Красная шапочка

С того дня прошло не так много времени, около двух или трех месяцев. Телемах не знал точного числа, так как Антиной высчитывал даты не привычным календарем, а какими-то своими мудреными способами: по изменениям в природе, по движению солнца, погоде, желтеющим листьям, медленно мрачнеющему и становящемуся все более низким небу, по крикам перелетных птиц. Все, что знал юный принц - наступила осень. Деревья надели золотые платья, хвастаясь друг перед другом своими пышным нарядами; со всплесками алого, бурого и рыжего, день клонился к вечеру все скорее, окрашивая розовеющее небо огненными вспышками; животные засуетились, ища себе дом, приют, где могли бы переждать холода, непогоду и подступающую зиму. Все это принц видел лишь через быстро запотевающее окно комнаты, выходя на улицу не чаще двух раз в неделю, и то под строгим и неусыпным взглядом волка. После того случая Телемаха не наказали, отнюдь, Антиной с ним почти не разговаривал, только кормить стал чаще и сытнее да заковал тонкую ногу юноши тяжёлой металлической цепью, чтобы тот больше не пытался бежать. Да Телемах и не пытался. Он не смирился с судьбой, совсем нет, мысли о спасении, побеге, даже о смертельном поединке, из которого ни один из них не выйдет победителем, не оставляли его ни на миг, с тех пор как прошлая попытка освободиться закончилась позорным провалом. Принц старался не вспоминать, как седлал волка, постанывая от удовольствия, когда горячий крепкий орган безжалостно таранил его, не оставляя в затуманенном возбуждением разуме места для сомнений. Просто теперь бегство пришлось отложить на некоторое время из-за определенных обстоятельств, над которыми юноша был не властен. Дело даже не в цепи, заботливо обитой мягкой шерстью изнутри, чтобы не натирать кожу и не оставить рабский шрам на ноге мальчишки, нет, проблема крылась кое в чем другом. Телемах тяжело вздохнул, сел на кровати и опустив ноги на пушистый ковер. Пальцы и стопы тут же зарылись в густой мех, и принц с сожалением подумал, что лучше бы эта была шкура оборотня. В воображении его так четко вспыхнул образ обнаженного Антиноя, без скальпа, кожи, волос и век, окровавленного, влажного, горячего, как освежеванная прямо на охоте туша, что перед глазами все помутилось, а к горлу подступила тошнота. Омега положил узкую ладонь на изрядно увеличившийся с дня их прошлого свидания живот, в попытке унять мучающие его дрожь и спазмы. Он не был уверен, в какой именно момент начал расти живот, появились первые признаки отёчности по утрам, ноги стали полнее и тяжелее, под глазами залегли большие темные синяки, а соски слегка набухли и покраснели, став чувствительными настолько, что Телемах предпочел вовсе отказаться, во всяком случае, на время сна, от ночнушки, чтобы не натереть ещё сильнее нежную кожу. Его тошнило почти от всего, начиная от запаха мяса и оставленного на столике возле кровати обеда и кончая ароматом собственного тела. А внутри, конечно, Телемах не мог с уверенностью сказать, быть может, ему только кажется, но в глубине словно бы вспухшего живота, он ощущал чьей-то мимолетное движение, отчего все органы скручивало, а суставы прошивало болью. В таком состоянии он не мог надеется на успех своего предприятия. Как принц будет сражаться с клыкастым чудовищем вдвое больше и в сто крат сильнее, чем сам юноша, если даже подняться утром может с трудом? Куда он побежит такой: глубоко беременный от жуткой твари. На миг Телемах представил, как отреагирует отец, увидев его. С каким презрением посмотрит на округлившийся живот, на торчащие сквозь ткань сорочки соски, на опухшие руки и ноги, и с отвращением прикажет увезти "это" подальше, пока могущественного властителя Итаки не стошнило от омерзения. Телемах верил, что отец не такой, знал, что Одиссей, несмотря на гордое звание лучшего охотника, освободившего почти все территории Итаки и прилегающих к ней земель, в первую очередь его родитель, самый добрый и любящих, когда дело доходило до заботы о сыне, но страхи все равно роились в голове, заставляя юного принца гадать: заключение ли так сказалось на нем, его новое "положение" или неприязнь к собственному отражению каждый раз, когда парень проходил мимо старинного зеркала в створке шкафа. Телемах помнил, как вел себя Гермес, когда его любимая супруга Мэй понесла. О, это был большой праздник, радость дядюшки надо было видеть! Он восторженно летал из одного конца поселения в другой с необычайной даже для самого себя скоростью и прытью, неустанно повторяя радостную весть и всем своим видом показывая, что скоро станет гордым отцом. Даже Мэй тогда несколько смутилась восторгу мужа, но чего ещё стоило ожидать от крылатого вестника, которого, наконец, спустя несколько лет безуспешных попыток так осчастливили. О, он носил бы Кастеллан на руках и взмывал с ней высоко в небо, если бы не боялся навредить ребенку. С того вечера глаза Гермеса ещё три дня неустанно сияли белым светом даже ночью, когда большая птица спала, утомленная дневной суетой. Телемах тогда был ещё совсем мал, но даже он, видя настроение дяди полнился радостью, хотя и сам не знал отчего именно, из-за скорого появления братика ли или просто оттого, что дядя не перестает с ещё большим восхищением, чем обычно, взирать на мир, встречая счастливой трелью каждый рассвет. Гермес всего себя отдал заботе о супруге, буквально шагу ей не давал ступить самостоятельно, без устали крутясь около, готовый в любой момент помочь, подхватить, сделать, принести. Одиссею даже пришлось поговорить с братом, чтобы тот хоть иногда давал Мэй немного побыть наедине с собой и ребенком. Брак браком, а молодая нимфа все ещё не была тонкой плодоносной ветвью, прирощенной и слившейся воедино с большим и сильным древом. Гермес послушал брата и своего царя, перестал неустанно следить за Мэй, готовый ежесекундно выполнить любую ее просьбу, дал ей вздохнуть и почувствовать какую-нибудь свободу. Конечно, та никогда не жаловалась на услужливость мужа и даже некоторую навязчивость Гермеса, но поблагодарила Оди от души, понимая, что и ей, и ребенку, их первенцу, Люку, которого пара решила назвать этим чудным, заморским именем, предложенным Мэй в память о ее родине, нужен в первую очередь покой. Гермес, пусть и любил крайности, не перестал заботиться о жене совсем, намеренно отстраняясь. Вовсе нет, но следить как бы та не упала с лестницы каждый раз, когда Мэй выходила из комнаты, прекратил, лишь на словах продолжая интересоваться, не нужна ли его прелестной очаровательной нимфе помощь. Быть может зря... Телемах тогда ещё был совсем маленьким и не до конца понимал происходящее. Знал, что случилось нечто ужасное, знал, что теперь ничто не будет прежним, что его и так небольшая, но дружная семья стала ещё меньше, но едва ли осознавал, что в тот роковой день Гермес потерял не только жену, но и сына. Маленький, ещё не появившийся на свет комочек жизни во чреве любимой растерзали вместе с ней. Откуда Гермесу было знать, что из-за беременности отступившая было хворь вернётся с новой силой. Может знаки и были: Мэй часто теряла вещи, просто забывала, куда их положила, витала в облаках и могла попытаться вместо входной двери выйти в шкаф, столкнуться с кем-то в широком коридоре или надеть вместо своего платья гермесову тогу. Но все списывали это на изменения, происходящие внутри женщины, на растущий в ее черве плод, что, верно, занимал все мысли и чувства Кастеллан. Отчасти это было правдой, отчасти...