Singing Her Goodbye

      После смерти родителей дом для Чонгука стал слишком пустым, безмолвным. Чужим. Тишина давила сильнее, чем любой шум. Она, словно издеваясь, желая сделать ещё больнее, каждую секунду напоминала, что парню больше некого ждать к ужину, не с кем делиться своими мыслями и переживаниями.       Чонгук правда пытался вернуться к обычной жизни: работал, встречался с людьми, улыбался им. Но каждый раз, глядя в чужие лица, он чувствовал одну лишь отчуждённость. Словно между ним и всем остальным миром выросла толстая прозрачная стена длиною в тысячи метров, через которую никто не мог и, кажется, не хотел протянуть ему руку.       Друзья родителей и соседи, изредка навещавшие оставшегося без родных парня, говорили ему привычные слова утешения. Всегда одни и те же, как будто верили, что если повторять их из раза в раз, то всё наладится. Но это не работало, возможно, потому что Чонгук слышал в них лишь пустоту. Ему казалось, что никто не понимает, каково это — быть абсолютно одиноким.       Наверное, это к лучшему. Он никому не пожелал бы пережить такую потерю. Пусть лучше остаются в своих тёплых домах, в объятиях друг друга и не знают, как это — когда всё исчезает.       Лишь один раз в году Чонгук находил место, в котором его сердце начинало биться иначе. Место, где его ждали и понимали.

🫧🫧🫧🫧🫧

      Парень шёл сквозь густой лес уже давно знакомой тропой. В этот раз та отчего-то казалась длиннее и мрачнее, чем прежде. Высокие ели грозно нависали над ним по обе стороны, сливаясь в сплошную зелёную стену. Слабый свет полной луны едва пробивался сквозь ветви, рисуя серебристые полосы на влажной земле.       С каждым шагом вокруг становилось всё тише, пока звуки не исчезли совсем. Даже птицы и ночные зверьки умолкли, словно боялись нарушить то странное тягучее безмолвие, окутавшее это место, подобно кокону. Чонгука это, однако, не испугало и, тем более, не остановило, ведь он опирался не на звуки, а скорее на внутреннее чувство. Лёгкий зов, похожий на шёпот, казалось, разливался прямо в его голове и в сердце. Он был таинственным и неразборчивым, но при этом имел чёткий посыл: иди дальше.       Постепенно он вышел к небольшой поляне. Деревья здесь, словно в благоговении, расступались, образуя идеальный круг. Воздух стал густым и влажным, как будто с каждым вдохом в лёгкие вместе с кислородом проникало что-то иное. То была тихая песня, ласковая, словно мёд, и немного тоскливая. Она вибрировала внутри Чонгука, заставляя нервы натянуться, а тело — трястись, подобно опавшему листу на ветру.       На секунду — или больше — Чонгук почти потерял себя, как будто его душа выпорхнула из тела навстречу неизвестности. В следующий миг парень резко замер, словно невидимый ангел-хранитель остановил его, спасая от опасности. И правда, густой туман, подобно мягкому одеялу, стелился прямо у его ног, коварно скрывая появившееся будто из ниоткуда озеро. Неожиданно потянуло резкой сыростью и полевыми травами, и мысли Чонгука наконец успокоились — он пришёл. Как и в предыдущие пять раз, он сам не понимал, зачем, просто знал, что должен.       Поверхность воды была тихой и сияющей. Она, словно зеркало, отражала луну, но изредка спокойную оболочку нарушали едва заметные круги, как будто кто-то или что-то касалось её изнутри. Тем временем зов усилился, стал почти нестерпимым. Чонгук чувствовал его каждой клеткой, каждым ударом сердца. Он уже не сомневался — озеро ждало его.       Спустя несколько, как ему показалось, мучительно долгих мгновений гладь воды наконец слабо дрогнула.       Потом сильнее.       И ещё сильнее.       Затем из глубины стала медленно подниматься фигура.       Сердце Чонгука неожиданно пустилось вскачь.       