curse of green eyes

Ночь. Сквозняк дул через приоткрытое окно, шторы каждый раз раздувались от малейшего потока воздуха. Внутри, в покоях, пропахших немым осуждением и страхом, молодой принц Шарль Леклер стоял перед зеркалом из полированного черного обсидиана, обтянутого тканью. Его пальцы, тонкие и ловкие, снова запутались в длинных прядях каштановых волос, развязывая тугой, но маленький бант шелковой повязки. Белой, ни разу не испачканной. В маленьком княжестве Монако, зеленые глаза были не редкостью природы, а знаком величайшего несчастья. Все зародилось давно, когда Монако только зарождалось. Князь решил, что лучшим решением принести княжеству лучшее будущее, нужно действовать хитро. Князь узнал, что в республике неподалёку скоро должен родиться ребенок. Отправив своих людей к ближайшему потенциальному врагу, младенца убили. Двор думал, что нанося удар по новорождённому, горе может убить родителей, делая их уязвимыми. Мать рыдала. Ее отчаяние нельзя было передать словами и видя, как она сидела рядом со своей мертвой дочерью, держа малышку на руках, будто надеясь, что она вот-вот откроет глаза, послы застыли на месте. Женщина сказала, даже не смотря в их сторону: — Я желаю, пусть каждый, кто родится под вашим флагом, с глазами цвета моей дочери, принесёт вам горе. Один их взгляд будет приносить вам боль, видеть каждую правду под тоннами лжи и мучиться от такой же короткой жизни, как вы убили мою дочь! Эта женщина давно умерла, но ее слова — нет. На зеленоглазых смотрели по-другому. Закон был суров: каждый, рожденный с изумрудной радужкой, должен был лишиться очей. Навсегда. Слепота была милостью, знаком очищения от скверны. Или люди просто пустили эти слова в себя, позволив настоящей лжи дойти до самого сердца. Но Шарль… Шарль был исключением. Сын угасающего короля. Ему пророчали совсем мало и никто не знает, когда смерть решит наведаться к семье Леклеров. Конечно, Шарль был не единственным, но почему-то на него надежд было больше. Когда младенца принесли ко двору, все ахнули, увидев его огромные, ясные зеленые глаза, словно два изумруда. Тогда начался переполох. Жрецы требовали не щадить будущего принца и в седьмой день рождения наконец выколоть эти проклятые глаза. Придворные шептались о конце династии. О проклятье и о том, как быстро придёт конец Монако. Шарль видел на улице людей в белых повязках, на которых все смотрели с презрением. Сначала, никто не собирался открывать мальчику секрет этих повязок. Ровно до того момента, пока во дворец не попала молодая девушка. Она кричала, пытаясь выбратся из сильных рук стражей. Ее вели в огромный зал, куда привели и юного Шарля. — Отпустите меня! Вы не имеете права! Монегаск дёрнул одну из слуг за подол длинной юбки, внимательно смотря, как девушку принуждают опуститься на колени. Холодный пол пускал по ее коже рой мурашек. — Мишель, что происходит? — Смотрите внимательно, — слуга лишь подвела Леклера ближе, ни сказав ни слова больше. Чтобы понял. Чтобы готовился. Девушку держали. Ее голова была поднята насколько, чтобы можно было провести эту «операцию.» Острая, нагретая сталь неаккуратно входит в первый глаз девушки, заставляя ее болезненно вскрикнуть. Никто не заботился о том, чтобы сделать это аккуратно — всего лишь зрелище для Шарля. Кровь хлынула от неаккуратного обращения, теперь добавляя ужаса в глаза Леклера. — Это ждёт и тебя, — последнее, что успела сказать девушка испуганному мальчику, перед тем, как палач встал перед ней. Крики эхом отдавались в высоких потолках дворца, но всем было плевать. После этого, чем старше становился Шарль, тем чаще думал о том, чтобы «спасти» свои глаза. Когда вопрос встал вновь, Шарль скрещивал пальцы за спиной, лишь бы получилось. Не плача, не умоляя, а приводя странно серьёзные аргументы в свою пользу. Он говорил о хрупкости королевства, о врагах у границ, о том, что слепой принц — слабый принц, мишень для заговоров. Если отец умрет, то Лоренцо вряд ли успеет что-либо предпринять. Враг нанесет удар вдвойне. Вся династия рухнет, как от ветра. Он предложил компромисс: будет носить повязку, свои зелёные глаза держать в секрете и вечное молчание двора о том, что скрывается за ней. Слухи, разумеется, были. Некоторые говорили, что это проклятье всего рода. Некоторые, кто до сих пор не верил в слова той женщины, из-за которой все началось, жалели юного принца. А некоторые, кто предполагал, что Шарль — лжец и не от каких проклятых глаз он не избавлялся, даже не подозревали, что были абсолютно правы.