никто, в особенности Гермес, просто не хотел верить, что радостное событие может омрачиться новым витком развития болезни, которую, как казалось пернатому существу и лесной ведьме, им удалось совместными усилиями победить, навсегда освободив Мэй от этого ужасного проклятья. Об этом не старались не думать осознанно, специально гоня прочь тревожные мысли. Гермес, конечно, обычно никогда не унывал и, чтобы не случилось, думал прежде о хорошем исходе, этим одновременно и отличаясь от холодного и расчетливого брата, и подходя на Одиссея неугасимой верой в лучший финал, но дураком он не был. Может что-то в глубине его разума просто отчаянно отказывалось принимать ухудшения в состоянии Мэй, до исступления ища оправдания ее рассеянности и забывчивости, причины путаниц, неловких падений и опозданий на семейные ужины. И все же после случившегося разве мог крылатый посланник винить кого-то иного, кроме себя? Это он не подумал о том, что стоит снова начать запирать на ночь окна и двери, как делал это раньше. Это он выпил несколько чарок хорошего вина подряд, вспоминая с братом былые времена и подвиги Одиссея по освобождению Итаки, а потом спал так крепко, что не почувствовал, как Мэй поднялась с их семейного ложе, это он наслаждался сладкими сновидениями, пока потерянная женщина, кутаясь в шаль и подрагивая от холода в одной полупрозрачной ночнушке, шла босая по промерзлой земле прямо к возвышающемуся над деревней сплошной черной стеной, в свете серебрящейся луны ещё более жуткому, чем в дневное время мрачному лесу, лесу, где несмотря на все старания Итакийского охотника все ещё было место отвратительным тварям, чьи когти и клыки не пощадили несчастную. Даже проснувшись в тот самый миг, когда первые капли крови брызнули на зелёную траву и покорно опустившие головы под властью ночи цветы, Гермес все равно не успел бы спасти любимую, как бы быстры ни были его крылья. Цирцея, более всех них сведущая в искусстве медицины, сказала, что Мэй умерла быстро, почти мгновенно, после первого же удара тяжёлой когтистой лапы, а после рвали на куски, терзали, растаскивали уже мертвое тело. Телемах не видел обезображенную смертью и насилием тетю, не видел и то, что приказал сотворить впавший в ярость Одиссей со стражниками, недоглядевшими за супругой брата, но костры в тот вечер полыхали особенно ярко, и пламя их тонуло в белом свете неизмеримой печали, лившейся из сухих глаз Гермеса. С тех пор Одиссей стал лютовать ещё сильнее, волки, даже те одиночки, что не убрались в глубь острова и не перебрались в другие, более дружелюбные места вместе со стаей ранее, начали покидать Итаку, и все равно Телемаху стоило огромных усилий уговорить отца выпустить его из поселения, чтобы по вдоль и поперек изъезженной дороге, вместе с конвоем из лучший воинов царя донести гостинцы, дорогие подарки и, естественное, важное дипломатическое сообщение, до обитающих не так далеко от острова родственников. Юный принц всего лишь хотел выйти в море, да и неусыпный контроль родителя стал со временем взросления несколько утомлять, и все же...лучше бы он покорно сидел дома и не высовывался, чем удирал от призванных охранять его солдат, чтобы "изучить новые тропы" и "доказать самому себе, что может справиться с такой простой задачей, как прогулка по лесу". Тогда Телемаха больше всего волновала перспектива быть выпоротым отцом. Тот, конечно, никогда не поднимал руку на сына, тренировки не в счёт, но часто, особенно в раннем детстве, грозился достать ремень. Впрочем, Гермес только хихикал, слыша такие слова, и успокаивал Телемаха, заявляя с непоколебимой уверенностью - царь Итаки никогда не причинит боль своим близким. Одиссей в ответ только хмурился, и разговор заканчивался резко и неожиданно для маленького принца. Юноша вздохнул, поглаживая круглый, опасно надутый живот. Казалось, чуть надави, и он лопнет, обрызгав все вокруг пахучей кровью и склизкими внутренностями. Но на удивление омеги тот оказался весьма упругим. Легкое нажатие не причиняло боли, а вот ходить приходилось поддерживая натягивающуюся кожу, чтобы не отвлекаться ежесекундно на тяжесть и давление. - И как я до этого дошел? - вслух спросил у зеркала принц, поднимаясь и неспешно приближаясь к окну. Его мутило, и свежий воздух, верно, мог бы с этим помочь? Телемах уже понял, что место это заколдовано, проклято: каждый, кто попытается забраться сюда, окажется в заброшенном, полуразрушенном, потертом доме, окружённом развалившимся забором, от которого остались одни только накрепко запертые ворота, ещё и весьма небезопасном на вид; каждый, кто попробует сбежать, перелезая через этот забор, неизменно будет возвращаться к исходной точке. И только пройдя через запертую дверь, отварив ее ключом, что извечно был рядом со зверюгой под ее неусыпным присмотром, пленник сможет выбраться из этой ловушки пространства и спастись. "В каком-то смысле это даже удобно, дети не смогут сбежать в лес и потеряться там" - отвлечённо подумал Телемах, приоткрывая форточку и с наслаждением вдыхая запахи трав и хвои, постепенно успокаивающие его разбушевавшееся нутро. Юношу тошнило уже не так сильно, как пару минут назад, но головокружение, давящая боль в промежности остались, и к своему раздражению, он ощутил, как ткань ночной сорочки под ним начинает намокать. "Да неужели? Опять?" - в комнате раздался тихий, раздраженный стон, когда усталым, засыпанным глазам предстало кровавое пятно на белом одеянии. Антиной был не самым умелым хозяином, и стирал из рук вон плохо, часто случайно разрывая одежду или оставляя на ней следы от когтей, неизменно отрастающих у раздражённого своей неспособностью позаботится об омеге даже в таких простых веща как стирка белья, оборотня. Телемаха отчаянные попытки волка заранее стать хорошим мужем и отцом и постоянные провалы даже несколько забавляли. Никогда и никому он не признался бы, что тайком подсматривает за Антиноем и его раздражённые ворчания вызывают у омеги насмешливую улыбку. Для себя Телемах это отметил, как необходимость искать в такой жизни хоть какие-то мелкие радости. Иначе можно просто сойти с ума, а это последнее, чего бы ему сейчас хотелось. Принц ещё должен суметь выбраться из ловушки, вернуться домой и, желательно, убить того, кто сотворил с ним такое. Ждать осталось совсем немного, скоро щенки родятся, его тело вновь окрепнет и можно будет попытаться ещё раз. А потом ещё и ещё, пока он либо не выберется на свободу, либо не погибнет под когтями чудовища. - Когда-нибудь я лишу тебя жизни, как ты лишил меня чести. - проговорил Телемах, осторожно дотрагиваясь до метки на шее, что отдалась болезненной пульсацией под холодными влажными пальцами юноши. За дверью послышалась возня, в нос ударил резкий запах альфы, а ещё мокрой псины и уличной свежести, и уже через секунду дверь отворилась, а на пороге возник до боли знакомый принцу силуэт. Конечно, в последнее время волк был как будто особенно добр и ласков, заботился, кормил, оказывался рядом каждый раз, когда внутренности схватывало болью, и все же Телемах не слишком желал видеть Антиноя на пороге своей, как юноша уже привык считать, комнаты. - Мой маленький волчонок уже проснулся? - раздался привычный голос, вальяжный, чуть насмешливый с некоторыми рычащими нотками, ещё сохранившимися после перехода от волчьего облика к человеческому. - Не проснешься тут, когда на всю комнату пахнет псиной. - раздражённо проговорил Телемах, смерив мужчину неодобрительным взглядом. В густых длинных волосах альфы, пропитавшихся дождем и теперь казавшихся ещё темнее обычного, застряло несколько огненно-рыжих листьев, опавших с осенних деревьев. Дуб, клен, кажется, что-то ещё. На шее поблескивал извечный белый клык, при одном взгляде на который Телемаху становилось одновременно тепло и тоскливо на душе. С одной стороны, он смог навредить волку, и даже теперь лицо оборотня пересекал значительно побледневший, но не исчезнувший