Первое, что он увидел, — до боли знакомый блеск чарующих глаз, в которых словно отражалась сама луна. Потом — плавный изгиб плеч и тонкие руки, скользящие по воде, как тени. Кожа фигуры была бледной, но с лёгким холодным сиянием, как будто в ней поселился свет самой ночи. Длинные шелковистые волосы струились по спине гладкими влажными прядями, в них ослепляюще блестели капли, похожие на россыпь жемчуга. Вместо ног в воде блеснула яркая перламутровая чешуя, переливающаяся серебром и изумрудом. Она выглядела так завораживающе, словно собрала в себе все оттенки глубины. Любое, даже самое слабое движение было плавным и грациозным, словно у существа, не знающего спешки.       Пухлые, чётко очерченные губы фигуры тронула лёгкая улыбка, невероятно мягкая и загадочная, но прячущая в уголках что-то хрупкое, похожее на тоску. То, что Чонгук тут же узнал и понял — это не был призрак озера. Это был Чимин, его Чимин, в чьём взгляде светилось тепло — то самое, ради которого парень возвращался сюда год за годом, даже не осознавая этого.       Он стоял, не шевелясь, у самого края берега и неотрывно смотрел на любимого, пока в голове вспыхивали картинки, словно кусочки мозаики, которые вдруг складывались в единое целое.       Вот он, в их первую встречу, случайно пришёл к озеру. По крайней мере, так ему казалось. Туман, как и сейчас, надёжно скрывал берег, отчего Чонгук почувствовал себя странно, словно вступил в другой мир. Когда вода дрогнула и из неё поднялась фигура, его сердце ухнуло вниз. Парень не знал, кого встретил: человека, духа или видение, но глаза, светящиеся в лунном свете, смотрели на него не враждебно. Тогда они почти не говорили. Чимин лишь улыбался, а Чонгук даже не смел пошевелиться. Он чувствовал что-то странное: не страх, а словно кто-то в этом огромном, равнодушном мире, наконец, заметил его.       Он вернулся через год, сам не понимая почему. На этот раз его захватило любопытство. Чимин вышел из воды, неся в руках венок из кувшинок, надел его Чонгуку на голову, и тот, ошарашенный, впервые услышал чужой мелодичный смех: звонкий, лёгкий, будто колокольчик в ночи. Придя в себя, парень рассмеялся вместе с ним и осознал, что давно не ощущал такой лёгкости. Затем был поцелуй: короткий, почти невинный, после которого память растворилась, словно тот самый туман.       На следующий раз, ещё через год они по-настоящему разговаривали. Долго. Чимин вещал о звёздах, реках и глубинах, а также о том, что скрывала вода. Чонгук слушал, затаив дыхание. Голос сирены был таким мягким, но при этом в нём отчётливо звучала грусть, которая парню была так близка. Он смотрел на существо и думал: «Он такой же одинокий, как и я».       В четвёртую встречу Чонгук, наконец, решился спросить, кто такой Чимин. Тот не ответил прямо, лишь печально улыбнулся, но глаза его в тот миг были такими уязвимыми, что Чонгук не выдержал и дотронулся до холодной руки существа. Пальцы Чимина не дрогнули, но в глубине взгляда промелькнуло что-то похожее на благодарность. Они долго молчали, просто сидя рядом. И эта тишина между ними оказалось дороже тысячи слов.       В пятую ночь Чонгук был особенно тревожен. Мир вокруг него становился всё громче, хотя и оставался таким же пустым. Люди что-то говорили, но он слышал только шум. Настоящим для него оставалось лишь это озеро и тот, кто выходил к нему из глубины. Они снова почти не разговаривали. Чимин сидел даже ближе, чем в прошлый раз, так, что их плечи соприкасались. А в конце, как всегда, был поцелуй. Только тогда впервые Чонгук почувствовал боль, потому что, даже не помня, он уже знал, что терял что-то бесконечно важное.       И вот теперь воспоминания вспыхнули сразу, все вместе, и парень понял, что всегда возвращался именно сюда: к этому озеру. К Чимину. Мир вокруг был лишь шумом: ненужным и пустым, а настоящее существовало лишь в этом месте, в этот единственный день в году. В разговорах, улыбках, прикосновениях.       — Ты снова здесь, — голос сирены был, как всегда, мягким, словно с Чонгуком говорило что-то первозданное, не знающее ни людской злобы, ни зависти. Это говорила сама ночь.       Чимин склонил голову набок, отчего его волосы рассыпались по плечам. Они так красиво блестели, напоминая мокрое золото, что нестерпимо захотелось коснуться, хотя бы одним кончиком пальцев.       — Каждый год ты приходишь… и уходишь, не помня меня.       Чонгук опомнился, словно очнулся ото сна, и в отчаянии шагнул ближе к воде, настолько, что носки его сандалий мгновенно стали влажными. Парень не обратил на это никакого внимания, полностью охваченный бушующими в душе противоречивыми чувствами. Его пальцы мелко подрагивали, но он сжал их в кулаки, всем видом излучая уверенность и решимость.       — Я помню… — твёрдо, но при этом слегка обиженно произнёс он. — Я не знаю, как, но всё равно помню тебя. Твои глаза и голос. Я не хочу это забывать.       — Это опасно, человек, — голос Чимина раздался остро и резко, безжалостно разрезав окутавшую их тишину и все мысленные доводы Чонгука. Он был твёрдым, словно сталь. Парень невольно удивился такой неожиданной перемене. — Ты не должен хранить меня в памяти, — на лице сирены мелькнула тень, и он нахмурился. — Я забираю её не из прихоти, — продолжил он чуть мягче. — Это защита.       — От чего? — голос Чонгука предательски дрогнул. Он сглотнул вставшую в горле горечь, а потом всё-таки произнёс то, что обдумывал, пока шёл. — У меня больше ничего нет: ни родителей, ни друзей, ни дома, где кто-то ждёт. Я прихожу сюда, потому что только в этом месте я чувствую себя живым. Если ты исчезнешь и снова отнимешь мои воспоминания… не останется вообще ничего. Возьми меня с собой.       Одинокий порыв ветра взбаламутил воду, отчего серебряная дорожка луны разбилась на десятки тысяч осколков, но даже этот отчаянный импульс природы не смог разбавить повисшую над озером тишину. Она казалась такой тяжёлой, почти неподъёмной и всё давила, давила на оголённые нервы Чонгука, норовя порвать, стереть, уничтожить.       Чимин смотрел на него молча. Так долго, что, казалось, прошли века. Но он скрупулёзно и пристально, уголок за уголком пытался просканировать душу парня, найти и разглядеть то, чего боялся сам.       Для него все люди были одинаковыми: маленькими, хрупкими и надоедливыми. Они приходили к озеру с жадными глазами, желая заполучить больше, и он, действуя по привычному сценарию, утаскивал их на глубину. В их криках и последних вздохах не было ничего, что задевало бы его сердце. Люди были частью игры озера, его игры: появлялись и исчезали, оставляя лишь лёгкую дрожь на водной глади.       Но Чонгук был другим: он возвращался. Год за годом. Не по случайности, а потому, что сердце вело его сюда, даже если разум забывал. И каждый раз Чимин чувствовал: этот мальчишка светится иначе. Не страхом, алчностью и жадностью, а тоской. Такой же, как у него самого.       Сирена знал: стоило поцеловать его чуть дольше, всего на одно призрачное мгновение — и Чонгук остался бы с ним навеки, растворился в глубине, стал частью его мира. Мысль о том, чтобы забрать его себе, была заманчивой, но одновременно с тем пугающей. Впервые за долгие годы в Чимине проснулось чувство, которого он не знал прежде. Люди называли его жалостью. Состраданием.       Он видел, как человеческий парень улыбается, слушая рассказы о звёздах; помнил, как тот дрожащими пальцами коснулся его ладони, так робко и нежно. Чимин знал: если утянет его, то сломает, а этого никак нельзя допустить. Впервые за всю вечную холодную жизнь кто-то был для него важен не как трофей и очередная жертва, а как нечто большее.       И потому каждый год он шёл против всех правил и стирал память Чонгуку. Из страха, жалости и желания уберечь.       Но в эту ночь он чувствовал, что что-то безвозвратно изменилось. Парень смотрел на него с такой решимостью, что сердце Чимина болезненно сжалось. Он не был готов отпустить, но и забрать его душу окончательно тоже не смел.       «Если я сделаю это, — думал он, — то украду его жизнь. Но если я снова оттолкну, заставлю забыть — украду сердце».       Чимин так и смотрел на Чонгука, не способный оторваться, пока внутри него всё разрывалось на куски. Холодный голос глубины шептал: «Забери его, он ведь сам просит. Его душа уже твоя». Но другая часть — новая, пугающая своей хрупкостью, — упрямо сопротивлялась.       — Ты не понимаешь, — выдохнул наконец он, вильнув хвостом и немного приблизившись, всего на несколько сантиметров, словно хотел коснуться, но вовремя вспомнил, что нельзя.       — Если я заберу тебя, ты умрёшь для своего мира. Там не останется ни следа от тебя, — его губы дрогнули в горькой улыбке. В ней было столько печали, что впору утопиться, что, как назло, было невозможно. Судьба так жестока! — А я не хочу тебя убивать.       Он впервые произнёс эти слова вслух, и почувствовал, как от них сердце сжалось ещё сильнее, до опасного крепко. Никогда прежде Чимину не приходилось жалеть свою жертву, хотя Чонгук ею и не был. С первой встречи и до этого дня он был чем-то большим, опасным для этого места и его единственного обитателя. Парень нёс угрозу для всего: их секрета, уединения, одиночества. Чимин оступился в первый раз и расплачивался за это до сих пор.       Чонгук, не заметивший чужих душевных метаний, шагнул ещё ближе. Его ступни полностью промокли. Ледяная вода коснулась щиколоток, отчего голос задрожал, но даже этот кусачий, словно ядовитый змей, холод не смог пресечь откровенную, бьющую наотмашь правду, сорвавшуюся из уст парня:       — Пусть так. Мне всё равно, если я исчезну для мира. Я уже давно чужой в нём. А рядом с тобой мне хорошо, спокойно. Разве не это важнее? — после сказанного Чонгук почувствовал такое облегчение, что едва не воспарил.       Ему так хотелось сделать ещё шаг, два, да хоть сто, лишь бы оказаться рядом с Чимином и никогда больше не уходить, но он видел, что тот колебался, поэтому боялся спугнуть сирену. И, казалось, правильно делал, потому что обитатель озера тревожно замолчал. Вода вокруг его тела заструилась быстрее, будто отразив внутреннюю бурю, а хвост ощетинился, сделав завораживающе переливчатую чешую похожей на иглы ежа. Чимин медленно поднял глаза, в которых было столько усталости и боли, что сердце Чонгука больно закололо.       — Я должен был забрать тебя ещё в тот первый год, — тихо признался он. — Таков закон моей природы: любой, кто приходит сюда в ночь Купалы, должен уйти на дно. Я явился тебе с этим намерением уже тогда.       Чонгук затаил дыхание. Для него слова сирены не имели никакого значения, точнее они не пугали его, но Чимину явно не терпелось выговориться, и парень позволил тому облегчить душу. Облечь всю боль и переживания во что-то более реальное и, наконец, отпустить.       — Но я посмотрел на тебя, — продолжил Чимин, — и не смог, — его прекрасные глаза, казалось, покрылись едва заметной прозрачной плёнкой, а взгляд стал отсутствующим, как будто та встреча возникла перед его взором, перекрыв одним своим упоминанием реальность. — В твоих глазах было то, чего я никогда не видел ни в одном человеке. Это был не страх, жадность или жажда наживы. Нет, ты просто смотрел на меня, как будто я был… — не выдержав, он отвернулся, не позволяя больше парню смотреть на себя, а затем буквально выплюнул последние слова: — Не чудовище, а кто-то настоящий. Живой. Ты проклял меня этим взглядом!       В словах сирены отчётливо слышалась усмешка, но почему тогда Чонгуку от неё стало так нестерпимо тошно, что захотелось умереть?       — С тех пор я возвращаю тебе память только на одну ночь и каждый раз стираю её снова, чтобы не сломать тебя.       — Но ведь так ты ломаешь себя, — тихо, с надрывом прошептал Чонгук. — Из раза в раз, каждый год.       Оба замолчали, неспособные совладать с силой, бушующей в самой глубине души. Казалось, она у них одна на двоих, как и чувства, одиночество и, возможно, ещё много чего. Чонгук никак не мог понять, почему? Зачем судьба сделала их такими похожими, идеально совпадающими, как две частички витиеватого пазла, но лишила самого главного — шанса быть вместе.       Ветер тем временем мягко шевельнул туман в попытке разогнать повисшую тишину. Она была такой глубокой и необъятной, необычной, как будто таила в себе что-то таинственное, потустороннее. Это тьма спряталась в ней и ждала ответа сирены, чтобы расставить собственные ловушки.       