***

Первые лучи солнца, робкие и острые как иглы, пробивались сквозь щели бархатных штор в покоях Шарля. Напоминание о том, что нужно прятаться. Шарль лениво поднялся на локтях, ещё совсем сонно открывая глаза. Хотелось поспать подольше, но сегодня был какой-то особенный день. Какие-то встречи. Шарль ненавидел это все. Собственное дыхание, казалась громким, Слишком громким. Иногда ему снилось собственное отражение, повторяющее каждое действие в точности. Но отличие было одно — там повязка была пропитана липкой кровью, которая все еще стекала по щекам. Каждый раз Шарль просыпался в холодном поту, трогая свое лицо. Сон. Просто сон. Глупый кошмар, на фоне вечного страха быть раскрытым. С тихим стоном Леклер поднялся с кровати, обитой темным деревом. Тихо, он подошел к большому, полированному зеркалу, стоявшему рядом с кроватью. В отличие от кошмаров, он выглядел нормально: взъерошенные после сна волосы, глаза, которые не могли привыкнуть к яркому свету. Шарль устало вздохнул, когда в дверь постучали. По голосу он узнал слугу — Адель. Самую добрую женщину и, кажется, единственную, кто относилась к нему нежно, по-доброму. По слухам, ее сын умер в тот же день, после «очищения». Не выдержал. Поэтому теперь она видит его в Шарле, всеми силами пытаясь дать ему все то, что не успела своему родному. — Пора вставать, — нежный голос Адель после слабого стука. — Я уже. Скоро буду. Все начинается заново. Снова притворство, которое монегаск ненавидит. Ненавидит и то, как выучил каждое слово, которое не разрушит репутацию семьи, в этом по-настоящему проклятом дворце, которое не хочет называть домом. Уже семнадцать лет Леклер пытается себя убедить, что если бы все было бы по-другому, то такая жизнь казалась бы сказкой. Надо терпеть. Надо лгать.

