчик, девочка, лодка, домик. И отдельно — завёрнутая в тряпицу, самодельная лошадка с болтающейся головой, которая и в прошлый раз качалась из стороны в сторону, вызывая у Абраксаса приступ сдержанного веселья. Их было семь, а секторов мелового круга — шесть: волна, звезда, дерево, цветок, солнце и ещё один — пустой, без рисунка.       Но без стишка всё это было бесполезно. А лежал он наверняка где-то здесь, среди этого барахла. Дети вряд ли стали бы прятать его далеко от игры.       — Акцио стихотворение, — прошептала Элли, направив палочку вдоль деревянных стеллажей.       Где-то среди ящиков зашуршало, и через секунду ей в руки влетела потрёпанная книжка в мягкой обложке. Элли торопливо пролистала содержание, но Китс, Шелли и Байрон вряд ли имели отношение к детскому «Бродячему театру». Отложив её в сторону, она попробовала ещё раз.       — Так. Ладно. Ревелио.       Голубоватый свет покинул кончик палочки, пробежал по стенам, обшарил каждый угол и вернулся ни с чем. Хорошо. Если не магией, значит, руками. Она проверила крышку, простучала дно, провела пальцами по каждому шву, по каждой петле и ячейке, в которой лежали фигурки. Ничего. Ни тебе потайного кармана, ни двойного дна, ни записки, приклеенной к обратной стороне крышки.       Элли выпрямилась и обвела чердак взглядом. Где бы ребёнок спрятал записку, которую не должны найти взрослые? Она начала методично, полка за полкой, ящик за ящиком, перебирать хлам так, будто искала не детский стишок, а саму Книгу Времени. Но под руку попадалось всё что угодно, кроме бумаги: банки с керосином, мотки верёвки, старые сети, ржавые крюки, обрезки парусины, погнутый медный ковш. В дальнем углу пальцы наткнулись на кожаный ремень с потускневшей пряжкой. Неужели? Это была самая настоящая уздечка, обработанная чем-то горьковатым и незнакомым, что сохранило кожу мягкой спустя годы. Держать лошадь на островке посреди моря было бы безумием, но, если вспомнить рассказ Мэйры про старика-смотрителя и его келпи, всё становилось на свои места. Значит, тварь не уплыла и не сдохла, копыта на песке ей не померещились, и морской демон действительно мог до сих пор плавать где-то в этих водах.       Элли положила уздечку обратно и вытерла ладонь о колено. Стишка на чердаке не было, оставалось перебирать комбинации вслепую, как в прошлый раз. Домик на дерево, женщину рядом, детей на звезду. Но круг молчал. Она сдвинула фигурки, переставила, попробовала снова — с тем же успехом. Сколько ни тасуй, мел молчал. Лампа уже успела прогореть на треть, а пальцы онеметь от холода. И внизу то ли стихло, то ли она настолько привыкла к храпу смотрителя, что перестала его слышать. Сколько она уже здесь? Час? Два?       Реддл на её месте подошёл бы к делу с системой, просчитал бы варианты, а не тыкал бы наугад, как она. Может, Герман был и прав насчёт Таисии. Прабабушка, способная путешествовать во времени и создавать артефакты, посмотрела бы на неё сейчас — сидящую на полу чужого чердака в обнимку с деревянной лошадкой — и молча отвернулась бы. Зря прилетела. Зря решила, что справится одна. Зря возомнила, что упрямство и интуиция заменят холодный, безотказный ум Тома Реддла.       Элли сгребла лошадку с пола и с размаху ткнула её в сектор с волной, вложив в удар всю злость, что накопилась за последние дни. Голова несчастной фигурки качнулась, отлетела и покатилась по половицам с тихим деревянным стуком. Проводив её равнодушным взглядом, она едва не пропустила то, ради чего перерыла весь чердак — из полого тулова выглядывал краешек свёрнутой бумажки.       Сколько поисков, а ответ всё это время прятался у неё в руках. Развернув находку, Элли поднесла её к лампе и какое-то время просто смотрела, не веря собственным глазам. Чернила выцвели, но почерк остался разборчивым и крупным, как пишут для детей, которые только-только научились читать сами. «Мама в саду, причёска готова, Дед в башне зажёг огни снова. Кони морские несут нас вдвоём, Туда, где цветок — наш с сестрой дом. 14.08.1933»       Она перечитала стишок ещё раз и посмотрела на фигурки, разбросанные по секторам в последней неудачной комбинации. Потом начала собирать их.       Мама в саду — женщину на сектор с деревом. Дед в башне — мужчину на звезду. Кони морские — она вернула голову на место и определила лошадь на волну. Оставались мальчик и девочка. «Туда, где цветок — наш с сестрой дом». Элли взяла их и опустила рядом на сектор с тремя острыми лепестками. Домик и лодка остались лежать в стороне.       Ничего. В России таких игрушек не продавали, и она понятия не имела, сколько нужно ждать и нужно ли ждать вообще. Уже потянувшись снять девочку с цветка, Элли замерла — меловые линии на половицах ожили.       Свет поднимался изнутри и медленно разливался, сектор за сектором. Символы задрожали и начали меняться: волна пошла рябью, звезда вытянулась, обрастая контуром башни, дерево выпустило бледные, полупрозрачные ветви. Всё те же детские рисунки, только теперь они дышали, двигались и ждали своих актёров.       И дождались.       