Чимин долго боролся с собой, а потом, победив или, что более вероятно, проиграв, снова повернулся к человеку. Холодная полупрозрачная капля медленно скатилась по его щеке, как слеза.       — Я должен отпустить тебя, — казалось, он убеждал уже больше самого себя, чем Чонгука. — Но это так сложно, — мука отразилась на его лице, затем плавно соскользнула с острого подбородка и бросилась прямо в объятия Чонгука, пробила рёбра, поселившись глубоко за ними, так, чтобы ничем не достать. Чимину отчаянно захотелось последовать её примеру.       — Так не отпускай, — парень протянул вперёд руку, показывая, что не намерен нарушать чужое спокойствие, что даёт Чимину шанс самому решать, контролировать ситуацию. Тот этого словно не заметил или, по крайней мере, сделал вид.       Тогда Чонгук немного наклонился, ладонь почти дотянулась до сирены, и задумавшийся секундой ранее Чимин наконец обратил на неё внимание, но отреагировал совсем не так, как парень ожидал. Резко отпрянув, как от огня, он, наоборот, ещё больше отдалился. Мука в груди Чонгука пробралась на сантиметр глубже, слегка задев сердце. По телу пронеслась волна острой боли.       — Не приближайся! — голос Чимина сорвался, снова стал каким-то чужим: властным и злым. — Ты не знаешь, чего просишь. Не слышишь самого главного: ты умрёшь, твоя жизнь кончится здесь!       — Нет у меня никакой жизни! — перебил его Чонгук, невольно закричав. Теперь он на самом деле испугался. Не Чимина или его гнева, а того, что окажется ненужным и здесь, в единственном важном для него месте.       Чимин закрыл глаза, по его щеке скатилась ещё одна капля. Быстро смахнув её пальцем, он по привычке опустил ладонь в воду, позволяя драгоценности опуститься на дно. Ещё одно отличие Чонгука от остальных людей было в том, что он не знал, даже не предполагал, насколько ценны слёзы сирены. Он не искал в Чимине выгоды, и от этого расстаться с ним было ещё труднее.       — Не говори так! Ты не понимаешь, как это разрушает меня… — Чимин даже не заметил, как импульсивно поднял руку. Даже его собственное тело его не слушалось, не хотело отдаляться от Чонгука. Единственным, кто ещё боролся, оставался разум. По его указке он сжал пальцы в кулак и опустил их вниз. — Уходи, Чонгук. Пока ещё можешь.       Парень был просто в ужасе. Он видел, что теряет Чимина, и не знал, что ещё сделать, чтобы достучаться до него. Почти в истерике он шагнул к сирене, едва не падая оттого, что дно озера резко стало глубже. Вода медленно добралась ему до пояса, ласково лизнула кисти и притаилась, словно хищник перед нападением.       — Чего ты боишься? — закричал он громче прежнего, так, словно от этого зависела судьба всего человечества. Из глаз невольно брызнули слёзы безысходности. Они ручьями стекали по щекам и трагично срывались вниз, никем не замеченные. — Того, что нарушаешь свой закон, или чувств, возникших вопреки ему?       Чимин вздрогнул, словно от удара. Слова, брошенные Чонгуком в последнем отчаянном порыве, всё-таки нашли свою цель и пронзили сирену, слова острая ядовитая стрела.       — Любовь в устах сирены — приговор, — Чимин чётко и выверенно, без лишних эмоций повторил давно заученную истину. — Я не должен чувствовать её и не должен выбирать. Я — часть воды, а она всегда забирает то, что любит.       — Тогда следуй этому правилу и забери меня! Пусть моей судьбой будет остаться рядом с тобой, даже если на самом дне.       Чонгук сделал последний шаг к Чимину, и дрожь прошла по всему его телу. Если бы ему хватило внимательности оглядеться, то, возможно, его бы насторожило то, как кольцо тумана, ещё недавно пропустившее его внутрь, к озеру, снова зловеще сомкнулось. Оно как будто стало гуще и плотнее, больше не позволяя разглядеть ничего вокруг. Медленно, словно крадучись, белое щупальце подобралось к плечам парня, принюхалось и отпрянуло. Ещё не время.       