совсем шрам. С другой Телемах упустил возможность спастись, хотя теперь, множество раз воскрешая перед внутренним взором события того дня, видел столько возможностей. Почему он ударил почти не глядя, на удачу? Отчего не целился в глаз? Почему-то картина корчащегося под его ногами оборотня, прикрывающего пустующую глазницу с пеной на губах и бешено вращающимся покрытым сеткой лопнувших капилляров вторым глазом, представилась Телемаху удивительно отчетливо, и его снова замутило. Принц опустил взгляд, стараясь изгнать из сердца непонятную тянущую тоску, тревогу. Неприятная дрожь пробежала до кончиков пальцев, и веки его сами собой раздражённо опустились, позволяя пушистым ресницам затрепетать. - А ты, я смотрю, скучал по мне. - усмехнулся, привычно скаля клыки, Антиной, нисколько не смущенный своей наготы. - Так жадно смотришь. - Нет! - воскликнул Телемах, щеки его вспыхнули от злости, возмущения и обиды. Как вообще могло в голову прийти, что он захочет своего пленителя и насильника? Нет, конечно, ему приятно, когда Антиной выполняет свою работу, удовлетворяя омегу, язык у него довольно умелый, да и тогда, в течку, было хорошо, но... - Это случайно получилось! Да и не получилось бы, не расхаживай ты тут нагишом! - возмутился ещё сильнее Телемах, прерывая поток собственных бредовых мыслей. До чего, однако, может доводить беременность. Как сложно в одном маленьком теле омеги совмещать инстинкты и разум. Не уж то создатель не мог выбрать что-то одно? - Во-первых, я почувствовал запах крови и не мог не вернуться поскорее, но, судя по твоей словоохотливости, все в порядке. - пожал плечами волк, словно бы специально опираясь о дверной косяк полубоком, чтобы продемонстрировать юноше сильное, рельефное, но не лишенное определенного изящества бедро и красивый изгиб поясницы. - А во-вторых? - хмыкнул Телемах несколько устало, пряча за раздражением смущение и стараясь поплотнее прижаться спиной к стене, чтобы кровавое пятно на его одежде было не так заметно. - А во-вторых, тебе это нравится. - без зазрения совести отозвался Антиной. Телемах добавил в свой мысленный список ещё пару идей долгой и мучительной смерти волка. - Ты невыносим. - вздохнул принц. - Рад слышать. - не меняя тона отозвался Антиной. - И все-таки, не зря же я прервал охоту и бежал сюда, не жалея лап. Ты ранен? - Я в порядке. Просто немного закровило. Так бывает во время беременности, мне матушка рассказывала. - ответил юноша, стараясь убрать красноту с лица прикосновением влажных холодных рук, но план его полностью провалился, как только тонкие пальцы накрыла широкая, удивительно горячая мужская ладонь. Щеки принца тут же вспыхнули еще сильнее, чем раньше, а сердце болезненно сжалось в груди. Телемах поднял полный смятения взгляд на альфу, на миг замирая и теряясь в чувствах и мыслях. Возможно, стоило сразу оттолкнуть оборотня? Отстраниться самому? Дать пощечину? Но принц не мог сделать и шагу, зажатый между прохладной стеной и чуть мокрым телом волка, от которого исходило живое, человеческое тепло и лёгкий аромат уличной свежести. Юноша сам загнал себя в эту ловушку, сначала стараясь забиться подальше, спрятаться от цепкого взгляда оборотня, и теперь не имея пути к вступлению. Телемах не смел даже пытаться отпихнуть Антиноя то ли из-за слабости, охватившей беременную омегу, то ли из-за пробивающей его от запаха и близости альфы дрожи. В конце концов, Антиной спешил сюда ради него, желая убедиться, что с принцем все в порядке, быть может, несмотря на надменное выражение лица и хитрую ухмылку, даже волновался. Оборотень почуял его кровь издалека и тут же примчался на помощь, забыв об охоте. Как мог Телемах теперь ударить его? "Какие глупости?! Если бы он не похитил меня, если бы не обесчестил, если бы не вся та боль, то насилие, что он принес в мою жизнь, мне бы и не потребовалась ничья помощь! Единственное, о чем заботится этот зверь - его же собственное потомство." - зло подумал принц, и лицо его растерянно-смущенное исказилось злобой. - Не трогай меня. - проговорил омега, решив, что лучше твердо потребовать, чем предпринимать жалкие попытки вырваться, в очередной раз демонстрируя свою слабость. Антиной удивлённо приподнял бровь, но все же отступил, позволяя Телемаху отойти от стены и обхватить собственные плечи, ежась от холода. В последнее время юноша мерз даже несмотря на пушистый ковер под ногами и множества одеял. Усталый взгляд впалых глаз снова скользнул по оборотню, но уже без особого интереса. - Просто дай мне во что переодеться. - повел плечами Телемах, впиваясь отросшими за месяцы заключения ногтями в бледную кожу. - Знаешь, тебе уже давно стоило бы расслабиться. - задумчиво протянул волк, на минуту скрываясь за дверью комнаты и возвращаясь с чистым бельем в руках, и, на счастье Телемаха, одетый. Если наскоро накинутый на плечо и бедра кусок ткани, едва прикрывающий все срамные места, можно назвать одеждой. - Ты моя омега. Я это чувствую, ты это чувствуешь. Я не причиняю тебе боли, кормлю. Зачем огрызаться каждый раз в ответ на заботу, Волчонок? - спросил Антиной, поглаживая большим пальцем щеку Телемаха, в ответ на что юноша действительно едва не впился зубами в мягкую плоть, и оборотню пришлось резко одернуть руку. - Или такие брачные заигрывания? Сам посуди, это ты оседал меня тогда. - Замолчи! - зло выпалил Телемах и замер в ожидании, но тварь и не думала покидать его комнату, откровенно пялясь. - И отвернись! - И не подумаю. - скучающе отозвался Антиной. - К тому же чего я там не видел? Как часто мы с тобой делили ложе, юный принц, и каждый раз ты не особо смущался ни своей, ни моей наготы. - Причины, по которым я убью тебя, постоянно пополняются, стоит тебе только открыть рот. - вздохнул Телемах, признавая порождение. Оборотень действительно так часто видел его нагим, что, должно быть, уже изучил каждую родинку, покрывающую теперь не такое уж и тонкое тело. - Приятно знать. - хмыкнул Антиной, словно бы специально скользя взглядом по плечам и груди, округлому животу и целомудренно сжатым бёдрам мальчишки. Телемах оглядел испачканные одеяния, и брови его сошлись к переносице. Слишком много крови для обычных неприятных последствий беременности. Чаще всего, когда такое происходило, на одежде оставалась лишь парочка бурых пятен, а влага между ног даже не ощущалось, однако сегодня вид его сорочки вызывал лёгкое подозрение. Не удивительно, что Антиной учуял неладное аж за несколько километров от их небольшого, затерянного в лесу домика. Юный принц, не обращая внимание на присутствие альфы, все равно если тому взбрело в голову поприсутствовать, проще будет убить его, чем выставить из комнаты, завел руку между ног, с неприятным, хлюпающим звуком поглаживая припухшую складку. И с удивлением ощутил, как по тощим бёдрам стекает что-то горячее. - Разве омеги кровоточат так сильно, когда вынашивают ребенка? - раздался голос Антиноя, в котором Телемах сквозь вальяжные нотки смог уловить волнение. - Нет...