Ты.

Дым закручивается в горле, обжигая, как твои слова вчера — негромкие, сказанные вполоборота, пока Руи поправлял тебе прядь волос за кулисами. Я вдыхаю глубже, будто могу заполнить этим едким дымом ту пустоту, что разъедает грудь с тех пор, как ты перестал смотреть на меня после репетиций. Косяк дрожит в пальцах — не от нервов, а от того, что я уже третий час сижу на холодном балконном парапете, а ноги онемели, будто и правда превратились в камень, как в той греческой легенде, где мужчина так долго ждал свою любовь, что окаменел полностью. Только я не жду. Я просто не могу заставить себя уйти. Ожог на внутренней стороне запястья ноет тупой, навязчивой болью — я прижал туда окурок час назад, когда прочитал, как фанаты в треде обсуждают, что «Барбиз синхронны, как отражения». Кожа вздулась пузырём, но это ничего. Это даже приятно. Потому что это — моё. Только моё. В отличие от тебя. Я помню, как ты учил меня не моргать под софитами на «Бойс Плэнет». Как говорил, что глаза должны гореть, даже если внутри — пустыня. Сейчас мои глаза наверняка красные и мутные, но софитов нет, а значит — можно не прятать, как слеза, которую я не чувствую, пока дым разъедает лёгкие. Я ненавижу травку. Ненавидел её всегда. Но сегодня я куплю ещё, потому что иначе мне придётся трезво осознать, что ты запостил новое селфи с Руи, но не ответил на моё сообщение, отправленное ровно в полночь. Что ты надел его подарок, а мой — лежит в тумбочке под стопкой нот, которые мы так и не разучили. Я младший. Всегда младший. На три года, на семь лет, на всю жизнь. «Малыш». «Сынок». «Макнэ». Ты говорил, что возраст — это просто цифра, но тогда почему твои пальцы так быстро разжались, когда за дверью послышались шаги? Я задыхаюсь. Не от дыма. От осознания, что если я сейчас упаду с этого балкона — ты узнаешь об этом последним. Но я не упаду. Я просто докуриваю до фильтра, тушу о голую щиколотку. Второй ожог, ровный круг, как след от чьих-то губ. И возвращаюсь внутрь. Завтра мы снова будем танцевать твою — нет, его — хореографию. А я просто сделаю вид, что не замечаю, как твоя рука теперь ищет его плечо, а не моё. Оно болит. Это место между лопатками, где когда-то оставались отпечатки твоих пальцев после долгих репетиций, когда ты, смеясь, разминал мне спину, приговаривая что-то о том, что я слишком напрягаюсь. Теперь там пустота, холодная и липкая, как пот, что не высыхает даже после душа. Я чувствую её каждый раз, когда поворачиваюсь к тебе спиной, чтобы поправить кроссовки — те, что ты подарил мне на восемнадцатилетие, обернув коробку в бумагу с лисёнком, потому что уже тогда единственный знал, что это моё тотемное животное. Я помню, как ты учил меня дышать после особенно сложных связок. Твои ладони на моих рёбрах, твой голос, размеренный и тёплый: «Вдох — на счёт три, выдох — на пять». Теперь моё дыхание сбивается даже на простейших движениях, а ты этого не замечаешь, потому что стоишь у другого зеркала, повторяя па с Руи, и твои пальцы, те самые, что когда-то вытирали мои слёзы после первого провального кастинга, теперь поправляют его бандану. Я помню наш первый дуэт. Ты тогда сказал, что мы — как две половинки одного целого, что никто не чувствует музыку так, как я. Твои глаза блестели, а губы были чуть приоткрыты от восторга, и я, дурак, подумал, что это навсегда. Теперь фанаты пишут, что ты и Руи выглядите «как единое целое», а я — просто тень, которая слишком медленно уходит. Мои ногти впиваются в ладони, но я не чувствую боли — только тупое давление, будто под кожей застряли осколки того зеркала, в котором мы когда-то отражались вместе. Я мог бы разжать пальцы, но тогда мне придётся признать, что там ничего нет. Ни крови, ни ран. Только белые полумесяцы на загрубевшей коже — следы, которые никто, кроме меня, не увидит. Я помню, как ты целовал меня в первый раз. За кулисами, после победы в очередном туре. Твои губы пахли мятной жвачкой и адреналином, а руки дрожали, будто боялись, что я исчезну. Я мог бы ненавидеть Руи. Но я ненавижу себя за то, что до сих пор помню, как пахнет твоя кожа после тренировки. За то, что мои глаза сами собой ищут тебя в толпе. За то, что я всё ещё надеюсь, что однажды ты обернёшься и увидишь меня — не «сына», не «младшего», а того самого Хару, который когда-то заставил твоё сердце биться чаще.