Женщина шагнула к дереву, подняла руку и коснулась волос. Между пальцами блеснул крошечный цветок. Девочка подбежала, задрав голову, и мать наклонилась, вложив его ей в пряди. Крутанувшись на месте, та замерла, и даже без лица, без единой черты, было видно, что она счастлива такому подарку.       Оба ребёнка побежали к волне. Лохматая фигурка уже ждала, покачиваясь на меловой ряби. Мальчик забрался первым, обхватил зверя за шею руками-палочками и подсадил сестру. Она устроилась позади, вцепившись брату в спину, и существо поплыло через нарисованное море к башне. И тут всё встало на места. Кривая лошадка, над которой они смеялись впятером, оказалась вовсе не лошадкой. Это был келпи.       У подножия башни их встречал мужчина, приветственно махая рукой. Дети соскочили и побежали к нему, а келпи остался ждать у берега. Все трое поднялись наверх, в бледное мерцание звезды. Элли смотрела, забыв и про холод, и про время, и про храпящего внизу смотрителя. Фигурки носились по лестнице, мальчик карабкался выше всех, девочка хлопала в ладоши, а мужчина показывал что-то в фонарной комнате. Потом дети спустились, забрались на косматую спину и поплыли обратно, к маме и дереву.       На полпути девочка тряхнула головой. Маленький цветочек соскользнул с её волос, мелькнув в воздухе, и пропал в голубой ряби под ногами келпи.       Фигурки замерли, и свет начал медленно угасать. Нарисованное море опало, башня съёжилась обратно в звезду, ветви втянулись в ствол, и на каменном полу остался только выцветший круг и семь деревянных кукол, застывших в движении.       Элли сидела, обхватив колени, и смотрела на побледневшие линии. Мамин цветок упал в воду, тот самый, который Этьен рисовал на запотевшем стекле, сам не зная зачем. Теперь она понимала. Это рисовал не он, а дети внутри него, вспоминая то, что потеряли. И наверное, потом они полезли доставать… Что ещё остаётся, когда мамин подарок тонет прямо на глазах?       И если это правда, то всё остальное складывалось само. Качели на дубе, от которых остались только ржавые крюки. Третий этаж, куда просили не подниматься. Корделия, которая ни разу за все эти дни не произнесла слово «дети». Доведись им вырасти, они могли бы быть ровесниками Элли, наверное, учились бы в Хогвартсе или Ильверморни, и Мэйра дружила бы с ними так же, как дружит с ней самой. Но их давно не было на свете, и всё, что осталось, — деревянные фигурки на полу да мужчина, сквозь которого нет-нет да и проступали те, кто был заперт внутри.       Но тогда кто такой Этьен? Неужели отец, который потерял собственных детей и теперь носит их в себе, расплачиваясь собой?       Она потёрла виски. Слишком много вопросов, и ни на один игрушки не ответят. Рука потянулась к чемоданчику, и что-то тяжёлое обрушилось на плечо. Боль прошила до кончиков пальцев, палочка вылетела из ладони и упала на пол, затерявшись среди сбитых фигурок. Элли повалилась на бок и перевернулась. Над ней стоял пожилой худой смотритель в наспех накинутой фланелевой рубашке, с железным совком в трясущихся руках, готовый ударить снова.       — Господи, — выдохнул он, и совок лязгнул об пол. — Лежи-лежи, не двигайся. Прости, я думал… Я не знал, что ты…       Смотритель опустился на колени рядом с ней, и было видно, что он напуган собственным поступком сильнее, чем незнакомкой на чердаке.       — Как ты сюда попала? Дверь же на засове…       — Через окно на кухне. — Элли прижимала ладонь к пульсирующему ушибу. — У вас там всё заржавело, рама сама открылась. Мы приехали погостить. Я поссорилась с семьёй, ушла из дома, увидела маяк и…       — Из дома? — он нахмурился, потом лицо прояснилось. — Ты из того поместья? На берегу?       Элли кивнула, стараясь выглядеть как можно жальче, что при горящем плече не составляло особого труда.       — Пойдём вниз. — Он встал. — Тут холодно. Заварю тебе чаю и посмотрю, что с плечом.       Она с трудом поднялась, успев прихватить палочку здоровой рукой. Внизу, в тесной комнате с железной кроватью и печкой, было теплее. Смотритель поставил чайник и потянулся к её плечу, но Элли отстранилась.       — Всё в порядке, просто ушиб, — буркнула она, прикрывая больное место.       Он не стал настаивать, только зачерпнул воды из ведра в углу, намочил тряпку и протянул ей. Элли прижала её поверх свитера, понимая, что толку от этого ноль, но отказывать ещё раз было неловко. Затем села на единственный стул. Через несколько минут он протянул ей ту самую жестяную кружку с горячим чаем, которую она задела локтем, когда лезла через окно.       — Ты не первая, кто тут лазит, — сказал он, привалившись к печке. — Местные мальчишки иногда добираются сюда на спор, лодку у отца угонят и гребут. Позавчера вот тоже голоса наверху слышал, поднялся — никого. Совсем уже один тут рехнулся. Но ты, видно, издалека, раз не знаешь, что про этот маяк рассказывают.       Элли отложила тряпку и обхватила кружку обеими руками.       — А что рассказывают?       — Да глупости, — он махнул рукой, но глаза не улыбались. — Тот, кто работал тут до меня, говорят, был со странностями. Лет десять назад у побережья утонули двое детей, брат и сестра, а вскоре после этого он ушёл в море и не вернулся. Местные считают, что утопился. Я стараюсь не думать об этом.       