Скажи, что я тебе нужен

      Сынмин болтливый. У него приятный голос и смешные шутки. Его хочется слушать. Он знает. Друзья, когда его острый язык генерирует очередной подкол, в шутку говорят:       — Ой, всё, молчи, — но никогда не искренне.       Его не перебивают, к нему с улыбкой и внимательно. Потому что Сынмин открывает рот лишь в двух случаях: чтобы развеселить или сказать что-то серьёзное. Каждый раз это важно.       Никто из окружения не смог бы описать Сынмина, как молчаливого. Он не шуганный и не забитый. Он говорит чётко и уверенно. Он коммуникабельный и открытый, но только не тогда, когда разговор о чувствах.        Когда Чонин делится переживаниями, Сынмин кусает губы, опустив глаза в пол, и тихонько угукает, стараясь не принимать близко. Когда Феликс говорит о любви, Сынмин отшучивается.       Ему трудно там, где внимание уделяется чувствам. Свои он прячет, и ему неловко, что кто-то о них так громко, почти на весь мир.       Сынмину комфортнее всего в компании Минхо, такого же чёрствого в плане дел сердечных и при этом шутливого. С ним весело и спокойно.       Минхо единственный, кто не говорит о том, что у него внутри, и Сынмину просто любопытно, он говорит об этом кому-то другому? Кому-то, кого зовут Джисон. Между ними точно не просто дружба. И хотя они не признаются, палятся всё равно.       Сынмина долго успокаивала мысль, что он не один такой с комом в груди, который распирает так, что дышать порой трудно, но, пока другие с этим справляются, он обещает себе, что тоже сможет. Только всё чаще крутится под рёбрами ощущение, что он всё-таки один такой.       Сынмин замечает, как много времени Минхо проводит с Джисоном. Ходит с ним поесть, гуляет, зависает у него в комнате. Они же о чём-то говорят, верно?       О чём они говорят?       Может, Минхо легче, чем ему? Может, у него есть хотя бы одна пара ушей, которая слушает.       Сынмину бы хватило, если бы его слушали вполуха, главное, без осуждения и с пониманием. И ему вроде даже есть, кому сказать, только хотят ли его слушать?       Чан самый близкий из всех. Пару лет назад, исчерпав лимит шуток за вечер, губы занять ну очень было нужно. Сынмин занял их губами Чана.       Чан ничего не сказал, а Сынмин ничего не спросил. Они поцеловались снова. А потом ещё раз и ещё.       Первые полгода поцелуи были неловкими. С бабочками в животе и дрожью в пальцах. Чуть позже касаться губ Чана своими стало уютом. Маленьким спокойствием на фоне стресса и сладкой конфетой после недельной диеты.       Сынмин оставался в номере Чана в туре, приходил с ночёвкой в его общагу, присылал в личные сообщения мемы и звал прогуляться, чтобы обсудить какие-нибудь сплетни.       Чан реже проявлял инициативу, но никогда не давал повод сомневаться в том, что всё это ему тоже важно.       Сынмину казалось, им не нужны слова, чтобы чувствовать друг друга. Он имел наглость думать, что Чан понимает его без слов. Говорить, кстати, и не хотелось. Все эмоции были переданы тёплыми объятиями, а чувства — поцелуями. Всё было так хорошо, а потом Сынмин случайно подслушал его разговор с Чанбином. Он шёл к Чану с вкусной пиццей и смешными шутками, а ушёл, ванильно выражаясь, с разбитым сердцем. Так оно чувствовалось.       — Хён, мы с Минхо договорились пойти пива попить. Не хочешь с нами? Давно душевно не сидели.       — Конечно, я как раз закончил.       — Сынмину смску не сбросишь? — со смешком произнёс Чанбин.       — Что?       — Чтобы не волновался, — постарался он объяснить.       — С чего бы ему? Ещё и за меня?       — Да ладно, разве у вас не такие отношения? Минхо Джисону вечно пишет, чтобы тревожка не разыгралась.       — Сравнил тоже. По такой логике тебе обязательно нужно отчитаться Хёнджину.       — Я даже знаю, что он ответит.       — Что же? — Чан звучал так легко и непринуждённо.       — «Хорошо, сынок, только шапку надень», — искажая голос, посмеялся Чанбин.       Сынмин за дверью закусил губу и быстро пошёл к выходу, чтобы не столкнуться с этими двумя в дверях. Ему не было обидно за слова Чана. Он, наверное, сам бы так же ответил, чтобы не вызывать подозрения. Просто Чан, правда, не написал. Он и не должен был, но на часах была пятница, в руках Сынмина стыла пицца, а вечер, который они, негласно договорившись, должны были провести вместе, стал самым одиноким в жизни.       В тот день много всего навалилось. Усталость и ощущение ненужности добивало. Сынмин лежал в кровати, обняв одеяло, и вытирал кончиком наволочки предательски катившиеся слёзы.       Он расслабился, привык, что в конце недели всегда было, куда прийти и забыть про проблемы. Споры со стаффом, выматывающие тренировки, загруженные графики — всё это было пустым, когда было с кем обняться. Уткнувшись носом в шею, наконец успокоиться.       Сынмину казалось, они оба нуждаются друг в друге. Он Чана слушает, подбадривает шутками, а Чан его крепко обнимает, позволяя вдохнуть такой уже родной аромат своего парфюма и гарантируя комфорт.       Дело не в том, что Сынмину не с кем было провести вечер. Джисон звал посмотреть комедию, а к Чонину вообще можно было прийти без звонка. Только идти никуда не хотелось. Хотелось пару слов от того, кто так внезапно стал всем, только чат оставался пустым, а пропущенных не было.       Сынмин слишком сильно себя накрутил. Настолько, что, когда свело спазмом мышцу от всхлипываний, он почувствовал, как что-то внутри надломилось.

