DreamKeeperc

Ты летишь так быстро, думаешь не бить по тормозу

И ты сгораешь в атмосфере не придвинувшись к космосу

Теплая вода унесет на дно всю усталость, а ветер, бьющий в лицо, — все будущие проблемы. Унесет далеко за горизонт, туда, где не достать даже звездам, потому что это только их вечер. Горящее солнце, отражающееся пьяным розовым цветом на поверхности воды, принадлежит им ничуть не меньше, чем покинутые на берегу пыльные кроссовки. Они бегут наперекор волнам, но стрелка компаса бы показала, что это направление мечты. Плевать на то, что в одежде — не плевать на то, что вместе. Первым задает темп Парадеевич, что не успев зайти и по пояс, довольно ныряет с головой. Горилла хитро ухмыляется, захватывает одной рукой макушку Леши, второй — Ильи и под их писк погружает до последней ниточки под воду. Кореш всплывает вместе со всем своим запасом матов, по-детски пытается плескаться в месть, но не учитывает, что самые большие руки тут не у него. По лицу еще шире расплылась улыбка. Как приятно их видеть дураками, такими искренними, теплыми, родными. Вспышка. Радость меняется испугом, когда Яцкевича хватают за ногу. Сраный Парадеевич. Куертов и Саша стоят в воде по голень ближе к берегу. Влад, прикрывая рукой лицо, щурится и смотрит вдаль, легко улыбаясь. Ермолаев сосредоточенно смотрит на экран камеры — какой-то старой мыльницы с авито, наверное, специально приобретенной для таких мест, как это. Уголки губ едва ли приподняты, но радость выдают аккуратные блики, сверкающие в черноте зрачков. Улыбаться одними глазами — конек Сани. — Прекрасно до ужаса. Вы чего тут прохлаждаетесь? — убирая с лица прилипшие волосы, приближается Илья. Позади слышится смех и… Плевки? Саша серьезно кивает, не отрывая взгляд от фотоаппарата. Потом хитро улыбается и бросает мыльницу в сторону берега. Саня? Камеру? Так бесцеремонно? Яцкевич провожает ее озадаченным взглядом. Приземление на песок, на удивление, мягкое. Случайно перехватывает озорной взгляд Влада, и в голове в последний момент щелкает озарение: самый простой отвлекающий маневр. Ермолаев оказался уже сзади, локтем обхватил шею, другой рукой сильнее прижал к себе и повалил их обоих назад. Илья зажмурил глаза, отчаянно барахтаясь ногами и мотая головой. Хватка стала слабее, удалось вынырнуть и вдохнуть желанный кислород. — Придурок, — кашляя и показательно убирая чужие руки с плеч, выдавил из себя Яцкевич. И предательски улыбнулся от чужого смеха. Пять дней в Кабардинке с пятью товарищами — одно из самых спонтанных решений Ильи за этот год, пожалуй. Горилла лишь наткнулся на рекламу последних билетов по распродаже, и все сомнительно переглянулись, уловив во взглядах друг друга один и тот же энтузиазм. На следующее утро они уже, сонно покачиваясь, придерживали чемоданы в аэропорту. И слушали очередную исповедь и жалобы не менее сонного Кости, которого они всегда поймут и простят. Для чего еще друзья? Летя в самолете, Илья думал о том, что он это заслужил в конце концов. Да, нервничает, что не успеет со всеми задуманными проектами. Если что пару ночей не поспит, поработает подольше, не впервой же. Да, конечно, его личка будет переполнена сотнями сообщений. Да, возможно, он подведет людей из команды, но… Блять. Вот именно, что никаких но. Подушечки пальцев, кажется, постукивали по выдвижному столику уже слишком громко и часто. Вдох-выдох. Поэтому он всегда и ненавидел поездки, особенно длинные. Даже во время них не убежишь от своих демонов в виде культа продуктивности и афобазола. — Да че ты на иголках то таких, Илюх? Каролина беременна и без тебя не вывезет? — показался глаз Саши в щели между сиденьями спереди, пронзительный, но