- несколько заторможено ответил юноша, размазывая по бледной коже кровавые капли. - Так не должно быть. Ты не мог бы разогреть немного воды? Принц понятия не имел, что происходит, но лёгкая, ненавязчивая боль в животе переходящая в тянущее чувство в промежности вдруг стала куда заметнее, раздражая и так неспокойный ум. Поясницу кольнуло, и юноша тихо зашипел, поднимая глаза на почему-то застывшего в дверях, вместо того, чтобы выполнять его поручение, Антиноя. Ошпаренный взглядом омеги, тот дёрнулся, будто очнувшись ото сна, и кинулся к Телемаху, одним лёгким движением разрывая железную цепь, сжимающую лодыжку принца, в очередной раз заставив того задержать дыхание от осознания, как же силен оборотень. - Думаю, сам ты вряд ли спустишься. - проговорил Антиной, осторожно беря голого принц на руки и поспешно сбегая с ним по ступенькам. Юноша подумал, что расположить его на втором этаже, подальше от двери, ещё один незамысловатый способ удержать от побега. С таким животом он едва ли в силах быстро спуститься по лестнице и успеть вырваться из дома прежде, чем волк настигнет его. Иногда Антиной казался юноша довольно умным и расчётливым, а порой его лицо больше походило на морду искренне непонимающей, чего от нее хочет хозяин, собаки. Особенно, когда дело касалось всего, связанного с беременностью. Телемах сам не слишком понимал, что ему нужно, и почему происходит так, а не иначе. Знал лишь в общих чертах, что ребенок развивается во чреве девять месяцев, а потом выходит на белый свет с болью, криками, кровью и кусками плоти. Примерно такая картина рисовалась юной омеге, совершенно не искушенной в подобных делах, чьи родители решили рассказать принцу все в мельчайших подробностях когда-нибудь потом, как только того потребует ситуация. Откуда им, да и Телемаху было знать, что принц родит своего первенца далеко от друзей, родных и близких, не по своей воле и от врага? - Я не уверен, что это. Может, достаточно просто промыть промежность и переодеться. - с сомнением и робкой надеждой пробормотал Телемах. Не мог же подойти срок? Девять месяцев и три - огромная разница. Или... Принц положил руку на раздутый, горячий живот, сразу же ощущая, как где-то там, под слоем жира, кожи и мышц что-то шевелится. Бывает ли, что чрево извергает плод раньше положенного срока, не желая вынашивать порочных полукровок? - А он...они не могут родиться раньше? - высказал свои опасения вслух Телемах. Антиной удивлённо воззрился на юношу в своих руках. - Раньше? - непонимающе пробормотал волк, забавно морща нос, будто пытаясь принюхаться. Волчьи повадки мужчины в человеческом облике всегда казались Телемаху потешными, но сейчас было не до этого. - Девять месяцев ещё не прошло, но... - Телемах уже не знал, как ещё понятнее разъяснить, что по ногам его, по бледным, но невыносимо горячим сейчас бёдрам льется что-то теплое, но уже не кровь, нет, нечто иное прозрачное, густое, с розоватыми вкраплениями. И это отнюдь не хороший знак. - Девять?! - ужаснулся Антиной, едва не роняя несчастную беременную омегу, отчего тому пришлось прижаться к мужчине, обхватив тонкими руками шею. - Вы, люди, так долго выращиваете в себе маленького человека? Там делов-то! Оборотень казался сбитым с толку, но Телемаха на скамью возле двери осторожно опустил. - Около двух месяцев вполне достаточно. Думаю, у тебя выйдет чуть дольше, всё-таки ты человек, пусть и слегка диковат, Волчонок. - весело оскалился мужчина, откидывая густые волосы за спину и связывая их тугой лентой, чтобы не мешали и не лезли в глаза. Юноша в какой уже раз отвлечённо подумал, что вьющимся локоны этого проклятого создания позавидовала бы даже его тетушка Елена. - Значит, тебе ещё семь месяцев брюхатым ходить? - тут же разрушил все очарование своей прекрасной внешности грубоватой речью волк. Телемах поморщился. Пусть их поселение и было небольшим, но отца, его семью там все уважали и старались обращаться исключительно вежливо. Впрочем, собака есть собака, в самом деле, хорошо хоть говорит, а не рычит. - Может быть и нет. – пробормотал принц, вновь кладя руку на округлый живот, в котором явно происходило какое-то шевеление. - Кажется, я не уверен, но, возможно, уже началось. Последняя фраза далась нелегко. Сложно было осмыслить и принять, что скоро его начнет рвать на части маленькое, лысое, слепое тело. Принц ещё не до конца привык к тому, что куда бы он ни пошел, где бы ни оказался, всюду он не одинок, и щенки внутри него, как настоящие дети, могут пнуть изнутри или резко дернуться, заставляя резко свести колени, коротко вскрикнуть от неожиданности и боли, или тихо зашипеть, медленно оседая на пол. Даже испражнения превратились в сущий ад. И Телемах совершенно не хотел знать, какого это, низвергать из себя живое создание, что без зазрения совести разорвет мышцы и нежную плоть при необходимости. В разуме очень некстати всплыли воспоминания о том, как Пенелопа говорила про это с Мэй, когда та уже ходила с Люком, а маленький омега подслушивал из интереса, о чем таком запретном шепчутся беременная и рожавшая. Услышанное тогда мальчишку десяти лет отроду совсем не впечатлило, наоборот напугало. Омега всегда думал, что дети появляются как-то сами собой: вот ходил ты с круглым и тяжёлым животом, ходил, а потом раз, и он уже снова плоский и лёгкий, а на руках у тебя ребенок, маленький, сморщенный, сопит и требует еды. Оказалось, будет и кровь, и боль, и крики, а от мысли, что после всего пережитого, его мокрого от пота и слез тут же станут зашивать нагретой над огнем иглой, голова мальчика тогда и вовсе закружилась, и он поспешил покинуть общество чересчур смелых на его взгляд женщин. С тех пор принц Итаки подрос, но ничего особенно не изменилось. Роды до сих пор казались юноше сущим кошмаром, теперь даже в большей степени, потому что подарить жизнь одному ребенку - невыносимо больно, а пятерым и подавно. Антиной во всяком случае сказал, что щенков будет пять. Омега не знал, как оборотень определил это: когда прикладывал свою большую волчью голову ухом к животу, или когда обнюхивал всего Телемаха с головы до ног, но юноша склонен был верить мужчине. Верить и бояться этого ещё сильнее. Щенки меньше человеческих детей, Телемах это знал, видел малышей Аргоса и даже немного возился с ними раньше, пока те не открыли глаза, но одно дело собака и совсем другое - волк, да ещё и волк-оборотень, чьи размеры порой достигали медвежьих. Оставалась лишь надежда, что в детстве все они не крупнее среднего зайца, ещё не умеют выпускать когти, а в крохотных пастях нет клыков. - Как это уже началось? - прервал поток его напряжённых измышлений голос Антиноя, такой растерянный, что Телемах ушам своим не поверил. Не уж то хоть что-то может заставить этого волка удивиться, испугаться, открыто проявить хоть какие-то чувства кроме надменного веселья и похоти? - Мне больно. – отозвался юноша, сам не зная, зачем говорит такие слова тому, кто и обрек его на эту боль. Страх показаться слабым куда-то отступил, его места заняла суровая решимость заставить то пушистое создание, что сейчас непонимающе обводит глазами первый этаж, словно ища подсказки, сделать все необходимое, чтобы облегчить роды всеми мыслимыми способами. Верно, в крови принца и правда проснулась омега. Антиной уставился на Телемаха вопросительно, почти испуганно, ожидая дальнейших указаний. Принц понимал это чувство, когда от тебя ожидают немедленных действий, молниеносной реакции, думают, что ты до всего дойдешь сам, а в голове ни одной дельной мысли. Он любил охотиться с отцом, но когда тот забывал, что рядом с ним не опытный воин, а семнадцатилетний мальчишка, это превращалось в пытку. Никто не хотел бы показать себя слабым, бестолковым и неловким пред очами государя, тем более твоего собственного родителя. Поэтому Телемах сжалился над Антиноем, отдавая четкий приказ. - Принеси побольше воды. Нагрей. Возьми ещё дров, пригодятся, и побольше чистых тряпок. – повелительным тоном проговорил юноша, не слишком уверенный, что ещё может быть нужно, но внутри него вместе с болью росло чувство необходимости заставить Антиноя что-то делать. Все лучше, чем если бы он просто сидел напротив пялился так внимательно, будто собирается запомнить и запечатлеть на холсте каждую деталь сильно изменившегося за время беременности тела омеги. Телемах, кажется, даже начал понимать потребность матери непременно занимать его каким-то делом, когда сама она не может передохнуть от домашних забот. - Разве это не должно происходить долго? Несколько часов? - спросил Антиной, и Телемах впервые различил на его побледневшем лице, в его уже не столь надменном и весёлом, но встревоженном голосе нотки...