***

Шарль плевал с высокой колокольни на все манеры и правила этикета, которые уже смешались с его кровью. Он стоял у высокого витражного окна в тронном зале, скрестив руки на груди, стараясь не привлекать внимания. В мыслях проносилось только: «Когда они все уйдут?» Чисто-белая повязка плотно прилегала к его лицу, скрывая то, что делало его проклятым в глазах всего княжества. Шарль научился притворяться слепым, жить в вечном полумраке и ориентироваться по слуху, лишь бы не лишиться зрения навсегда. В зал вошла делегация из соседнего торгового города — группа купцов с охраной и кто-то ещё. Шарль нахмурился, повернув голову на звук голосов. Для них он не мог видеть, но пытался вести себя хоть чуть живо. — Принц Шарль, — церемониймейстер почтительно поклонился, — позвольте представить вам гостей. Они привезли дары. Очень ценные для нашего княжества. Шарль кивнул, заставляя их думать, что он слушает. Бла-бла-бл- — И Макс Ферстаппен. Сын одного из наших главных торговых партнёров. Он вашего возраста, решено было привести его к вам, — снова поклон. Тот, кого представили как Макс Ферстаппен, не поклонился. Не опустил взгляд как подобает. Точнее, только после того, как ему ткнули в спину, он соизволил склонить голову. — Можете идти, если это все, — Шарль махнул рукой, подходя чуть ближе к Максу. — Привет, — раздался низкий, слегка хрипловатый голос. Это было неприлично. Ужасно неприлично! Так не обращались к принцу. — Добро пожаловать в Монако, — произнёс он ровным, холодным тоном. Сделав вид, что не слышал это бестактное «привет». Макс фыркнул: — Ты и правда ничего не видишь? В зале повисла мёртвая тишина. Шарль замер. Никто не спрашивал его об этом напрямую. Никто даже не думал о том, чтобы так разговаривать. — Моя повязка — знак уважения к традициям нашего княжества, — ответил Шарль, сжимая руки в замок. — А некоторые говорят обратное, — Макс специально сделал шаг вперёд. Ещё ближе. — Что под ней? Шарль резко отпрянул: — Что? Такие вопросы нельзя задавать, — фраза вырвалась слишком резко. Слишком нервно. Макс засмеялся: — Испугался? Есть, что скрывать? Шарль почувствовал, как сердце начинает бешено колотиться, а ладони потеют. Этот Ферстаппен вызывал волнение слишком легко. — В тебе ноль этикета, — прошипел он. — А в тебе полно тревоги, — парировал Ферстаппен. — Вон, — Шарль указал резким жестом в сторону выхода. Чётко. Чувства к этому парню бурлили, как кипящая в котле вода. Да кем он себя возомнил? Когда гости ушли, Шарль смог вернуться в покои и одним резким движением развязать повязку, кинув ее куда-то вдаль на кровать. Леклер поднёс руки к груди чувствуя, как бешено бьётся сердце. Он никогда не встречал никого, кто говорил бы с ним так свободно. И это пугало. Но ещё больше пугало то, что часть его хотела снова услышать этот голос. Этот грубый, смелый голос. — В тебе полно тревоги, — повторил монегаск, упав спиной на кровать и закрыв лицо руками. — Черт!

***

И ведь услышал. Партнёрские отношения складывались удачно. Шарля, конечно, мало посвещали в сам процесс, но Максу уж понравилось выводить молодого принца. При любом удобном моменте, он приходил. Много раз: через охрану, через потайной вход у библиотеки, через забор и сад. Стражи уставали отгонять Ферстаппена — знали, чей сын и пока Шарль не прикажет любыми путями перекрывать ему путь, они только вздыхают. Иногда причины вообще не было. Просто пришёл. Просто поговорить. Шарль уже не находил себе места, куда можно сбежать от Макса, но почему-то средь колких вопросов и слов находил место для глупых смешков и улыбок. Привыкал. В том числе и к странно теплому чувству, которое разливалось в груди каждый раз, когда Ферстаппен был рядом. Макс часто приходил именно ночью. Именно в сад. На все вопросы: «Почему всегда поздно? Тебе ночью не спится?» Макс даже не отвечал. Потому что знал, что уже через несколько часов, они плечом к плечу будут сидеть под светом луны. — Ты сдурел, — Шарль почти шепчет, поправляя завязанную повязку. Не решается развязать. Пока что. — Возможно, — Макс пожимает плечами. — А возможно просто ты позволяешь, поэтому я и прихожу. Шарль толкает Макса в плечо, но не сильно. Скорее шутливо. — Если тебя поймают так поздно — я не виноват. — Не волнуйся, я скажу, что ты меня проклял, — Макс смотрит на небо, перебросив правую руку на плечо к Шарлю. Притянул ближе, просто так. Без слов. — Жалко, что не видишь. — Я ведь не всегда слепым был. В ответ — молчание. Им не нужны были лишние слова. Макс чувствовал необходимость быть рядом. Молчаливо показывать, что не все бывают против тебя. Просто так, как он привык. Как умеет. Возможно, ответ в том, что ночью луна всегда красивая. Но Макс слишком горд, чтобы признаться. Хотя бы самому себе.