не злой. Конечно, он все слышит. Они с Данилой сидели спереди и шепотом, чтобы не разбудить спящего дедушку неподалеку, читали какую-то странную подборку анекдотов из буклетика, лежащего в сеточке сиденья. Хрюкали они знатно, хоть и тихо, а это значит, что анекдоты просто отвратительные, а обстановка располагающая. Яцкевич неловко улыбнулся. Конечно, для других это такой же обвал в чем-то, никто ни к чему не готовился, каждому придется посмотреть последствиям своей импульсивности в глаза. Но переживает до противного кома в горле только он — за что ему настолько развитая ответственность? Спасибо папе. — Все окей. Прочитайте лучше анекдот какой, — нагнулся вперед Илья, чтобы получше слышать. Свой хрипловатый голос звенящим эхом отозвался в ушах. В щели показалась кудряшка Данилы, полоса его профиля. Саша прочистил горло. — «Когда я умру, ты снова выйдешь замуж, Каролин? Нет, Илюш. Просто так будешь жить с другим мужчиной? Господи, ты же просто летишь в Кабардинку, Илья!». Что ты глаза закатываешь? Тут так и написано, сам посмотри. Да, Гориллыч? — Хороший анекдот. Поучительный — самое главное, — фыркнул Яцкевич, видя подергивания рыжих кудряшек от всхлипов и прищуренные голубые глаза. Переливаются, вроде водной глади, подметил про себя Илья. Саше подходит море. Настроение и вправду немного поднялось от осознания абсурда. И от упоминания Каролины, наверное. — Ну правда, не ссы в памперсы, Илюх. Ни один голодный ребенок не подохнет из-за твоего отпуска, расслабься и кайфуй, — спокойно и твердо сказал Ермолаев с такой интонацией, которой хочется довериться. И Илья действительно постарается, потому что Саня ведь хуйни не скажет. Вселит уверенность и комфорт своей ненавязчивой, своеобразной заботой. Яцкевич проглотил противный ком в горле, а он растворился в глотке, отдал в грудь чем-то теплым. Голос пилота сообщает, что через десять минут они готовы приземляться. Спереди донесся громкий рыг. — Какая же ты мразь, Гориллыч, — буркнул Леша на соседнем ряду, кинув в того пустую бутылку. Дедушка, к изумлению, все ещё так же убийственно спал. На секунду даже захотелось встать и послушать его дыхание. Куертов, сидящий под боком Ильи, увлеченно читал какую-то нехудожественную книгу в приятной мягкой обложке — бизнесмен и в Африке бизнесмен. Снять красивенький бунгало с ухоженной террасой в десяти минутах от моря — привилегия богатых. По крайней мере они приехали сюда точно не за тем, чтобы скромничать. Три спальных комнаты и уборных, современная белая кухня, просторная гостиная с угловым диваном, мягкими креслами и плазмой, а также панорамными окнами с видом на море вдали. Одним словом, сказка. Илья босиком ступал по холодному дереву. На журнальном столике стоял какой-то незамысловатый цветок в горшке, по его бокам — две ароматические свечи с нетронутыми фитильками. Рядом салфетки с узором. Арендодатель явно позаботился об уюте. Сзади послышались быстрые шаги, тоже босиком. Щипок в бок, руки на плечах. — Илюх, спасай! Давай комнату разделим, пока Гориллыч не опомнился. У меня в планах отоспаться эти дни, а не умирать от его храпа, — шепотом из-за спины тороторил Ермолаев, умоляющим тоном. Остальные потихоньку проходили внутрь, в коридор, разуваясь. Леша отчего-то смеялся и прихлопывал в ладоши. В доме пахло чем-то пряным, волосы Саши щекотали ухо. Солнце приятно грело шею, каждую родинку. — Влад, наверное, рассчитывал что мы вместе бу… — Похуй на Влада, — резко отрезал Ермолаев. — Из зеленых себе затычки в уши сделает, мы с тобой бедные, поэтому я тебя тоже спасаю, считай. А мог бы и Куертову предложить наглую руку помощи. Леха и Саныч вместе будут, очевидно. Илья