Его рассказ ложился поверх того, что она нашла наверху, и от того, как точно всё совпадало, делалось не по себе. Уставившись в одну точку, Элли машинально сделала слишком большой глоток и обожгла язык. Хорошо хоть, старик не лез с расспросами. Только стоял и смотрел на неё с жалостью, которую она явно не заслужила.       — Ладно, — вдруг сказал он и выпрямился. — Время позднее, с утра отвезу тебя на лодке обратно. Ложись, — кивнул на кровать, — а я в кресле перебьюсь.       Он уже шагнул к креслу, но остановился, бросив взгляд в тёмное окно.       — Погоди. А как ты сюда добралась? Лодка у причала одна, моя.       — М-м… приплыла.       Он начал было что-то говорить, но осёкся. Потом быстро смерил её взглядом с ног до головы — сухие ботинки, сухой свитер, сухие волосы.       — Приплыла, — повторил он. — Через пролив. Ночью. И не промокла?       Хороший вопрос, но у неё не было такого же хорошего ответа. Смотритель стоял и ждал, и чем дольше она молчала, тем заметнее сочувствие в его глазах уступало место чему-то иному, более острому.       — Спасибо за чай, вы были очень добры, — сказала Элли, достав волшебную палочку из рукава свитера. — Ступефай.       Красная вспышка попала мужчине в грудь, и он осел на пол, не успев понять, что произошло. Опустившись рядом с ним на колени, Элли направила палочку ему в висок.       — Обливиэйт, — прошептала она, и стало так тихо, что слышно было, как за стеной шумит море.

***

      Ветер не ослаб, но дул в спину, и обратная дорога заняла вдвое меньше времени. Элли летела, чувствуя, как намокший от ночной сырости свитер липнет к лопаткам, и думала о том, как завтра ей придётся смотреть Корделии в глаза и делать вид, что ничего не знает.       Когда впереди показалось поместье, она чуть не пролетела мимо. Окна, как и само здание, тонули в темноте, все, кроме одного на третьем этаже, где только что вспыхнул свет. Приземлившись в саду, она зашла через чёрный ход и вернула метлу на прежнее место. Тело просило спать, а голова умоляла не лезть дальше, но после того, что открылось ей за последние несколько часов, притвориться, что не видела света, было бы трусостью.       На втором этаже она задержалась, прислушиваясь. В восточном крыле, где спали гости, было тихо, и за дверьми хозяйских комнат на другой стороне не горело ни огонька. Элли начала подниматься выше, стараясь не наступать на седьмую ступеньку, которая скрипела, и перешагивая через девятую. Коридор третьего этажа тонул в темноте, но в дальнем конце, из-за двери, перед которой она стояла в первую ночь, выбивалась подрагивающая желтоватая полоса.       Часть её уже знала, кого найдёт внутри. Но одно дело знать, и совсем другое — увидеть. Кончиками пальцев Элли толкнула створку.       Прямо на полу, скрестив ноги, сидел Этьен и перебирал что-то в шкатулке на коленях, перекладывая с места на место и время от времени тихо посмеиваясь себе под нос. Большой палец тронул ключик, и зазвучали первые ноты колыбельной Брамса, той самой, но тут же она оборвалась на полузвуке, едва завод иссяк. Этьен был так поглощён, что не сразу заметил Элли, и она успела оглядеться. Вещи в комнате жили своей жизнью: книжка осталась раскрытой там, где её бросили, по полу рассыпались карандаши, на обоях с корабликами расплылся зелёный отпечаток ладони, шлёпнутый с разбегу. Всё бы сошло за обычную детскую, если бы не размер этого отпечатка и не чёрный прямоугольник над кроватью, наглухо закрашенный, как некоторые другие картины по всему дому.       Едва Элли шевельнулась, Этьен поднял голову, словно почуяв чужого. Тёмные, почти чёрные, глаза остались прежними, но смотрели не как обычно, а с интересом и недоверием разом.       — Ты к маме пришла? — вдруг раздался мальчишеский голос, и Элли вздрогнула.       — Мама спит, — добавил второй, тоньше и жалобнее, из тех же уст Этьена. — Только, пожалуйста, не говори ей, что мы играем без неё. Она расстроится.       — Не скажу, — Элли заставила себя говорить ровно, как ни в чём не бывало. — Я не к маме. Я просто услышала, что тут кто-то есть, и решила заглянуть. Я Элли, гощу здесь, у вас.       — Мы знаем, — первый тут же оттаял. — Мы видели вас всех. Только днём не очень получается смотреть: всё мутное и хочется спать. Но твой голос мы запомнили. Я Поль. А это Мадлен, моя сестра. Младшая, — подчеркнул Поль, и Мадлен возмутилась:       — На два года всего! Это совсем чуть-чуть!       Что-то похожее на улыбку тронуло губы Элли, хотя на самом деле это был просто рефлекс. Она опустилась на пол, скрестив ноги, как сидел перед ней Этьен.       — А вы что не спите?       — Мы спали, — заговорщически отозвалась Мадлен. — Мама с нами поиграла, дала тот гадкий чай и ушла к себе. Половину мы при ней выпили, а остальное, когда она вышла, вылили во-он туда.       Палец Этьена ткнул в сторону подоконника, где рядом со стопкой рисунков стоял горшок с фикусом.       — Только не говори ей, пожалуйста. Если узнает, заберёт шкатулку до завтра, — прибавил Поль. — В прошлый раз так и было.       — И уши надерёт, — мрачно добавила Мадлен.       — Тебе. Я-то сплю.       — Ты тоже не спишь!       