***

Лошадь нервно била копытом, отказываясь идти вперед. Дождь лил как из ведра, превращая дорогу в грязное месиво, а видимость была почти нулевой. Из них чётко мог видеть только Макс. И то, который сидел сзади Шарля. Лошадь явно не собиралась идти дальше, как бы ее не уговаривали. Чего бы не делали. Упрямая. — Сиди ровно, — сквозь зубы процедил Макс, чуть придерживая Леклера за бока.— Или ты упасть хочешь? Шарль стиснул зубы. Его спина была напряжена, каждое движение Макса за спиной обжигало кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Он близко. — Если бы ты не гнал как угорелый, мы бы не слетели с основной дороги, — ответил он, намеренно откинув голову назад, чтобы повязка коснулась плеча Макса. Тот фыркнул, но не стал спорить. Вместо этого обхватил Шарля ещё крепче, доставая поводья из-под его рук. — Держись, Леклер. Тут овраг. Лошадь резко дёрнулась, ступив на скользкий камень. Шарль инстинктивно вцепился в её гриву, но было поздно — он уже летел вниз. — Шарль! Монегаск с грохотом упал в заросли колючего кустарника у склона оврага. Мокрая листва, лужи. Удар о землю был сильным, но боль в лодыжке и копчике перекрыло нечто иное — ощущение пустоты на лице, поток холодного, влажного воздуха. Капли дождя там, где их не должно было быть. Мир был слишком светлым, заставляя Леклера проморгаться. Повязка. Она зацепилась за ветку и слетела. Шарль замер, парализованный тревогой. Он лежал на спине, мокрый, грязный, его зеленые глаза, огромные и незащищенные, впервые за долгие годы смотрели прямо в тучное небо Монако. То, как капли дождя падали прямо в глаза. Он услышал топот копыт, возгласы Ферстаппена, который потерял Шарля в зарослях. — Что и требовалось доказать. Шарль инстинктивно зажмурился, пытаясь повернуться лицом в грязь, спрятаться. Но было поздно. Он почувствовал, как Макс опустился рядом с ним на колени, почувствовал его дыхание. Наступила тишина. Густая, давящая. Шарль ждал. Ждал отвращенного вскрика. Осознания того, что его обманывали. Но ничего не последовало. Только тихий, прерывистый вдох. Шарль, не в силах больше выносить неизвестность, медленно, неловко, открыл глаза. Над ним склонилось лицо Макса. Мокрые пряди светлых волос падали на лоб. Но не это было главным. Главным был его взгляд. Голубые глаза, были широко распахнуты. В них не было ни ужаса, ни отвращения. Никто не смотрел на него так. За исключением Адель. Но Макс — не она. Восхищение. Макс смотрел на его открытые зеленые глаза, как на самое невероятное сокровище. Его губы были слегка приоткрыты. — И это ты скрываешь? — голос Макса теперь был совсем тихим, в отличие от недавнего громкого тона. — По-другому не могу. Не смотря на то, что они промокли до нитки под ливнем в этой грязи, никто не спешил вставать. Ферстаппен наоборот, нагнулся ещё ближе. Просто смотря. Смотря, как ресницы слипаются от капель воды, а зрачки сужаются, отвыкшие от всего мира. Рассматривал то, от чего люди отворачиваются. Ветер срывал листья с деревьев, заставляя их вздрагивать. — Так ты ещё красивее. Даже красивее, чем я себе представлял. — Рот заткни, Ферстаппен, — Шарль не отрывал взгляда от Макса. Было волнительно. — Доволен? Теперь ты знаешь всю правду. — Что ты всем нагло лжёшь? — снова дразнит. — Да, но сейчас это может подождать. Шарль понимает, что он видит, как Макс хитро ухмыляется, как наклоняется в упор. Понимает, что он впервые видит мир без осуждения вокруг. И когда чужое дыхание обжигает его губы, Леклер качает головой, позволяя Ферстаппену украсть его первый поцелуй. Хоть неидеальный, не такой красивый как у всех, но зато живой. Тот поцелуй, который заставляет Шарля задуматься, что не все видят в нем проклятье. Макс смог. В первую очередь сделал тот первый шаг, который был необходим Шарлю. Показал, откуда начинается любовь.