паники? "Конечно, я хотел заставить его дрожать от ужаса передо мной, но уж точно не так" - раздражённо подумал принц, что, несмотря на весь ужас своего положения, скорее желал просто освободиться и оказаться, наконец, дома, среди любящей семьи и родных мест, с матерью, отцом и дядей, в безопасности, чем отомстить оборотню. Никогда Телемах не жаждал чужих страданий столь же яростно, как остальные воины, движимые жаждой победы или мести. Быть может, поэтому клык волка оставил лишь небольшой след на лице Антиноя, не повредив даже глаза? А может Телемах просто оказался слишком слаб для сражения, и странные травы, коими опоил его волк, не были оправданием этой его слабости. "Сейчас не время думать о своих недостатках. Если не сосредоточиться на рождении детей, станет ещё хуже" - прервал себя Телемах, подмечая, что уже в который раз возвращается к подобным мыслям и, быть может позже, когда все уляжется, ему нужно будет обдумать проблему всерьез и перелистнуть, наконец, эту страницы книги своей жизни. - И все несколько часов мне будет больно. - несколько раздражённо выдохнул принц в ответ. И как можно быть настолько несведущим? Если уж решил подарить кому-то ребенка, детей, нельзя ли хотя бы узнать, как они появляются на свет? "А от кого бы он это узнал? - мысленно поправил себя Телемах. - Волки-одиночки оставляют потомство, как только то достигает половой зрелости, просто изгоняют и не подпускают больше близко, словно чужаков. Значит ли это, что Антиной никогда даже не говорил об этом с матерью, да и близок с ней особо не был? Тогда почему теперь хранит на шее клык, вероятно, предка. Хотя возможно это трофей после удачной драки за территорию?" - Тогда я буду неподалеку, пока все не кончится. У меня есть кое-какие травы, они могут уменьшить боль. - пробормотал Антиной и тут же добавил в уже привычной манере, отходя от испуга первых секунд. - Не хочу, чтобы ты залил тут все слезами. - Иди уже. - бросил ему Телемах, отмечая, что волчьи уши и пушистый хвост, подметающий пол их дома, определенно шли Антиною. И кто придумал, что эти недолюди-полузвери способны превращаться лишь частично, оставляя наиболее милые черты животного на человеческом с виду теле? Впрочем, Телемах не был уверен, что хоть кто-то кроме него счёл бы это "милым". Гермес, хоть сам и являлся одним из созданий ночи, недолюбливал всех подобных существ, независимо от их внешности, а Одиссей и вовсе терпеть не мог подобное, в особенности тварей, что притворяются людьми, делая исключение, разве что, для членов семьи. Такой скандал разразился, когда в их поселении узнали о рождении крылатого ребенка. Тогда будущий царь Итаки был совсем ещё крохой и не мог не то, что сказать нравится ему необычный родственник или нет, даже имени новообретенного брата произнести не умел. И все же, подрастая, Одиссей оставался подле родной крови, играл с крылатым малышом, развлекая и веселя, защищал младшего от нередких несмотря на происхождение Гермеса нападок тех, кто считал, будто имеет право выбирать, кому оставаться на Итаке, а кому стоит покинуть не только поселение, но и сам остров. Так, рука об руку они повзрослели. Доподлинно не ведомо, кто из них начал первые, безрассудно храбрые, на грани с вопиющей глупостью вылазки вглубь острова, но раз за разом пробираясь все дальше, сталкиваясь с новыми опасностями, приключениями и жуткими тварями, имена которых давно уж превратились в шепот, а истории о них в страшные сказки, братья забирали все больше места для людей, прокладывали новые тропы, строили целые безопасные дороги для путников и торговцев, сопровождали свои корованы, пока те не доберутся до ближайшей обжитой местности. Так мало по малу с восшествием Одиссея на престол все больше ранее отделенных друг от друга непроходимым лесом деревень вставали под покровительство Итакийского царя, и вскоре он мог по праву называть себя властителем всего острова. А Гермес искренне наслаждался песнями, слагаемыми о величии и силе брата, даже если о нем самом в лирике не находилось ни слова. Озорной, весёлый, баловень судьбы одаренный магией и способностью к полетам, Гермес не желая приносить в этот мир боли и смерти больше необходимого, не стремился к великим подвигам, убийствам демонов, населяющих Итаку, лишь всегда был рядом, чтобы помочь брату и защитить в случае чего. Большая птица довольствовалась любящей семьёй, что у него была. Пока Лука с Мэй не погибли так страшно и жестоко. Впрочем, даже после их гибели едва ли Гермес возжелал мести. И все же, как примет Телемаха любимый дядя, когда юноша вернётся домой, зная, что оставил в далёком лесном домике обесчестившего его оборотня и, подумать страшно, своих детей. Чтобы отвлечься от ставших особенно болезненными схваток, жидкости, текущей по бёдрам уже без остановки, водянистой, горячей, со сгустками крови и слизи, нарастающего давления в животе и горящей огнем, воспалённой промежности, Телемах вцепился в то, что первым попалось под руку, жмуря глаза, мыслями уводя себя все дальше от происходящего, до сих пор не желая до конца осознать, что это не обычные вечерние схватки, что приходили почти каждый день на протяжении последней недели и стали уже привычным явлением, а нечто иное, куда более серьезное, шаг в неизвестность, в жизнь, о которой Телемах никогда не мечтал, не просил проведение, и все же получил, несмотря на все попытки избежать такой судьбы. Он рожал. Производил на свет потомство. Создавал новую жизнь. Как не назови, звучит до того страшно, что кровь в жилах стынет. Поэтому-то Телемах старался всеми силами отгородиться от предстоящего, сосредоточившись на том, что пока лишь в планах, лишь в воображении, ещё столь зыбко и нереально, что за это можно цепляться, как за очередную фантазию, призванную развлечь застоявшийся разум. "А если я убью Антиноя, на самом деле убью, просто чтобы освободится, чтобы сбежать, если мне придется сделать это, что будет с детьми? Они ведь не умеют даже есть, слепы, слабы, вечно голодны." - принц с ужасом подумал о таком будущем. Конечно, юноша постоянно разбрасывался громкими словами про то, что сотворит с оборотнем в отместку за запятнанную честь, но все это был лишь способ защититься хотя бы языком, коль руки слабы, а на ногах оковы. В действительности же, Телемах надеялся сбежать, оставив произошедшее позади, как страшное наваждение. Как можно оставить пятерых, может четверых, никто не знает, сколько из них родятся здоровыми, щенят, обладающих разумом, в пустом доме на медленную и мучительную гибель? Убить их? Нет, это ещё хуже. При одной только мысли об этом, кожа Телемаха покрывалось мурашками, а внутри все холодело. Тогда что же делать? Отдать другим волкам? Их ещё нужно отыскать так, чтобы тебя не разорвали на куски, да и не примет никто чужих щенков, особенно от омеги-человека. Но принеси принц своих отпрысков в поселение, представь отцу волчат, как внуков, как тех, кто в будущем унаследует престол, разве не впадет Одиссей в ярость, совершенно справедливо не желая растить в своем доме тех, кто уже причинил столько боли его семье. "Значит, надо сбежать так, чтобы Антиной остался жив" - уверенно сказал самому себе Телемах, слыша над ухом глухое рычание волка. Оборотень, переполняемый чувствами тревоги, страха и сладкого предвкушения до сих пор не обратился лишь потому, что его омеге нужны были лишние руки, а не лапы. - Я понимаю твою радость, но если ты мне сейчас что-нибудь