Чонгук снова протянул руки к сирене, больше не стесняясь коснуться его. Он наконец нашёл брешь в твёрдой защитной оболочке Чимина и твёрдо решил ею воспользоваться. Сначала аккуратно провёл пальцами по запястью, ощутив лёгкую прохладу и скольжение от влаги, затем поднялся к тонкому плечу, слегка сжал, чтобы почувствовать, что тот реальный, а не мираж, выдумка или игра его воображения. Кожа сирены хотя и была странной, отличной от человеческой, но всё же живой и даже тёплой под тонкой плёнкой воды.       Чимин вздрогнул, но на этот раз не отстранился. Его дыхание участилось, обдало лицо Чонгука мягкой лаской, и тот с облегчением прикрыл глаза. Грудь сирены судорожно поднималась и опадала, разнося по всему телу дрожь. Та слабыми подёргиваниями сосредотачивалась в руках и передавалась Чонгуку. Одна на двоих, как и всё остальное.       — Не делай этого… — прошептал Чимин, прислонившись лбом к голове парня. Он знал, что это очередная пустая попытка, но не мог прекратить бороться. До самого конца.       — Я не уйду, — уверенно ответил ему Чонгук. Словно в доказательство своих слов, он притянул сирену ближе, плотнее, прижимаясь всей грудью к его груди. Так, чтобы между ними не осталось больше и миллиметра. — Я выбираю тебя, и ты, пожалуйста, сделай этот выбор.       Его ладонь скользнула к шее Чимина, затем коснулась его подбородка и аккуратно подняла его. Большой палец чуть дрогнул у уголка губ, словно в неверии. Чонгук ощутил прохладную мягкость кожи и очень бережно погладил её.       Чимин не поднимал рук и никак не реагировал, словно всё ещё боролся с самим собой, хотя внутри что-то неумолимо таяло. Он знал, что проиграл, но почему-то чувствовал себя победителем. Буквально ощущал, как глаза разгорелись с новой силой, полные страха, боли и запретного желания, которое он никогда раньше даже не смел испытывать.       Поддавшись порыву, он наклонился ещё ближе. Их тела слились почти отчаянно: ладони, дрожащие, влажные, заскользили по спине, рёбрам, всему, до чего только могли дотянуться. Чонгук наконец позволил себе коснуться волос сирены, как давно мечтал, погладил, пропустил их сквозь пальцы, чтобы сполна ощутить удивительную мягкость и шелковистость каждой пряди.       Они были так близко, что дыхания смешались, соединились, также превратились в что-то общее, одно на двоих. Чимин не мог оторваться от глаз парня, пытался запомнить каждый блик в них, отпечатать в сознании навечно. В его груди кипела буря: желание прижать человека к себе, спрятать в глубине — и ужас от того, что он вот-вот совершит. Никогда прежде он не колебался. Никогда его сердце не болело так сильно, как сейчас.       Он зажмурился. Из-под век вырвалось ещё несколько бриллиантовых капель. Они ярко блеснули напоследок, словно попрощались, а затем исчезли на глубине. Казалось, само озеро плакало вместе с сиреной.       — Прости меня, — прошептал он едва слышно, и в этих двух простых словах смешалось всё: любовь, боль, обречённость.       С горечью и наслаждением Чимин коснулся губ парня, лишая себя всех путей отхода. Поцелуй был таким же сладким и пленительным, как и во все прошлые разы, но с одним кардинальным отличием — он не унёс воспоминания. Вместо этого он стал медленным, почти бесконечным и таил в себе обещание и прощание одновременно. Чимин целовал Чонгука так, как целуют единственный луч света в темноте, того, кого больше никогда не отпустят.       И парень позволил ему это, полностью отдал себя и вверил в чужие руки. Он был настолько поглощён захлестнувшими его чувствами, что почти не ощутил, как что-то коснулось ног, словно ледяные пальцы воды оплели тело. Чонгук просто позволил этому случиться и не сопротивлялся. Последнее, что он увидел, — мерцающий в ночи силуэт сирены, крепко держащей его за руку.       А потом поверхность озера сомкнулась над ними. Туман ещё долго колыхался, тревожно оглядываясь, словно ища случайных свидетелей произошедшего, пока не улёгся окончательно. Спустя несколько минут утро встретило пустой берег. Оно нежно огладило землю и кромку воды тёплыми лучами, но так и не заметило два силуэта, лежащих на дне, среди витиеватых водорослей и камней. Их пальцы были переплетены, а тишина — вечной. Одной на двоих.