Этьен ткнул себя в грудь дважды, сначала за Поля, а затем за Мадлен.       — Ну вы и спорщики, — заметила Элли мягко.       — Это она первая начала.       — Я первая начала?       Чтобы не дать им сцепиться снова, она кивнула на шкатулку.       — Ой, а что это у вас там?       Уловка сработала, спор был тут же забыт, и Этьен развернул её к Элли. Внутри, на пыльной бархатной подкладке, лежали мелочи, которые дети обычно собирают невесть где и хранят, как сокровища: гладкий камешек с дырочкой посередине, обрывок голубой ленты, перо чайки, стеклянный шарик с молочным завитком внутри. И отдельно, в углу — латунная пуговица с якорем.       — Эта пуговка от папиной парадной мантии, — сказала Мадлен. — Мама отдала. На память.       — А где ваш папа?       Веселье в комнате погасло, оба голоса замолчали одновременно, и Элли почувствовала, как ей становится неловко за такие вопросы.       — Папа умер. — Поль дотронулся до пуговицы и тут же убрал руку. — Недавно. Лежал-лежал и умер.       — Мама очень плакала, — добавила Мадлен совсем тихо. — И мы тоже.       Если папа — Этьен, и Этьена нет, то чьё это тело перед ней? Элли поёрзала, чувствуя, как влажный воротник свитера липнет к шее, и медленно выдохнула, пока дети не успели заметить, что с ней творится. Надо было что-то сказать. Что угодно, лишь бы не молчать. Чёрный прямоугольник над кроватью подходил как нельзя лучше.       — Что это у вас тут такое чёрное? — она показала на стену. — Картины какие-то странные.       На лице Этьена мелькнула лукавая улыбка, и недавняя тяжесть от разговора про отца пропала.       — Эта, — Поль ткнул пальцем в прямоугольник, — выходит на лестницу между этажами. А та, что в маминой спальне, ведёт сразу ко всем остальным чёрным картинам в доме.       — Поэтому она приходит, когда хочет, — добавила Мадлен. — Иногда мы только начнём играть, а она тут как тут.       Так вот как Этьен оказался у неё за спиной в первую ночь — он вышел из портрета на лестничном пролёте. И как Корделия исчезла из коридора после разговора с Катрин без всякого хлопка от трансгрессии. Никакой трансгрессии и не было.       — А вот эта дверь, — Элли повернулась к узкому проёму в углу, между книжным стеллажом и стеной. — Она куда?       Этьен проследил за её взглядом и нахмурился.       — Какая?.. Стой. Откуда здесь дверь? — переспросил Поль.       — Раньше её не было, — мужчина моргнул несколько раз подряд. И Мадлен заговорила тревожнее: — Точно не было. Тут была стена.       — Может, мама сделала? — неуверенно предположил Поль. — Пока мы спали?       Они замолчали, не сводя глаз с проёма. Этьен подался вперёд, готовый встать и подойти ближе, отчего Элли насторожилась. Если дверь раньше была невидимой, значит, Корделия её прятала. И она точно не была бы в восторге, если бы туда сунулись двое её детей.       — Стойте, — Элли вскинула руку. — Сначала расскажите мне про маяк. Вы ведь помните его?       После упоминания маяка глаза Этьена сразу заблестели, голос Поля стал звонче, а Мадлен запищала от восторга, и про дверь разом забыли. Они говорили оба сразу, перебивая друг друга и не давая Элли вставить ни слова. На маяке жил старый смотритель, угощал их сухарями с маслом и пускал в фонарную комнату, к самой линзе. На чердаке они прятали свои сокровища. А ещё там был келпи. Он приходил, если растереть между ладоней водоросль с его гривы, и катал их по морю. Надо было только покрепче держаться обеими руками, и тогда никакие волны не страшны.       — А ещё у нас есть игра, — добавила Мадлен. — С фигурками, которые надо расставлять. Дед Пендергаст выстругал нам к ней келпи, и стишок-загадку помог придумать, чтоб правильный порядок запомнить.       — Я была на маяке сегодня, — сказала Элли. — Поднималась наверх. И нашла ваши фигурки.       Этьен почти что перестал дышать.       — Нашла? — восторженно ахнула Мадлен. — И как тебе наша загадка? Ты ведь разгадала нашу загадку? ​​​​​​​​​​​​​​​​       — Разгадала, — кивнула Элли. — У тебя был такой красивый цветочек в волосах.       От радости Мадлен не нашла слов и закрыла лицо ладонями, которые ей не принадлежали, и плечи Этьена дрогнули от детского беззвучного смеха. Потом веселье резко оборвалось, и мужчина опустил руки, сев прямее.       — Это не просто цветок, — вмешался Поль с гордостью знатока. — Это заколка с нашим фамильным гербом. Триллиум — символ семьи Бошан. У бабушки с дедушкой в Миссисипи всё поместье в этих цветах. Раньше она принадлежала бабушке, а потом папа подарил её маме, когда делал предложение.       — А мы её потеряли, — глубоко вздохнула Мадлен, опустив глаза в шкатулку на коленях. — Уже после того, как папы не стало. Это я виновата. Трогать её никто не разрешал, но мама почти не носила, прятала в этой шкатулке. А я достала, чтобы попробовать на себе. Всего разочек. Поль сказал, что мне очень красиво. Вот мы и решили выйти с ней. Совсем ненадолго.       — Я сказал, что только до маяка и обратно, — вставил брат. — И вернём.       — На полпути домой её просто не оказалось, — призналась Мадлен через силу. — Я и не заметила, как она упала в море. Маме мы так и не сказали, она бы очень расстроилась. Хотим сами найти и вернуть на место, попросить келпи нырнуть. Он-то точно найдёт, он на дне всё-ё видит, — протянула она и вскинула палец.       — Только мама теперь нас никуда из дома не выпускает, — обиженно пробурчал Поль, и Этьен по-детски надул губы. — Ни на маяк, ни даже за пределы поместья.       Элли слушала и не могла свести концы с концами. Они говорили о заколке так, будто всё ещё впереди — найти, попросить келпи, достать со дна. Будто она упала в воду на прошлой неделе, а не десять лет назад. Что-то здесь не складывалось, и она, сама не понимая, отчего ей так не по себе, осторожно спросила:       — А раньше вы её достать не пробовали? Вы же плавали на маяк постоянно.       Поль помотал головой.       — Мадлен же сказала. Мы только собираемся.       В его голосе не было ни тени сомнения, и от этого Элли только сильнее уверилась, что с памятью детей что-то не так. Они помнили заколку и маяк, помнили, как потеряли её, а дальше будто упирались в глухую стену. Зря она вообще полезла с расспросами. Надо было сменить тему, заговорить о чём угодно другом, но Мадлен опередила её.       — Да нет же, Поль… — медленно проговорила она, и пальцы Этьена замерли на краю шкатулки. — Мы ведь плавали. Искали. Заплывали туда, где могли обронить, и ныряли на мелководье… Точно искали.       — Мадлен, — тихо окликнула её Элли.       — Но не нашли, — она будто не слышала, а на лбу Этьена выступила испарина. — И тогда…       Мадлен замолчала.       — И тогда мы решили нырнуть глубоко, — Поль выговорил это так, будто слова появлялись у него во рту впервые. — Поплыли с келпи на то место.       — Был шторм, — испуганно выпалила Мадлен, обхватив голову руками с двух сторон. — Был шторм, я помню! Помню!       — И волны. — Поль сжал челюсть, и плечи свело мелкой дрожью. — Большие. Они захлёстывали нас.       Тело заскулило, вцепилось пальцами в волосы и замотало головой, словно стряхивая то, что лезло внутрь. Смотреть, как взрослый мужчина корчится от детского ужаса, было невыносимо. Элли подалась к нему, протянув ладонь.       — Тише, тише, всё прошло, вы давно дома, — зашептала она, но дети её больше не слышали.       — Молния ударила в воду, — продолжил Поль сквозь зубы. — Совсем близко. Келпи испугался и нырнул, а мы…       — А я разжала пальцы, — Мадлен заплакала. Шкатулка съехала с колен и стукнула об пол, жалобно звякнув механизмом. Среди безделушек тускло блеснула латунная пуговица с якорем.       Не выдержав, Элли обхватила его за плечи, чтобы остановить эту пытку, но руки Этьена с силой оттолкнули её. Она отлетела назад и едва успела упереться ладонями в пол. На секунду ей стало по-настоящему страшно — не за детей, а за себя. Это был взрослый, сильный мужчина, и он даже не осознавал, что перед ним всего лишь хрупкая девушка.       Однако толчок предназначался вовсе не ей. Тело отбивалось от чего-то своего, от воды и темноты.       — Рёбра горят… — Поль захлёбывался словами, размазывая чужие слёзы по щекам. — Внутри всё горит. И темно. Так темно!       Оба голоса разом оборвались. Лицо Этьена разгладилось, и взгляд остановился прямо перед собой, не моргая, как бывало и раньше, только на этот раз глубже и пустее. Помедлив, он поднялся на ноги и, ни разу не посмотрев на Элли, вышел в коридор. Её всё ещё колотило от страха, и она не сразу заметила, что осталась в комнате одна, а когда пришла в себя и поднялась, шаги уже стихли в глубине коридора. Всё в ней кричало бежать следом, но ноги сами повернули в угол, к узкой двери, про которую дети забыли, едва заговорив про маяк. Створка по-прежнему была приоткрыта.       Она успеет. Посмотрит, что прячет за этой дверью Корделия, и тут же бросится за Этьеном. Одно мгновение, не больше.       Стоило переступить порог, как её обдало тяжёлым, неподвижным воздухом, сладким и затхлым одновременно, отчего в горле сразу запершило. Элли подняла палочку, и свет упал на каменную плиту посередине узкой комнаты без окон. На ней лежали три набора костей — маленькие и крупные, уложенные бережно, почти касаясь друг друга. Фаланги пальцев кто-то перевязал чёрной ниткой, такой же, что стягивала пучки волос рядом. Вокруг расходились бурые круги символов, и она узнала в них некоторые из узоров, что покрывали кожу прабабушки Мэйры. Сюда приходили, и приходили довольно часто — воск на полу был свежим, а у порога стояла открытая бутылка рома, ещё не успевшая запылиться. То, что она читала в «Les Voix du Seuil», перестало быть теорией. «L’ancre doit appartenir au mort» — якорь должен принадлежать мёртвому.       Сама не заметив, как подогнулись колени, Элли упёрлась ладонью в косяк. Её повело, и пришлось зажмуриться, чтобы не видеть ни кости, ни чёрную нитку на детских пальцах. Где-то далеко внизу хлопнула дверь, по лестнице застучали торопливые шаги, но всё это было словно в другом мире. Элли с трудом заставила себя выпрямиться. Кое-как переставляя ноги, она прошла через детскую, переступая через разбросанные по полу мелочи, и вышла в коридор.       Вдруг стены дома прошил надсадный вопль. Этот крик вывел Элли из оцепенения, и она закрыла за собой дверь.