улыбается, давит смешок: как у Саши подвешен язык, все-таки. А ведь мог бы просто сказать, что вместе хочет пожить, сказочник местный. Яцкевич пожал плечами, звякая ключом в руках: ему непринципиально — он ведь думать не думал о том, где и с кем спать. Вообще. — Хорошо. После моря по лучшему в любых ситуациях плану — плану, которого нет, — прогулка по селу. Село — громко сказано, конечно. Все приличное: покрашенные заборы, асфальтированные дорожки, фонтанчики, кустики и деревья всякие. Молодежь фоткается на качелях, обвитых плющем, а люди постарше подходят к стене из красного кирпича с многочисленными надписями, рассматривают их. Рядом, на земле, пластиковый стакан с перманентными маркерами. Парадеевич берет первый попавшийся и под стершимся «Катя + Коля = сердечко, 2018» уверенно выводит черным цветом «Abuse/Anapa, 2010». Вдвойне смешно, потому что фактически они даже не в Анапе, хоть и рядом. Начало темнеть, зажглись ярким огнем уличные фонари, из какой-то кафешки доносилась мелодичная музыка. Высоко в небе летали чайки, унося на своих крыльях украденные на время проблемы. Ничего необычного, оттого и столь приятно глазу после огромной, шумной и быстрой Москвы. Время плывет мирно, как бумажный кораблик по ручейку, ему хочется сдаться и забыться. Илья пробует безалкогольный мохито у Куертова. Вкусный, с какими-то ягодами — малиной, наверное. На предплечье Данилы ухищренно сидит комар, пытается кровожадно вцепиться своим хоботком в кожу. Яцкевич, как благородный рыцарь, громким шлепком убивает его, на что получает недоуменный взгляд Гориллыча и внимание всей компании. Илья уже было открыл рот, чтобы объясниться, но в моменте стало смешно от того, как это выглядело со стороны, и он просто засмеялся. Леша почесал репу, а потом тоже ударил Данилу чуть выше локтя, но послабей — как бьют кожаную мебель на пробу. — Не знаю, че ты сделал Илюхе, но так, на всякий случай, — уточнил Леша, приподняв указательный палец. Гориллыч толкнул его в плечо. Проходя мимо лавки в сувенирами и одним ухом слушая историю про рвоту и кальмара, Яцкевич взглядом искал затерявшуюся черную макушку. Долго искать не пришлось: Саша стоял неподалеку, освещенный мигающей красной надписью «ТИР». Разглядывал плюшевых мишек, мирно склонивших свои головы так, будто их ждет скоро временный расстрел. Вроде в тире не в призы стреляют. Зайчики, овечки и другие приговоренные зверушки висели более оптимистично. Илья подошел к стойке, за ней стоял мужичок лет сорока с ухоженной бородой, приветливо помахал. Ермолаев уже рассматривал какую-то бумажку на стене, видимо, с условиями игры. Окинул взглядом владельца. — Все девушки без ума от таких подарков, поверьте мне. Ну что, сыграете? — Хочешь? — с улыбкой прищурил глаза Ермолаев, повернувшись к Илье. — Пострелять? — Нет, мишку. Яцкевич непонимающе похлопал глазами, уставившись на Сашу. Взгляд у того решительный, а если что-то и задумал, то уже ни за что не передумает. Илья вздохнул и с улыбкой потер переносицу. Вот придурок. — Ну, валяй, стрелок хренов. Пятнадцать выстрелов, не должно быть ни единого промаха, чтобы гарантированно получить приз. В качестве мишени двигающиеся металлические солдатики, а автомата — какой-то пневматический черный карабин. Одна попытка стоит двести рублей, кажется, как и чувство собственного достоинства Ермолаева. Илья сложил руки на груди и встал сбоку, украдкой рассматривая чужой профиль. После краткой инструкции, оставленной без внимания, Саша уверенно приложил приклад к стойке, снял автомат с предохранителя, отвел затвор. Илья бросил взгляд на напряженные крепкие руки. Сразу отвел, закашлялся. Нахуй он такие футболки