сломаешь, Волчонок, я, увы, не смогу позаботиться ни о щенках, ни о тебе. - донесся до разума Телемаха сквозь неразбериху спутанных мыслей тихий рык. - А? - непонимающе проговорил юноша, и только теперь понял, что изо всех сил вцепился и болезненно сжимал запястье волка, а тот не отстранялся, полагая, что омеге лишь нужно переждать очередной болезненный спазм мышц. - Ох... Ещё несколько секунд понадобилось Телемаху, чтобы, наконец, расслабить побелевшие от напряжения, сдавившие руку Антиноя пальцы. Вместо этого юноша закусил губу и сразу же почувствовал во рту привкус крови. Все ощущения тела будто стали нереальными и чувствовались через затмевающую разум пелену, кроме боли в животе и ниже, там, откуда низвергалась кровавая жидкость, сопровождаемая с тихими стонами побледневшей омеги. Капля холодного пота стекла по виску Телемаха. - Нет. - пробормотал он, снова хватая оборотня, но теперь переплетая свои тонкие влажные пальцы с его сухим и сильными. - Если я сломаю тебе руку, придется потерпеть. Мне сейчас больнее. - Какой ты добрый. - протянул Антиной, но не отстранился, все так же размахивая пушистым хвостом, что уже перепачкался в крови, как и наскоро накинутая на тело волка легкая ткань, об которую мужчина обтирал ладони. Антиной осторожно приподнял Телемаха, перенося потяжелевшее вдруг в несколько раз, от напряжения твердое, как камень, тело на пол, где уже расстелил свежие простыни, не боясь, что омега запачкает их жидкостями, источающими терпкий запах смазки, крови и чего-то ещё, пока непонятного оборотню. Со вздохом, он свободной рукой погрузил какую-то тряпку в ведро с водой, смачивая соленый от пота лоб и дрожащие перепачканные в крови бедра Телемаха, стараясь помочь принцу хоть немного. Омега против воли тихо заскулил, когда внизу все вспыхнуло пуще прежнего, и раздался явственный звук разрываемой плоти. На глаза Телемаха навернулись слезы, туманя взор. - Тише, тише, Волчонок. Я тут, я рядом. – повторил Антиной, поглаживая выпуклый живот мальчишки, что уже заметно шевелился под пальцами оборотня, и мягко целую избранника во влажную макушку. Выглядела омега просто ужасно: каштановые волосы заметались по лицу и липли к мокрым и поблескивающий вискам, лбу, щекам. Бледное лицо пошло алыми пятнами от напряжения, зрачки в широко распахнутых глазах превратились в точки, мокрые ресницы слиплись, ужасно опухли красные от соли веки, пока по впалым щекам мальчики катились, собираясь в одну каплю на подбородке и падали на обнаженную грудь слезы. Брови чувственно взмыли вверх, на лбу пролегла глубокая морщина, пока юноша кривил посиневшие губы в оскале боли. Его слабо потряхивало, и Антиной гадал, следствия ли это того, что переживает его омега прямо сейчас в душе или так в едином порыве сжимаются все мышцы тела, чтобы извлечь на свет долгожданное оборотнем потомство. Сам волк старался не обращать внимание на то, как ноют пальцы каждый раз, когда Телемах сжимал его руку, с очередным тихим стоном выгибаясь всем телом, но наблюдать за тем, как его омега маяться казалось ещё более мучительно, чем страдать физически вместе с ним. Инстинкты кричали Антиною, что он должен во что бы то ни стало защитить того, на кого наложил метку, и чувство беспомощности, гнетущее и пугающее не отпускало, заставляя заводиться только сильнее. Принц и раньше слышал, как рвутся мышцы и плоть. Когда ходил с другом Астианаксом на охоту, когда заглядывал в мясную лавку, что случилось довольно редко, вид несчастных убитых животных навивал на принца лёгкую тоску. Он никогда не был против хорошего куска мяса, но видеть воочию, как кого-то кромсают на части - не слишком приятное зрелище. Он не сказать, чтобы привык к этому звуку, но отличить был способен, только вот чего юный принц точно не ожидал, так это услышать, как его собственные мышцы разрываются от чрезмерного натяжения. Первые несколько секунд он не чувствовал боли, лишь внимал этому жуткому звук и ощущал, как нечто горячее, липкое снова скользит по бёдрам, а потом все от низа живота до кончиков ног вспыхнуло невыносимым жаром, будто омега был объят пламенем. В глазах потемнело, а воздух вдруг испарился из лёгкий. Телемах пробовал вдохнуть, раскрыл рот в беззвучно крике, но ничего не выходило, только слезы катились по щекам, а капелька слюны стекла на пол, пока юноша отчаянно бился в попытке унять этот пожар внутри. Хотелось свести колени, плотно сжать бедра, самому скрутиться в позу эмбриона и улечься так на полу, подрагивая и всхлипывая от собственной беспомощности, но чужие мозолистые пальцы с силой развели ноги Телемаха в стороны. - Нужно немного потерпеть, Волчонок. Ты же не хочешь, чтобы дети, не найдя выхода, полезли через другие отверстия. - постарался успокоить, как мог, Антиной, что на удивление возымело эффект. Напуганный до полусмерти Телемах стал тужиться раза в два усерднее. - Вот так, молодец, хороший мальчик. - пробормотал альфа, облизывая солёную от пота и стекших на нее слез шею омеги. - Я же сказал. - сквозь боль прохрипел Телемах, чувствуя, как его распирает ребенком, бывшим, похоже, уже на подходе. – Снова так меня назовешь - ударю. - Если ты сможешь избить меня, рожая волчат, я буду поражен и влюблюсь в тебя ещё раз, а может и ни один. - благодушно ответил оборотень, что похоже, уже чуть поуспокоился, услышав внятную речь омеги. - Будешь много говорить, и правда это уви...Агрх! - на глаза юноши, красные и воспалённые, опять навернулись слезы, но пришедшая внезапно боль была совершенно несравнима с тем чувством облегчения, почти наслаждения, от того, что давление, наконец, прекратилось, и Телемах смог немного расслабить дрожащие ноги. Внизу раздалось скользкое бульканье, и привычная лукавая улыбка в момент пропала с хищного лица Антиноя. - Что? - только и смог прошептать принц, окидывая усталым взором оборотня. Юноша уже не понимал, сколько времени прошло, но судя по алым лучам за окном, солнце клонилось к западу. Силы как-то разом покинули омегу, и ему удалось лишь слабо пробормотал что-то про смешное выражение лица волка, идущее ему, по мнению Телемаха, куда больше, чем самодовольный оскал, а затем закрыть глаза, в это краткое мгновение позволив себе отдохнуть. А затем до слуха принца донёсся странный, чужеродный по среди всего этого бульканья, хлюпанья, собственных тихих всхлипов, вздохов и стонов, короткий отчаянный писк, ударивший омегу в самое сердце. Внутри все встрепенулось и перевернулось. А потом ещё раз и ещё, пока мышцы снова не начали болезненно сокращаться, извергая из разорванного нутра Телемаха смесь крови, воды и чего-то скользкого, липкого теплого и живого. - Что...