***

      — Знаешь, почему мы уехали из Америки?       Вопрос был не из тех, на которые ждут ответа, и Элли промолчала. Мэйра сама заговорила осипшим от невысохших слёз голосом, пока ветер с моря лизал ей лицо.       — То, что я тебе сейчас расскажу, ты, наверное, не захочешь слышать. И после этого ты имеешь полное право требовать отправить тебя обратно в Лондон. Я пойму.       От этих слов по спине прошёл озноб. Элли взглянула на подругу, но Мэйра смотрела мимо, на тёмную линию горизонта.       — У моей семьи был бизнес… Не магазин, не аптека — ничего такого. Моя прабабушка проводила ритуалы для тех, кто был готов платить, а мой отец обеспечивал тем, без чего ни один серьёзный ритуал бы не сработал. Души. — Мэйра перевела дыхание. — До двенадцати лет я этого не понимала. Думала, бабушка просто помогает людям. Красивые обряды, свечи, песнопения на креольском. Но несколько лет назад, летом, к нам пришли заказчики с артефактом, проклятым чем-то старым и скверным… Предложили такие деньги, что папа согласился, не раздумывая. Для снятия проклятия нужно было много душ. Намного больше, чем обычно. Но во время ритуала что-то пошло не так. Духи Лва разозлились и забрали у мама́ Элоизы зрение, а проклятие с артефакта ударило папу в ногу. С тех пор оно не снимается ничем. Прабабушка его сдерживала, но в последний месяц ей стало совсем плохо, и больше сдерживать некому. Можно было бы обратиться в Сестринство, но папа слишком горд…       То, что говорила Мэйра, не укладывалось в голове. Души магглов, ритуалы, деньги за смерть. Каждое из её слов било наотмашь, и часть Элли хотела отшатнуться. Но другая часть, та, которая помнила тело Миртл в туалете, Хагрида с чемоданом на ступенях Хогвартса и Германа, уходящего под чёрную воду, молчала. Мэйра не выбирала свою семью. А вот Элли свои решения принимала сама, одно за другим, и с каждым разом становилось всё труднее делать вид, что она чем-то отличается от тех, кого презирает.       Мэйра замолчала и подняла на неё глаза, словно ожидая приговора, но вместо него Элли положила ладонь поверх её руки.       — Продолжай, всё в порядке.       В красных мокрых глазах подруги мелькнуло что-то тёплое, не вязавшееся с тем, о чём она только что говорила. Потом она отвернулась и продолжила.       — Во время ритуала одному из… — Мэйра запнулась и прерывисто выдохнула, — магглов удалось сбежать. После всей этой истории папа клялся мне, глядя в глаза, что берёт только тех, кому и так вынесен приговор: убийц, бандитов, насильников, приговорённых к смертной казни… Клялся на всём, что для него свято, и я больше никогда не спрашивала подробностей. Но у таких людей всегда есть свои. Тот вернулся с ними, и они подожгли наш дом. Бутылка с бензином влетела мне в окно, мама вытащила меня через горящий коридор, и мы спустились в подвал, где на полу лежали тела. Десять человек.       Снаружи она выглядела спокойной, но пальцы под ладонью Элли сжались в кулак. Тучи наползли плотнее, придавив занимавшийся на востоке свет, и утёс потемнел так резко, что стало непонятно, стихия это или магия Мэйры, которую та больше не могла сдерживать.       — Бабушка положила свой рассудок в кредит Лва, чтобы те удержали Адское пламя и выжгли всё. Родители Этьена укрыли нас ненадолго в Миссисипи. К тому времени авроры уже нашли пепелище и поняли, что наша семья заметала следы. Всех магглов подвергли забвению, но МАКУСА хватило и без них. Корделия помогла перебраться в Англию и уладила всё через своих людей в Министерстве… Путь в Америку моим родителям теперь заказан.       Вытянув из земли стебель вереска, Мэйра принялась накручивать его на палец.       — Я люблю своего отца. И мама́ Элоизу люблю. Но я не хочу этим заниматься, Элли. Прабабушка учила меня с детства, готовила к Сестринству, к тому, чтобы я стала настоящим бокором после Ильверморни.       — Что за Сестринство? — спросила Элли, поёжившись. Каменный холод давно прополз сквозь брюки, и бёдра начали неметь.       — Орден. Туда принимают женщин с врождённой способностью слышать Лва, это передаётся по крови, и далеко не каждая волшебница на это способна. Мама́ Элоиза считала, что мой дар сильнее, чем у кого-либо в нашей семье. Учила меня с детства, а после Америки совсем перестала меня жалеть и щадить — стала показывать всё как есть, со всем, чем за это платят. Она хотела как лучше. Но уже тогда я решила для себя, что не хочу. И не буду. Когда ей сделалось хуже и уроки прекратились, внутри что-то отпустило. Я радовалась. Понимаешь? Моей же прабабке делалось всё хуже, а я радовалась. Гадко, но это правда.       Стебель переломился пополам, и этот тихий хруст отозвался чем-то большим, тем, что треснуло в Мэйре когда-то давно и так и не зажило. Стряхнув обрывки с пальцев, она обхватила себя за плечи.       — А Корделия? — тихо спросила Элли.       Волна ударила внизу о камни с тяжёлым плеском, и брызги долетели до самого края, осев мелкой солёной пылью. Мэйра собралась с мыслями и ответила:       — Корделия выросла в Америке, у тётки, но это поместье принадлежит её семье, досталось от родителей. В Ильверморни она познакомилась с Этьеном Бошан из старой креольской семьи. Они поженились и какое-то время жили в Луизиане с её тётей. А потом Корделия затосковала по дому и уговорила Этьена перебраться сюда. У них родились дети: Поль и Мадлен. Я уже почти не помню, как они выглядели… Потом Этьен подхватил драконью оспу. Ему было всего тридцать пять — в таком возрасте от неё не умирают, но он умер. А через месяц после его смерти их дети утонули.       Она провела ладонью по лицу, вытирая брызги, смешавшиеся с дорожками высохших слёз.       — Корделия чуть с ума не сошла от горя. Приехала к родителям Этьена в Миссисипи, потом к нам в Луизиану. На коленях умоляла мама́ Элоизу вернуть их. Всех троих.       — И они вернули, — одни губами пробормотала Элли.       — Да… Папа и мама́ Элоиза провели ритуал привязки. Ты наверняка обращала внимание, что Этьен не колдует. Вообще. Потому что это тело маггла, чью душу принесли в жертву Лва, чтобы три другие могли в нём жить.​​​​​​​​​​​​​​​​       Догадка, которая скребла изнутри с того момента, как Поль сказал, что папа умер, перестала быть догадкой. Ещё один кусок встал на место, и полная картина, увы, оказалась ещё тяжелее, чем её части.       — Вот до чего всё это доводит, Элли, — тихо добавила Мэйра. — Хотели вернуть матери семью, а привязали к ней труп, в котором заперты трое.       Морось стала гуще, оседая на волосах и плечах. Элли несколько раз сглотнула, не зная, с чего начать. Пальцы свободной руки теребили намокшую кромку свитера, пока глаза беспокойно бегали, не находя, за что зацепиться.       — Мэйра, — осторожно начала она. — Ты вовсе не виновата в том, что делала твоя семья. И ты не обязана это продолжать. Слышишь? Но, пожалуйста, скажи мне… Что теперь будет с Этьеном? Со всеми ними? ​​​​​​​​​​​​​​​​       Не поднимая глаз, Мэйра ковырнула ногтем мох на камне и заговорила всё тем же ровным голосом.       — Сама привязка хрупкая, как паутинка. Любое сильное потрясение может разорвать её насовсем. И она требует постоянной стабилизации, хотя бы раз в месяц. Без неё души начинают сменять друг друга хаотично и путаются. Мама́ Элоиза этим занималась, пока могла. Но сегодня Этьен, видимо, ушёл слишком далеко от алтаря. Такое уже случалось, но сегодня что-то пошло совсем не так…       Мэйра помолчала, глядя на воду.       — Самое ужасное во всём этом, что назад дороги нет. Привязанную душу нельзя просто взять и отпустить. Оборвёшь связь — и она развеется в ничто, будто её и не было, понимаешь? Смерть — это переход. А это — конец. — Она передёрнула плечами. — Конечно, есть способ разомкнуть привязку правильно и вернуть душу туда, где ей место. Но для этого нужен отдельный обряд и опытный бокор.       Элли мягко отпустила её руку и поднялась, чувствуя, как затёкшие мышцы протестуют. После всего, что Мэйра ей доверила, молчать дальше — значило врать, а врать подруге, которая только что вывернула себя наизнанку, она просто не имела права. Горло сжимало в тиски, и всё же она заставила себя заговорить.       — Мэйра… Всё, что случилось сегодня… Это моя вина.       За спиной не было ни звука. Ей хотелось обернуться, посмотреть ей в глаза и найти там хоть что-то похожее на прощение, но сейчас это было выше её сил.       — Все недоговаривали — ты, Абраксас, Корделия, твоя мама. И я по собственной глупости полезла разбираться сама. Летала на маяк, нашла стишок… — Элли почувствовала, как перехватило дыхание, и, обняв себя руками, сжала свитер на предплечьях в кулаки. — А потом разговаривала с детьми. У них в комнате на третьем этаже. Это я подтолкнула их к тому, что они мертвы. Я их потрясла. Я, Мэйра…       Наконец Элли обернулась и осеклась. Мэйра стояла напротив, близко, слишком близко, выпрямившись во весь рост, и её лицо в холодном предрассветном сумраке казалось вылепленным из чего-то неживого. Затишье перед бурей — вот что это было, и она поняла это раньше, чем подруга успела открыть рот.       — Элли… Какого?.. Какого чёрта ты вообще в это полезла? Ты же видела, что с Этьеном что-то не так! — Мэйра ударила её в плечо открытой ладонью, и Элли качнулась назад. — Видела — и всё равно пошла копать дальше! Если тебе чего-то не говорили, это далеко не от вредности! — крикнула она и шагнула почти вплотную, но отступать было некуда в прямом смысле слова. — Это значило, что лезть туда нельзя!       