облегающие носит? Щелчок спускового крючка — раздался первый выстрел. Попадание. А там понеслось: пораженные солдатики падали один за другим. Ермолаев стрелял сосредоточенно и смело, как будто в последний раз, с интервалом в две секунды между выстрелами. За полминуты — пятнадцать из пятнадцати. Мужичок только фыркнул, видимо, сам не ожидая. Лёша фирменно присвистнул. Увлеченный, Илья даже не заметил, как посмотреть на зрелище подоспела вся компания. Саша победно положил пистолет на стойку и повернулся ко всем с довольной, победоносной улыбкой настоящего засранца. Смотрит прямиком на Яцкевича. Нет, он точно сейчас задохнется, еще и сквозь смех. Ситуация — сюр. — Охранник американского посольства с большой буквы, — заметил Парадеев и деловито цокнул. — Благодарю. Ну что, выбирай, Илюш, — подправляя прическу, оперся о стойку Ермолаев. Глаза забегали по ряду плюшевых игрушек. Мозги отказывались работать даже над такой простой задачей, как выбрать приз. Ничего же такого не произошло, а Илья почему-то смущен до ужаса. Наверное, привык, что это он подарки дарит обычно, а не ему. Тем более это Саша с его подтрунивающими голубыми глазками. Знает, как обескуражить, высосать душу, не оставив даже крошки. Взгляд остановился на небольшом черном коте с милой мордашкой — символично будет взять именно его. Яцкевич указал пальцем на черный пушок, и владелец тира открепил кота. — Поздравляю, честно заслуженный вашим другом приз, — мужичок сконфуженно протянул игрушку Илье. Пиздец. — Спасибо, Сань? — смотря то на кота, то на Сашу, поблагодарил Яцкевич. Глаза у котика янтарные, правда, но ничего, все равно похож. — Признай, ты в меня вообще не верил, — с театральной обидой опустил голову Ермолаев. — Так и есть, не скрываю, — усмехнулся Илья и благодарно похлопал друга по плечу. Саша — крепкий американо, горький шоколад, фильмы Тарантино, книги Паланика, ПЛ-16, зимний закат и мозоли на ладонях от ржавого турника. Илья — виноградный энергетик, белый шоколад, аниме Хаяо Миядзаки, книги Мураками, Glock 23, летний рассвет и покусанные от тревоги губы. Какого хуя они вообще ладят? — Гладкая, сладкая, местами неприятная сучка дилера, — потер ладоши Гориллыч, смотря на Яцкевича и давя заговорщическую улыбку. Илья только прыснул: хорошее сравнение, примерно так он себя сейчас и ощущает. — Не завидуй, — толкнул того Ермолаев в плечо. — Как-нибудь и тебе мартышку выбью, если хорошо себя вести будешь. Куертов стоял рядом, допивал свой мохито и пристально, изучающе смотрел на Илью. Задумчиво. Кто незнаком с ним, мог бы подумать, что это обычный равнодушный взгляд, но Яцкевич то видит. Причину такого внимания он не знал и решил не спрашивать, мало ли что тому взбредет в голову. К себе за плечо притянул Саша. — Доволен? — подмигивая, шепнул Ермолаев на ухо. Снова его волосы щекочут. У Саши приятный одеколон — не грубый и не мягкий. Что-то свежее в сочетание с кофе. — Да. Правда, спасибо, — поглаживая пушистого кота большим пальцем, искренне ответил Илья. Самая приятная на свете рутина — рутина в отпуске. Больше всего времени они проводили на пляже, сгорая на солнце, лакомясь мороженым, кукурузой и, конечно же, плескаясь в воде. Парадеевич — любитель заплывать за буйки, Кореш — (не)любитель переживать, придумывать худшие сценарии и грызть локти. Но Саня умеет успокаивать, когда машет вдалеке и показывает всем факи. Куертов больше всех проводит времени на берегу, сидя в шезлонге под зонтиком. Он либо дремлет, либо говорит по телефону, либо что-то в нем тыкает. Но плавать тоже иногда ходит, хотя Илье легче представить его в бассейне пентхауса, чем на Черном море. Гориллыча же, амбассадора