...

      С самого худшего вечера в жизни прошло больше трёх месяцев, но это то, куда Сынмин до сих пор возвращается. Он ничего не сказал Чану, не спросил и даже претензии постарался проглотить. Подавился, конечно, но это лучше, чем наружу.       Сынмин просто не понял, Чан на самом деле так о нём чувствует или это лишь попытка не признаться ни в чём Чанбину? За три месяца он придумал много вариантов развития событий и причин, почему Чан не написал. Чан мог устать, забыть, забить — всё, что угодно. Но спросить — Сынмин так и не спросил.       Сынмин молчаливый, когда говорить нужно о чувствах. О своих или чужих. Чувства такая шутка, о которой в принципе лучше не словами. Их нужно испытывать. Так кажется.       Сынмин в любом случае не меняет привычек. Ему больно, но отказаться от «комнаты Чана» — лишить себя уюта и больших, тёплых объятий. Он приходит. Как всегда — в пятницу. Иногда чаще. Только теперь пишет перед этим или звонит, чтобы без сюрпризов и Чан точно его ждал.       — Да?       — Привет, хён. Ты дома?       — Как раз подхожу.       — Я приду сегодня?       — Конечно. Закажу еды.       — Хорошо. Буду через час.       — Жду.       Ждёт. Это, правда, приятно.       Чан рассказывает о тяжёлой неделе, Сынмин подшучивает над и без того забавными моментами. Он не говорит о себе, он слушает и расслабляется.       Чан целует его, выговариваясь полностью, обнимает за талию, забираясь руками под футболку. Он мягкий и заботливый, заправляя выпавшие прядки за уши и поглаживая пальцами по щеке.       Сынмину хочется спать. Всегда, когда Чан рядом, его неумолимо клонит в сон. Тело ощущается совсем лёгким, а голова пустая. Он чувствует себя хорошо.       Чан залезает пальцами за ремень, попутно его расстёгивая, а Сынмин думает, что это мило — Чан разрешает ему в уличной одежде на кровать. Да, на заправленную, но он слышал, как Чан отчитывал за это Чонина.       Сынмин приподнимается, помогая снять с себя джинсы, и смотрит так томно, закусывая губу. Он остаётся в футболке, а с Чана её снимает, чтобы провести ладонями по голому торсу и нажать на каждый кубик пресса пальцем.       Сынмин крепко сжимает губы, чтобы не издавать звуков. Руки Чана невероятно мягкие, он нежно гладит ими талию, спускаясь к бёдрам, и Сынмин покорно разводит колени шире, молчаливо разрешая уместиться между ними.       Сынмин прикрывает глаза, позволяя себе утонуть в ощущениях. Он крепко комкает в пальцах одеяло под собой и жуёт губы, стараясь дышать ровно.       Губы Чана оставляют мягкие отпечатки на животе, задевая рёбра и тазовые косточки. Он проводит носом по внутренней стороне бедра и прижимает язык к венке на члене, заставляя давиться ощущениями.       Сынмин неосознанно кладёт руку ему на голову, зарываясь пальцами в волосы и легонько надавливая на макушку, а Чан её не убирает. Он влажно скользит языком по всей длине члена и смыкает губы на головке.       Сынмин перестаёт дышать, чувствуя прохладные пальцы между ягодиц, но заставляет себя расслабиться. Он не знает, откуда конкретно Чан достал смазку и как это вышло так не заметно, зато уверен, что будет приятно.       