это? - не понимающе пробормотал принц, разум которого затуманился от усталости и всего пережитого за этот день. - Это? – на бледное лицо Антиноя, по виску которого катились одна за другой, оставляя влажно поблескивающие дорожки, капли пота, набежала усталая робкая улыбка. - Это наши дети. Голос оборотня чуть дрогнул, на миг превращаясь в рычание. Мужчина не мог скрыть восхищения и возбуждения от вида своего потомства, того, ради чего он похитил омегу, ради чего держал так долго в своем не привыкшем к присутствию людей доме. Его дети, его щенки, те, кто продолжат его род и разнесут по всему лесу его запах. - Дети? - все ещё не осознавший произошедшего и корчащийся из-за томящего его изнутри давления принц чуть приподнялся на локтях, но Антиной твердой рукой остановил его, заставив лечь обратно на простыни. Вместо этого оборотень сам поднял горячего, мокрого, всего перепачканные в крови и каких-то белых хлопьях щенка, демонстрируя Телемаху маленький черный комочек, едва покрытый шерстью и такой маленький, что, казалось, его можно было бы удержать на сложенных лодочкой ладонях. Малыш пытался поднимать большую, едва не с пол тела голову с ещё опущенными ушами и обводил комнату взглядом закрытых глаз. Слипшиеся, покрытые слизью веки не давали малышу взглянуть ни на альфу-отца, что зачал его, ни на омегу, что породила его. Дитя морщило короткую, всю в складках, мордочку и лишь иногда приоткрывало рот, чтобы издать тихий-тихий, едва слышный писк. Беззубый, крохотный и слабый, такой уязвимый, так нуждающийся в тепле и заботе. Телемах не был уверен, отчего в носу его защипало, да так сильно и болезненно, что сын итакийского охотника заплакал вновь. - Дай его мне. – отвлекшись от творящегося между его ног ада, попросил принц, протягивая руку к новорожденному. Конечно, он мог бы закончить все сейчас, даже силы его тонких и ослабевших за дни заключения и беременности пальцев хватило бы, чтобы сломать малютке шею. Одно неловкое движение и писки превратятся в короткий слабый хрип, напряжённое дрожащее существо обмякнет на ладони и постепенно начнет остывать в смертельных объятиях родителя. Но разве мог Телемах позволить себе такую жестокость? Антиной доверчиво протянул ребенка родителю, что-то делая с теплой водой и чистыми тряпками там внизу, но Телемаху, честно сказать, было уже не до этого. Он положил дитя к себе на грудь, и то перестало отчаянно кричать, ища в этом огромном, непонятном, холодном и непривычном после темного и теплого нутра родителя мире нежности и ласки. - Это наш сын? - все ещё не веря в случившееся спросил омега. Ребенок, его ребенок. Как странно это было. Столько дней Телемах проходил с большим тянущим животом, столько раз его тошнило или, стыдно сказать, между ног начинало течь теплое и пахучее от внезапных ударов изнутри по почкам или мочевому пузырю. И несмотря на это, осознание того, что он носит в себе живое существо, которое скоро станет отдельным от него плодом, оторвавшимся от дерева, не наступало, пока юноша собственными слезящимися глазами не увидел щенка. - Это дочь. - с улыбкой ответил Антиной. Телемах ещё ни разу не слышал, чтобы голос оборотня звучал так ласково. Даже когда альфа заботился о нем в особенно тяжелые для принца периоды, осторожно стирая тряпкой остатки крови с бедер или недопереваренную пищу с губ. - Значит, наша малышка. – подытожил зачем-то Телемах. Ему было все равно, что его сорочка на груди пропиталась в слизи, когда будущая волчица улеглась на нем, что-то ворча на своем младенческом языке и хлюпая мокрым носом. Принц погладил слипшиеся волоски на полуголом теле щенка, дивясь тому, как спокойно та уснула на нем, почти мгновенно. Верно, устала бороться за жизнь и рваться наружу. Телемах закусил губу и зажмурился до белых пятен перед глазами, когда внизу все сжалось, и шумно задышал, стоило напряжению спасть. Отверстие уже растянулось, разорвалось достаточно сильно, а нервные окончание на тонких слоях кожи устали кричать об опасности, пытаясь достучаться до мозга. Телемах с удивлением понял, что второй щенок вышел намного быстрее и так легко, что даже надежда потерять сознание и оставить Антиноя один на один разбираться со всем, притупилась. Ему нужно было первому увидеть своих детей, первому взять на руки, первому подержать и прижать к себе. Инстинкты омеги кричали, что детям нужна мать, и нужна она с самого раннего мгновение. Так разве же мог он отказаться своей внутренней сути, когда та впервые требовала не упасть с головой в омут похоти и унизительно отдаться врагу, а позаботиться о тех, кому он действительно нужен. - А вот это уже сын. - выдохнул Антиной, показывая Телемаху нового пищащего и чуть задыхающегося от рвущегося в его тонкое горло обжигающего воздуха щенка. - А их там много? - спросил принц, прижимая к себе второго, усталого мокрого, встрепанного, ещё не избавившегося от своего кокона малыша и совсем забыв все, о чем ранее говорил с альфой. - Не меньше пяти. - рассмеявшись, но как-то нервно, напомнил Антиной и погладил все ещё огромный живот Телемаха , просовывая руку в раскрытое отверстие, чуть расширяя его и вытирая жидкости. - Если я умру, то вернусь с того света и убью тебя. - проворчал Телемах, подумывая, что это не такая уж плохая идея. Всё-таки беременность и роды не повод забыть о побеге и желании отомстить. Но теперь от мысли оставить детей с Антиноем внутри все сжималось. Нет, принц был уверен, что тот не будет обижать щенят, наоборот, станет заботиться о них и беречь, как зеницу ока...чуть лучше, чем зеницу ока. Омега верил, что инстинкты альфы да и само желания оборотня обзавестись потомством, толкнувшее волка-одиночку даже на похищение и удержание в плену человека, не позволят Антиною навредить детям или бросить их, но разве сможет Телемах теперь спокойно жить во дворце, окружённый друзьями и родственниками, зная, что его дети, его дочери и сыновья, сейчас где-то далеко, сокрыты в чаще за мрачными кронами деревьев, с предназначенным принцу судьбой альфой, которого юноша ненавидит. Дети оборотни, они должны быть в родной среде, в лесу, не среди людей. Одиссей, да и Гермес никогда не примут демонических ублюдков. И даже если отец и дядя найдут в себе силы признать потусторонних тварей своей семьёй, все же Мэй они оба горячо любили, один как жену, другой как подругу, всю Итаку охватит ужас от такого соседства. Детям, растущим без отца, и так будет тяжело, к чему им лишние гонения и полные ненависти и презрения взгляды? Они должны остаться с тем родителем, кто сможет защитить их и дать им все, в чем нуждаются малыши. Но сердце Телемаха было не на месте, даже несмотря на то, что омега никогда не планировал детей, тем более пятерых. - Если ты умрёшь, я сам тебя верну. - хмыкнул Антиной слишком серьезно для обычно лёгкого, насмешливого характера волка. - Детям нужна мать, а мне омега. Слова оборотня отрезвили утонувший в гормонах и феромонах разум Телемах. Его не собираются так просто отпускать, даже после того, как принц, казалось, выполнил все свои "обязанности", его продолжат держать взаперти, на цепи, лишив не только чести, но и свободы. И Телемах очень сомневался, что лишь для того, чтобы кормить детей грудью, пока они не окрепнут достаточно, чтобы есть мяса. Его заключение сегодня не закончилось. И не закончится еще долго. - Я так устал. - вздохнул Телемах, протягивая руку к Антиною. Пальцы его мягко мазнули по головой, покрытой темным курчавым волосом грудь волка. - Я тоже. - признался Антиной. Голова его болела и кружилась не хуже, чем у самого роженика. Только когда омега совсем разродился, все пятеро щенков успокоились и провалились в глубокий, спокойной сон на груди Телемаха, оборотень почувствовал, насколько сильна в самом деле устал. Но ему ещё предстояло помочь детям и избраннику отмыться, обработать раны юного принца, оттереть от крови пол. Телемах, бледный и чуть живой, весь в липком поту, дрожащий едва ли мог чем-то помочь. Мужчина поднялся на ноги и хотел было уже идти, когда слабая рука обхватила его широкое запястье, заставив остановиться. - Можно я...- прошептал Телемах еле слышно и как-то неловко, пряча глаза, хотя чего тут было стесняться после того, как Антиной уже видел его развороченное лоно. - Можно я сегодня посплю с тобой? Слова звучали надрывно, почти умоляюще и вместе с тем робко, будто Телемах сам стеснялся своей просьбы. Разве мог оборотень отказать своему омеге, что так мужественно перенес все страдания, а теперь в кое-то веки просил его о ласке. - Вот уж не думал, что ты решишь таки оказаться в моей постели по собственной воле, лишь когда тебя порвет внутри? Или ты специально ждал, чтобы я к тебе не приставал? - усмехнулся он, но виляющий из стороны в сторону хвост и стоявшие торчком уши явно выдавали радость.