спорта, проще всего заметить или на пляжных тренажерах, или лежащим на спине в воде. Саша постоянно что-то снимает — оправдывает свой псевдоним. Как сам говорит, «в свое удовольствие, на память». Может потом смонтирует что-нибудь красивое и запоминающееся, надеется Яцкевич. Илья любит закапывать людей в песок, топтаться по ним, а ещё он отвечает за то, чтобы все хорошо мазались солнцезащитным кремом. Ночью особенно очаровательно, по-волшебному. Кажется, что днем глубоко под песком, возможно, прямо в ядре Земли, спит сгусток непонятной, но очень вязкой субстанции, которая обволакивает с ног до головы и просыпается только тогда, когда солнце заходит за горизонт. Все вокруг становится более живым: каждый шорох доходит до сознания, блики приобретают необычный лазурно-золотой оттенок, отдавая рябью в глазах, ветер мимолетно проскальзывает по коже, словно насквозь. А чужие касания горячее огня, вызывают мурашки, электрический разряд, доходящий до самого мозга. Илья машинально одернул свою руку, как сделал бы в точности так же, если бы коснулся раскаленного металла. Стало стыдно и грустно, Саша довольно мило взял его за запястье, а он вот как. Ермолаев смотрит с улыбкой, в его глазах пляшут отголоски далеких звезд — не меньше. — Ну идем. Я буду аккуратно, ты же знаешь, что у меня большой опыт. Да тут даже машин нет в такое время! Ноль причин для отказа, — стоит на своем Саша. Яцкевич снова рассматривает мотоцикл в прокат. Как его вообще получил Саша и знать не хочется. Ни шлемов, ни перчаток, ни нормальной одежды — ничего. Только адреналин вместе с окситоцином в крови, час до рассвета, жуткие сомнения и не менее жуткое желание плюнуть и рискнуть. Илья надеялся, что сверчки или луна подскажут, как ему поступить, но они упрямо молчали. — Доверься мне, — так мягко и уверенно слетает с губ Ермолаева. Манипулятор и убийца, стратег и мерзавец. Поменял формулировку и остался в выигрыше: Илья же доверяет, как он может не доверять? Давит туда, куда надо, выпускает стрелу в больную точку с точностью викинга. Подорожник бы хоть протянул. — Ладно. Только умоляю, Сань, осторожно, я не только о себе беспокоюсь. Не выебывайся, я и в Москве твои водительские мастер-классы видел, можно и без них обойтись, — постарался как можно равнодушней сказать Яцкевич, чтобы скрыть волнение. Саша заулыбался во все тридцать два, снова взял за запястье и повел к мотоциклу. Горячо. В глазах поплыло. Сиденье довольно удобное, еще бы экипировку. Илья обвил руками чужую талию, глядя в затылок. Хоть где-то пригодились облегающие футболки — от тепла чужого тела и близкого контакта становится спокойнее. Вспомнилась песня The Smiths — что-то про двухэтажный автобус и аварию… Иронично. Ермолаев повернул ключ, завелся мотор с приятным шумом, растекающимся, словно мед. Убрал подножку, выжал сцепление, включил первую передачу. Медленно отпустил сцепление, и мотоцикл тронулся. — Держись крепче и не бойся, — произнес Саша и надавил на газ. Яцкевич зажмурил глаза. Сердце гулко застучало где-то в пятках, захватило дух — ощущения, будто тебя оторвали от земли. Ермолаев бы сказал, что Илье не хватает внутренней опоры — Илья бы послал его нахуй. Аккуратные попытки открыть глаза: вот затылок Саши, его широкие плечи, а вот мимо проносятся размытые деревья и фонари. Дышать стало чуть проще, кажется, всё хорошо. Скованность потихоньку покидает тело, отпечатываясь черными следами от шин на дороге. Яцкевич поднял голову к бледнеющему небу. Волосы развивает ветер, откидывает назад. К телу спереди прилипла футболка, но сзади прохладно продувает спину. Он полной грудью вдохнул прохладный воздух, опустил веки и улыбнулся. Есть