Чан даже не отвлекает, опускаясь на член ртом и втягивая щёки. Его пальцы тонкие и легко проникают внутрь, нащупывая подушечками нужную точку. Это не больно, а Сынмин прикрывает рот ладонью только для того, чтобы не стонать и не травмировать психику юного соседа за стенкой.       Колечко мышц легко поддаётся растяжению, и Сынмин теряет счёт времени, не замечая, как быстро пальцы заменяются членом. Он открывает глаза, чтобы найти губы Чана, и закрывает их снова, увлекая его в долгий, глубокий поцелуй.       Чан двигается медленно, окольцовывая талию Сынмина руками и прижимая предплечья к пояснице. Он сильнее подминает его под себя, соскальзывая поцелуями к открытой шее, и, не оставляя следов, мягко кусает в плечи через футболку.       Сынмин стонет, но совсем тихо, только ему на ушко. Его высокий голос вызывает мурашки, и он их чувствует, обнимая Чана за шею.       Его тело напряжено, член ноет от возбуждения, а на языке крутятся слова, которые в других обстоятельствах сказать не получается, но Сынмин всё равно его прикусывает, чтобы не краснеть и не объясняться потом.       Чан придерживает его за бедро, свободной рукой касаясь члена. Он скользит ладонью по головке в такт собственным толчкам и кончает с ним почти одновременно, продолжая двигаться внутри.       Чан ловит его губы на выдохе и целует. Долго, медленно, лениво. Он ложится рядом, и Сынмин прячет нос в его шее, закидывая ногу на бёдра. Он часто дышит, растворяясь в моменте, и невнятно скулит по-щенячьи.       У Сынмина ощущения через край, но говорить так трудно, что сил нет никаких. Он сбегает в душ первым, а по возвращении прячется от всего мира в тёплых объятиях и засыпает.

...

      Сынмин живёт так, как будто в тот день ничего не произошло, как будто ничего в нём не сломало, потому что было не должно. Сам придумал себе идеальную картинку, сам её испортил. Он головой понимает, что это должно было что-то изменить. Его отношение к Чану или к ситуации. Возможно, это должно было его чему-то научить, только Сынмин тупой, если так, и школу жизни окончил со справкой.       Сынмина почти уже не мучают эти мысли, он медленно от них отдаляется, закапывая очередную ментальную травму глубоко в подсознании и старается жить дальше. Ничего не случилось, а грустит он от скуки. Когда один в своей комнате после тяжёлого дня с ужасающей усталостью и без возможности уснуть, он думает. Думает, что с Чаном у них всё по большой дружбе, а то, что он чувствует чуточку больше, это только его проблемы. Нашел их на ровном месте, сам дурак.       Если сначала Сынмину казалось, что зря всё-таки не сказал, то теперь рад. Сказал бы и лишился того, что уже есть. Выход из зоны комфорта — не его выбор. Слишком большой риск с маленькой надеждой. Только глупые на него идут. Или отчаянные. Сынмин себя таким не считает. Он смешной — это его фишка, а не всё другое.       За окном снова пятница, и Сынмин пишет Чану.