На последнем слове Мэйра толкнула её снова, и на этот раз сильнее. Элли отшатнулась, пятка проехалась по мокрой траве, и нога зависла в пустоте. На секунду внутри всё провалилось — небо, утёс, чёрная вода далеко внизу — и она инстинктивно рванула обратно, схватив воздух руками.       Злость на лице Мэйры мгновенно сменилась чистым ужасом. Она бросилась вперёд, схватила Элли за локти и оттащила от обрыва, прижав к себе так крепко, что стало нечем дышать.       — Мерлин… Прости. Прости меня, прости, — её голос рвался и шёл толчками. — Я не хотела, я не…       Договорить она не смогла. Её подбородок задрожал, и Мэйра отступила на несколько шагов, вытянув ладони вперёд, словно отгораживаясь — от Элли, от себя, от того, что только что чуть не случилось. Под сошедшим страхом открылось что-то такое, на что смотреть было больнее, чем получать удары.       — Нет-нет, это я во всём виновата, — хрипло затараторила она, стараясь сморгнуть непрошеную влагу с глаз. — Мама позвала вас на вокзале, и я так обрадовалась, что мне сразу стало плевать на всё остальное. Знала же. Знала, что прабабушке могло стать ещё хуже в любой момент, что всё рушится. Но думала — обойдётся. Что мы как-нибудь дотянем до конца лета, и никто ничего… Потом ещё и на маяк вас потащила. Любопытно стало. А когда увидела ту игру, фигурки эти… до меня начало доходить, чьи они. Но было уже поздно, всем было так весело, и я просто молчала. Какая же я дура.       Небо над морем потемнело ещё сильнее, и к беззвучным зарницам впервые прибавился гром, глухо прокатившийся над водой. Мэйра ссутулилась и стала маленькой, словно сложилась пополам под тем, что больше не помещалось внутри. В два шага Элли оказалась рядом и обняла её. Та вздрогнула, замерев, а потом вцепилась обеими руками в её свитер и уткнулась лицом ей в плечо. И заплакала, уже не таясь, — в голос, рвано, да так, что всё тело заходило ходуном. Элли держала её и молчала, чувствуя, как по собственным щекам текут горячие слёзы. Ноги не держали ни ту ни другую, и они опустились обратно на холодный камень, так и не отпустив друг друга.       Когда всхлипы наконец стихли, Мэйра отстранилась, провела ладонью по лицу и долго сидела молча, глядя перед собой. Элли её не торопила. Дождь превратился в ровный, мерный шум, и в нём было что-то почти милосердное — он накрывал собой всё, что только что было сказано, и ни о чём больше не спрашивал.       — Теперь, даже если бы я согласилась, поздно, — глухо обронила Мэйра. — Души, которые поняли, что мертвы… такие уже не удержишь. Дети теперь знают, Элли. Их может развеять в любой момент, и тогда — всё. — Она сглотнула. — Спасти их мог бы дополнительный якорь, но у нас его нет. И бокора нет. Ничего нет.       Вот только Мэйра кое о чём не догадывалась. Якорь существовал. Где-то на этом самом дне, в холодной темноте, среди чёрных камней и водорослей, десять лет лежала маленькая вещь, которую никто не искал. Никто, кроме двух детей, которые больше не могли за ней нырнуть.       Стоило им встать, как ветер с новой силой толкнул в спины, и мелкий дождь обернулся ливнем. Мэйра выругалась вполголоса, вцепившись в Элли.       — Только этого не хватало, — выдохнула она, запрокинув голову к небу. — Идём скорее в дом. Тут вот-вот начнётся настоящий шторм.       Элли кивнула, и они зашагали прочь от обрыва, держась рядом, пока вода беспощадно хлестала по плечам, а ноги разъезжались на размокшей тропе. Впереди уже проступали очертания поместья, когда что-то заставило её остановиться и обернуться.       В ту же секунду небо разорвала ветвь молнии, и в белой вспышке она увидела его. Далеко в море, среди неспокойных волн, выглядывала тёмная голова и смотрела в её сторону.       — Что там? — Мэйра тоже притормозила и оглянулась назад, но свет уже погас, и горизонт утонул в темноте.       — Ничего, — Элли отвела глаза. — Показалось. Иди, я забыла палочку на утёсе. Вернусь и догоню.       Подруга смерила её долгим, тяжёлым взглядом, затем шагнула следом, но Элли остановила её жестом. На ней была одна ночная рубашка, насквозь промокшая и облепившая тело так, что было видно, как ту бьёт мелкая дрожь.       — Элли, не дури, — нахмурившись, пробормотала Мэйра.       — Иди в дом. Согрейся. Я скоро вернусь.       Поколебавшись, Мэйра всё же повернулась и зашагала к поместью. Её фигура темнела сквозь пелену ливня, становясь всё меньше, и через минуту скрылась за калиткой, увитой плющом.       Перепроверив в кармане брюк волшебную палочку, Элли стянула промокший свитер и бросила его на песок. Мэйра за такое спасибо не скажет, но думать об этом было поздно — она уже бежала по тропе, повернув не к утёсу, а вниз, к самому берегу, где на песке ещё должны были лежать водоросли.