в этом что-то такое же неописуемо прекрасное, как и в самой ночи. Хочется застрять в этом моменте, забыть про все, что было раньше и ни за что не узнать, что будет потом. Илья опустился на чужую спину: не от страха, наоборот — от того, насколько хорошо. Прижался щекой, медленно переместил руки с талии на грудь, прощупывая границы дозволенного. Осторожно провел подушечками пальцев одной руки там, где у Саши зияет татуировка. У Ермолаева на груди тату машинкой выбито «посланник Бога», у Яцкевича выбито судьбой на подкорке сознания, что это правда. Саша сделал глубокий вдох, даже, наверное, задержал дыхание. Илья уткнулся носом в его шею так, что черные волосы щекотали щеку. Ермолаев сильнее сжал ручку газа. — Мы разобьемся? — шепнул Илья на ухо. — Если уберешь руки — да. Солнце полностью встало, легкий туман поднялся над мокрой травой. Мотор затих: они подъехали к дому. Свет везде выключен, в гостиной, кажется, свисает чья-то рука с дивана. Илья посмотрел на тропинку из плитки, ведущую к двери, и шмыгнул носом. Возвращение в обычный, привычный мир. Саша уже стоял спиной, смотрел вниз, на дорогу, слегка постукивая ногой. Яцкевич слез с мотоцикла: вот и она, опора, которая уже не столь приятна в контрасте с воодушевляющим чувством расправленных крыльев. Ермолаев довольно резко повернулся, Илья даже не успел сообразить, как его волосы оттянули назад грубой хваткой — остается только позорно заскулить. Руки отчаянно прижались к сиденью мотоцикла. Страшно смотреть в глаза тому, кому ты покорно готов отдать свою жизнь прямо в руки, без контрактов и страховок. Пиздец страшно быть уязвимым, безоружным, без козырей в рукаве. И приятно до дрожи в руках, до глухого стука сердца, бьющего по ребрам, до пунцовых щек и попыток не расплавиться в липкую лужу прямо здесь и сейчас. Зрачки Саши, кажется, сейчас затопят радужку, заслонят свет, как при солнечном затмении. Дрожат и бегают по лицу, ища ответ на немой вопрос. Останавливаются на покусанных губах. Яцкевич облизывается, впивается ногтями в кожу сидушки. Это невыносимо: ну же, отстегни ремень в самолете. Нажми на спусковой крючок. Отпусти сцепление, не мучай. Вместо этого Саша с громким выдохом отпускает темно-русые волосы. Сука. Илья опускает голову, хмурит брови, смотрит на грязные кеды. Чувствует себя старухой у разбитого корыта — обманутым и наивным. На сиденье наверняка останутся следы от его потных ладоней. Нету сил даже злиться. Ермолаев начинает отходить, но порывисто возвращается обратно. Устало произносит «в пизду», берет Яцкевича за подбородок, спешно целует под глаз, родинку под губой, в шею и, убирая назад волосы, в лоб. А потом так же резко не проронив ни слова уходит. Илья зажал рот рукой. Спустя минут десять, набрав побольше кислорода и решительности, Илья зашел в дом, а там и прямиком в свою комнату. На удивление, Саши здесь не было, две кровати все так же аккуратно заправлены. На Сашиной лежит фотоаппарат. Не сильно раздумывая, Яцкевич включает старенькую камеру и заходит в галерею под сладкое пение птиц за окном. Листает фотки одну за другой: в основном там море, какие-то эксперименты с композицией, смешные фотки ребят, есть и серьезные, красивые, которые и в инстаграм не стыдно выложить. Яцкевич ради интереса заходит в избранное — всего одна фотка, до которой он еще не долистал, сделанная в первый день их отдыха. На фотке сам Илья, немного пурпурный от заходящего солнца, стоящий в воде чуть выше пояса, улыбающийся и счастливый. Точно, вот откуда была вспышка. Единственное фото в избранном. Уголки губ поднялись непроизвольно, сами по себе, а внутри стало слишком тепло для двадцати градусов тепла.