Вы:

Как на работе?

Любимый хён: Ты не придёшь, чтобы послушать?

Вы:

Как раз хотел спросить.

Ты сегодня не занят?

Любимый хён: Разве я когда-то занят, когда ты собираешься прийти?

Вы:

Не знаю.

Так я сегодня приду?

Ты не против?

Любимый хён: Я не против. Я хочу тебя видеть. Но почему ты всегда спрашиваешь?

Вы:

Это вежливо.

Вдруг ты занят.

Любимый хён: Ты можешь просто прийти.

Вы:

Тогда как раз сегодня приду.

Любимый хён: Я закажу еду.

Вы:

Уже выхожу.

      Сынмин глотает мысли от желания высказаться. Хорошо, что Чан не уточняет и не пытается залезть в душу. Сынмин бы не сдержался. Не смог бы. Это сильнее него. А когда Чан вроде бы даже хочет знать, ещё хуже.       Сынмин блокирует телефон, чтобы не написать вдогонку. Что он не знает, насколько он важен. Что не уверен, если Чан вообще о нём помнит, когда он не пишет.       Сынмину хочется разрыдаться маленьким ребёнком, чтобы его в конце концов заметили и приласкали. Обняли, пожалели, пообещали, что он самый нужный.       Только Сынмин не маленький ребёнок, а Чан может не пообещать.       Сынмин умывается, приводит себя в порядок и выходит из дома, чтобы провести долгожданный вечер в компании того, с кем очень хочется. Он оставляет все плохие мысли под подушкой, берёт с собой хорошее настроение и готов плыть лужей от любимой улыбки с ямочками на щеках.       Чан как раз разбирает пакеты с доставки, когда Сынмин без стука оказывается на пороге. Он помогает найти соусы в холодильнике и разложить приборы, он садится напротив, чтобы послушать, но Чан почему-то не рассказывает. Обычно его не нужно просить.       — Вкусно, правда? — спрашивает с набитыми щеками.       — Угу, — Сынмин ковыряет еду палочками. Неловко в тишине. — Как дела? Что нового?       — А у тебя?       Сынмин выглядит таким удивлённым.       — Что?       — Не помню, когда ты в последний раз говорил о себе. Скажи сейчас, — просит Чан, облизывая пустые палочки, и смотрит в глаза.       — Да ничего, — отстранённо проговаривает Сынмин. — Были с Минхо на вокале, оттачивали танец. Всё как всегда.       — Это сегодня. А вообще?       Чан не ест и смотрит, а Сынмин не находит, что сказать. Ничего с ним не случилось. Совсем. Но теперь он чувствует давление.       — Чанни, а что происходит?       — Просто интересуюсь тобой, — Чан кладёт голову набок. — Разве я не могу?       — Ты никогда так не делал.       — Мне просто кажется, — Чан откладывает палочки, опуская взгляд, — ты загоняешься в последнее время.       — Почему?       — Ты ведёшь себя неестественно. Не могу объяснить, это проявляется в мелочах, но это странно.       — Не понимаю, я недостаточно много стал шутить? — говорит Сынмин с лёгкой ухмылочкой и запихивает в рот суши. Он старается выглядеть обычно, но по глазам Чана видно, что не получается.       Чан тот человек, который всегда улыбается. Это его способ реагировать на мир и поддерживать в трудную минуту. Сейчас он не улыбается. Не хочет свести всё в шутку. Сынмина это пугает.       — Наоборот. Ты стал делать это чаще и смешнее, но как будто ты закрываешься с каждой шуткой всё больше.       Сынмин с трудом проглатывает еду и тянется за соком, чтобы прочистить горло. Он боится подавиться. Сейчас это вполне реально. Горло спазмирует, Чан смотрит.       — Брось, — он натянуто улыбается. — Тебе кажется. Хочешь покормлю тебя с рук? Это так мило, не находишь?       Сынмин протягивает на палочках еду, играя бровями, а Чан уступает, открывая рот и разрешая себя покормить, но выглядит при этом так же серьёзно. Игнорировать его взгляд становится всё сложнее.       Сынмин смотрит ему в глаза и сдаётся. Он задирает голову, откладывая приборы, и сжимает ладони в кулаки.       — Всю душу вытрясешь, — говорит со вздохом и выжидает, надеясь, что Чан улыбнётся, но он не улыбается. — Ты, правда, сам заметил, что что-то не так?       — Я стараюсь замечать всё, что вас касается.       — Вас...       — Вы самые дорогие для меня люди. Иногда я как с закрытыми глазами, но я, правда, пытаюсь замечать, что что-то не так.       — Если что, здесь только мы вдвоём, — сквозь зубы говорит Сынмин, а Чан открывает рот, чтобы извиниться, но. — Ну да, примерно в этом проблема.       — О чём ты?       — Ты хочешь мне сказать, что я так важен, как и все остальные, а я хочу быть особенно важным. Для тебя. Хотя бы на словах.       — Ты правда хочешь? — голос Чана звучит так непривычно холодно.       — Ну, конечно, да, — с обидой шепчет Сынмин. — Не в плане работы, если ты сейчас думаешь об этом. Мне не нужны твои поблажки. Ругай меня за косяки, как всех. Но когда мы не на работе... — он медленно выдыхает и откидывается на спинку стула, проглатывая миллион эмоций. — Когда мы один на один, можно мне знать, что это что-то значит для тебя?       Чан смотрит ему в глаза, а Сынмин не понимает, что у него в голове. Он думает о худшем, о том, что это последний их такой вечер, что в следующую пятницу он снова будет засыпать один. Как будто это самый верный вариант, самый реальный расклад событий, но взять свои слова обратно уже нельзя.       — Что-то хорошее? Что-то, к чему ты хочешь возвращаться?       — Ты... — у Чана мысль на языке вертится, это видно, но сформулировать её он не может. Он качает головой, подбирая слова, и теперь смотрит в сторону.       — Я чувствую себя ненужным, — так больно и так резко. — Как будто всё, что между нами, потому что только я хочу. Потому что ты хороший хён, который не может отказать своему тонсену. Это ведь так?       Сынмин чувствует, как жжёт глаза, как дрожат пальцы рук. Он хватается за тарелку, за палочки, за что-то, что поможет не выдавать ту грань истерики, которую очень страшно пересечь.       — Нет, — Чан накрывает его ладонь своей. — Не так.       — А как?       — Мне казалось, ты сам не хочешь.       — Почему? Чем я заставил так думать? Тем, что пишу тебе постоянно? Тем, что прихожу постоянно? Тем, что целую тебя? Чёрт возьми, неужели это так неважно?       — Важно.       — Но сложно, да? Все эти дурацкие отношения, так для них много нужно. Кстати, много, если хочешь знать. Сообщения «доброе утро» и «спокойной ночи», слова все эти нежные на ушко перед сном, объятия в пустой гримёрке, поцелуи в каморках, — Сынмин выдыхает, встряхивая головой, чтобы остановить поток мечтаний. — Если ты меня не заткнёшь, я не остановлюсь.       — Я тебя не заткну.       — Почему? — жалостливо и тихо.       — Потому что я собираюсь предложить тебе встречаться и хочу знать всё, что мне можно с тобой.       Сынмин чувствует, как в эту секунду сдерживаемые слёзы падают на щёки, стекая вниз к подбородку, а Чан, не отпуская его руку, обходит стол и садится рядом. Он прижимается щекой к плечу и поднимает глаза.       — Продолжай.       Сынмин судорожно выдыхает.       — Я вроде всё сказал.       — Уверен?       — Нет, но... у меня будет возможность внести правки? — он улыбается сквозь слёзы. — Или это последний шанс?       Чан целует его в щёчку и молчит немного.       — Я думал, тебе будет неинтересно, если я начну к тебе иначе относиться, — признаётся негромко.       — А я думал, ты утопишь меня в своей нежности. Кажется, в тебе этого много, а мне как раз не хватает.       Чан притягивает его к себе для поцелуя, а Сынмин проживает все те эмоции, которые похоронил глубоко внутри себя. Он не уверен, что сможет снова так честно и искренне словами через рот, но, если Чан его правда понял, ему это и не пригодится. Он надеется.