Исповедь

— Я грешен, Святой Отец, — Усопп говорит тихо, с придыханием. И сладкая-странная истома овладевает его телом. Он прикрывает глаза и гладит пальцем деревянную решётку на небольшом окошке. Какое лицо будет у отца Бенна, если Усопп расскажет все мысли, что терзают его слабый разум, все, от чего пылает его слабая плоть? — Расскажи, сын мой, — голос священника самый мягкий в мире бархат, он окутывает Усоппа, и тому на мгновение кажется, что пол уходит из-под ног. Сердце стучит так, что ещё мгновение и остановится. — Что гложет тебя? Говорить о плотских желаниях стыдно до боли. Говорить о том, как во время молитвы разум невольно возвращается к губам отца Бенна, читающим её. О том, как сложно отвести взгляд от переодевающихся послушников, таких же, как сам Усопп. Или о том, как Зоро целовал его прямо перед иконами. Усопп навещает исповедальню так часто, что может показаться, что он самый преданный слуга Господа. Сам же Усопп не знает, что сильнее толкает его на исповедь — животный страх перед адом или желание услышать низкий мягкий голос святого отца за перегородкой. Усопп слишком мало говорит по делу. Вспоминает мелкие грешки, на которые даже самые строгие наставники не обращали внимания, и ему одинаково стыдно и сладко осторожно затрагивать опасные темы. И так же сладко ловить на себе задумчивый взгляд священника за трапезой или во время службы. А после с трепетом наблюдать самому. Фигура у отца Бенна слишком широкая для священника и на щеке шрам — говаривали, что он посвятил молодость охоте на демонов. И от того не был похож на всех священников, что Усопп уже видел. Жестких и жестоких книжных червей, не поднимающих ничего тяжелее библии, но любящих строить порядок на страхе. Бекман же не жестокий — в меру строгий, мягкий и прощающий, когда надо, не скупой на похвалу, спокойный, невозмутимый, и так искренне беспокоящийся о всех мальчишках и юношах в храме, вызывает у Усоппа мысль: «так вот каким должен быть священник». Такой священник, кажется, поймёт и простит. И потому Усопп снова и снова заходит в крошечную исповедальню. — Прошлый настоятель говорил, что я буду гореть в аду, если не исправлюсь, — однажды горько шепчет Усопп. — Для таких, как я, черти готовят особо жестокое наказание. Он не уточняет, что значит «такие, как я». Отец Бенн не отвечает, и Усопп вздрагивает, когда за перегородкой слышен шум, а через пару мгновений открывается дверь и священник с нечитаемым выражением лица входит внутрь. В комнатке слишком тесно для двоих, но Усопп не жалуется, и его сердце стучит громче церковного колокола. Отец Бенн говорит о божественной природе. О любви. О людской сути, о людском предназначении. И снова о любви. Его пальцы гладят щеки и шею Усоппа, забираются под свободное одеяние, развязывают пояс, подчеркивающий узкую талию юноши. Усопп дышит рвано и громко, он робко касается губ святого отца, когда тот поднимает его и вжимает в деревянную стену и вместо проповеди о любви в исповедальне звучат только влажные звуки поцелуев. В голове Усоппа ни единой мысли, только шум, только сладкая боль от того, как его крепко вставшее естество трется о ткань сутаны. Большие ладони Бенна сжимают ягодицы Усоппа, мнут, и Усопп сдавленно стонет святому отцу в шею. — Отец Бенн, — хнычет он, цепляясь за широкие плечи. Бекман перехватывает юношу поудобнее и что-то достает из-под рясы. Усопп соображает слишком слабо, чтобы понять, что же достает священник, чтобы осознать, как легко его держат одной рукой. Он невольно сжимается, когда отчего-то скользкие пальцы священника давят прямо между ягодиц, но святой отец так нежно целует взмокший висок Усоппа, что тот расслабляется. — Не бойся, мой маленький Усопп, — низко просит отец Бенн, и снова целует. И разве может Усопп не послушаться? Он сжимает пальцы священника в себе. Он ведь даже не подозревал, что соитие возможно *таким* способом. Но как же это сладко ощущается, как же приятно и правильно. Бекман нажимает что-то внутри него, от чего Усопп скулит, течёт и сминает в пальцах ткань чужой сутаны. А естество святого отца такое крупное, горячее и влажное, что Усоппу страшно принимать его в себя, но оно распирает так сильно, так потрясающе, что Усопп мгновенно влюбляется в чувство наполненности и чуть саднящей растянутости. Он цепляется за стенки узкой исповедальни, стонет в голос — потому что сил сдержаться нет, потому что ему так хорошо, что он сам себе кажется животным в течке, а не разумным человеком, и его слабая плоть так мягка и податлива. И отец Бенн так аккуратно толкается в него. И это ощущается правильно. Его влажный шёпот о любви, его влажные губы на шее. И белесые капли семени Усоппа на чёрной ткани священника, и горячая влага, стекающая по бёдрам. Бенн ставит Усоппа на пол и чуть отстраняется, чтобы посмотреть тому в глаза. Тот, мягкий, разнеженный, кажется, вот-вот стечёт по стене, если его не держать. А на его невинном лице такое довольное томное выражение — в его прикрытых блестящих глазах, на его припухших от поцелуев губах. И Бекман снова берёт его на руки. В его аскетичной келье довольно жёсткая кровать, но Усопп не чувствует неудобств, когда священник так медленно раздевает его, а после раздевается сам. И Усоппу уже плевать, что у тени отца Бенна на стене изогнутые рога и трепещущие крылья. Кем бы он не был, он так нежно смотрит и трогает. Говорит, что чувства и желания Усоппа нормальны. И Усопп ему верит.