Телемах закатил глаза, раздраженно отворачиваясь. У него не осталось сил, чтобы язвить. ***

Все произошло так быстро, даже слишком быстро, может потому что время от времен принц падал в забытье и просыпался, только когда его в очередной раз касались сильные, грубые, но такие осторожные пальцы. Антиной довольно хорошо со всем справился: отмыл щенят и уложил их спать на специально приготовленную в его комнате кроватку, которую оборотень долгими днями мастерил во дворе дома; переодел Телемаха в чистую одежду, сразу после того, как обтер влажными тряпками, снимая соль, пот и слезы, даже попытался что-то обработать между ног, но принц этого не ощутил, даже такая боль прошла для него почти незаметно. Промежность действительно ныла, но какая разница, если кровь больше не текла струями, а сердце постепенно успокаивались, переставая колотиться, как бешеное. - Я принесу тебе чаю. Спать будешь, как убитый, Волчонок. - пообещал Антиной, укладывая изможденного долгими родами, длившимися целый день и пол ночи, пленника на свою кровать. - Завтра они уже потребуют молока, так что пока отдыхай. - Того самого чаю, которым ты напоил меня в нашу первую встречу? - поднял бровь Телемах, в голосе его слышалась лёгкая ирония. Оборотень ухмыльнулся - это хорошо, быстро, однако, его Волчонок, пришел в себя. - Я не большой любитель чая, у меня другого и нет, а сон-травой и вовсе в первый раз в жизни тогда воспользовался. С тобой. – ответил волк, отворачиваясь, чтобы не продолжать неловкий разговор. Оборотень снова оглядел пушистые, сморщенные слепые комочки, что жались друг к другу и сопели во сне. До чего необычно и прекрасно было ощущать себя не только альфой для своей омеги, но и отцом для своих детей. Странно, но приятно. В груди разливалось тепло, что обычно приходило, когда оборотень поддавался инстинктам без сопротивления, удовлетворяя желания волчьей части сущности, но в этот раз оно стало многократно сильнее, а сердце билось в упоении в такт трепету души. - Побудь со мной ещё. - попросил Телемах, слабо улыбаясь. Как же вымотал его этот день. Ещё никогда в жизни принц не чувствовал такой усталости, ноги едва не отнимались, лишь слегка подрагивая на постели. И Антиной, хоть сам и не извергал из себя потомство, очень его в этом понимал. Волк умаялся не хуже своей омеги. - Конечно. Волк не мог ответить по-другому, и не мог отвести взгляда от спутанных, ещё влажных после быстрой ванной волос, спадающих на бледное и осунувшееся лицо Телемаха, от темных пятен синяков, свидетелей непомерной усталости под его глазами, от пухлых, обкусанных, ещё слегка кровоточащих губ и тонкой шеи, на которой отчётливо виднелась недавняя метка. Антиной любовался своей растрёпанной, потерянной, помятой омегой, пока наливал чай: с сонными травами для Телемаха и обыкновенный для себя, просто чтобы разделить момент их общего счастья и покоя, пока гладил по волосам и прикладывал пушистую голову к своей груди. И почему этот юноша так строптив и не хочет, чтобы такими совместными посиделкам заканчивался каждый из вечер? Впрочем, верно за это Антиной его и любит, иначе быстро стало бы невыносимо скучно. - Можешь поцеловать меня? - спросил Телемах, притягивая все ещё полуобнаженного волка ближе за шею, и тот поддался, касаясь своими губами губ юноши, нарочито нежно впиваясь в них, стараясь не оцарапать клыками. Лёгкое движение, неуловимая возня на миг привлекли внимание Антиноя, пушистое волчье ухо дернулось, но он быстро махнул на это рукой, опрокидывая Телемаха на кровать и вылизывая его шею в незатейливых ласках. Антиною казалось, что он все ещё пьян от дурманящего запаха детей и омеги, от общего ощущения нереальности происходящего, ведь его цель, наконец, была достигнута, спустя столько времени и усилий. - Я бы хотел, правда, но мне сейчас немного тяжело. - выдохнул Телемах, когда Антиной попытался перейти к более активным действиям, и тот тот час смущённо отстранился, опуская уши. Как-то не приходила в голову довольному, даже счастливому оборотню столь простая истина: игривые ласки они устроят ещё не скоро, омега должен восстановиться после родов. Волк недовольно зафырчал, впрочем, не слишком настаивая. Телемах поднес кружку к губам, прикрывая глаза, локоны упали ему на лицо, скрывая и так едва различимые в полумраке ночи заострившиеся за недели беременности черты. Антиной, не придумав, что бы ещё сказать, тоже взял кружку, поморщившись от непривычного терпкого вкуса. Не зря он предпочитал такому чаю воду или, в лучшем и наиболее приятном случае, вино, если удавалось обокрасть ближайшую винодельню. Они, бедняги, так старались найти ночного воришку, но и подумать не могли, что на алкоголь позарился лесной волк. Немного резкий запах чая неприятно ударил в нос, но кто Антиной такой, чтобы жаловаться, когда омега сама решилась провести с ним время? Он мельком глянул в окно, на затягивающие небо плотным пологом тучи. - Ночью будет гроза. - принюхался он, обнимая Телемаха за талию и делая ещё несколько глотков. - Так что лучше прижмись ко мне посильнее, чтобы не замёрзнуть. - А дети? - поднял бровь принц. - Я укутал из достаточно хорошо, чтобы нам можно было об этом не переживать. - пожал плечами оборотень, но на всякий случай отодвинул кроватку подальше от окна. - Чтобы сердечко моей принцессы оставалось спокойным. - зевнул он, борясь со скопившейся за день усталостью. - Давай спать? - попросил Телемах, и как бы принц не старался говорить твердо, в голосе его слышались жалобные нотки. Антиной усмехнулся, подумав, что, верно, чай начал действовать, или напряжение, в котором напряжение юноша с самого утра, наконец, сошло на нет. Двумя быстрыми глотками осушив свою кружку, волк улёгся на постель, обнимая омегу. - Спи. - пробурчал он, ощущая, что одеяло давить на него с невероятной тяжестью, а кровать будто бы нарочно засасывает внутрь, словно зыбучие пески. Усталость навалилась с такой силой, что оборотень едва смог поцеловать омегу на прощение прежде, чем царство Морфея всецело овладело им. Как же приятно было после долгого, тяжёлого дня, полного волнений, даже страха, полностью отдаться своим желаниям, и сладко уснуть на одной кровати с нежным, теплым и вкусно пахнущем травами и жизнью избранником.

***

Телемаху показалось, что прошло не меньше двух часов, прежде чем он осмелился вывернуться из-под руки спящего оборотня и, пошатываясь, встать на подкашивающихся ногах возле постели. Что же, план был опасным, но, как оказалось, весьма действенный. Кружка с чаем стояла опустошенная на столе, а волк погрузился в глубокую дрёму, лишь иногда подергивая ухом во сне. Если бы он обратил внимание на то, как во время глубокого и долгого поцелуя принц переставил чашки, или его привлек необычный запах, омега точно спал бы сегодня, как и все дни до этого, на цепи, словно непослушный пёс. Но верно юноша сумел неплохо отвлечь оборотня, а запах чая и правда оказался для Антиноя достаточно непривычным, чтобы не учуять разницу, или усталость заставила нюх подвести, а может, инстинкты слишком измотали разум. Телемаху было все равно, главное, теперь он мог беспрепятственно покинуть комнату, этот дом, этот двор, и этот проклятый лес. Принц надеялся, что почувствовавший силу своего господства, удовлетворённый альфа будет спокойно спать и не заметит пропажи омеги до утра, но волчье чутье сильно, а принц не слишком-то привык передвигаться бесшумно. Это риск, действительно, но Телемах не готов был тратить годы на то, чтобы усыпить бдительность волка, а другого такого шанса на побег могло и не выдаться. Как славно, что часть работы Антиной сделал сам. Телемах медленными движениями, стараясь не шуметь и не привлекать лишнего внимания грохотом металла о металл, вытащил ключи из ящика стола, куда оборотень небрежно бросил их, укладывая малышей и свою любимую омегу спать. Едва ли в тот момент он думал о побеге принца, сосредоточив все внимание на более насущных проблемах в виде раненного избранника и детей, которые пусть и были ещё совсем малы и почти не двигались, лишь сонно сопя, нуждались в тепле и безопасности, чтобы ночью случайно не упасть с кроватки. Волк перевернулся на другой бок и что-то недовольно пробормотал сквозь крепкий, благодаря чаю, сон, но век не разомкнул, даже когда принц крепко сжал связку ключей в руке, чтобы не шумели. Это был его лучший шанс, и если бы юноша упустил эту возможность из страха или какого иного, ещё необъяснимого, мрачно поднимающегося в груди чувства - корил бы себя после этого всю жизнь. Телемах сделал осторожный шаг к оборотню, разглядывая его обнаженную шею, широкую и мускулистую, испещренную мелкими шрамами от недавних и давнишних битв. Клык - неизменный амулет Антиноя, принадлежавший раньше то ли его предку и передаваемый через поколение в поколение, то ли сородичу, павшему в борьбе за территорию, лежал на столе, поблескивая в серебряном свете луны, что начинала утопать в черных и мрачных тучах, предвещающий грозу. Юноша вспомнил, как часто ругал себя за тот раз, когда не смог попасть по горлу или по сердцу волка, оставив лишь яркий, до сих пор заметный шрам на лице мужчины. Теперь судьба, словно смилостивившись, подарила ему шанс все исправить: Антиной крепко спит, и когда проснется, будет уже слишком поздно, а оружие, способное убить зверя, так близко - руку протяни, и оно твое. Телемах сделал шаг, ещё шаг, и, наконец, схватил бело-желтоватый клык, беззвучно прижимая к груди рядом со связкой ключей. Теперь он должен был свершить то, что не смог сделать в прошлый раз - уничтожить зверя, убить, вернуть себе честь и доброе имя, вернуть себе свободу, но... Рука, что крепко держала оружие, замерла, занесённая над спящим волком, так и не опустившись. Да, убив Антиноя принц отомстит за похищение, насилие, за - Телемах кинул быстрый взгляд на кроватку с щенятами, и сердце его сжалось - за то, что оплодотворил против воли, а ещё так омега оградит себя от возможного преследования. Мертвые не ходят, волку не удастся вернуть его, если будет истекать кровью в собственной кровати. Но Телемах не мог так просто убить безоружного, беззащитного, спящего. Не мог навредить да, отвратительному, жестокому, но существу, что сегодня доверилось ему, не мог так просто лишить жизни отца своих же детей, обрекая пять ни в чем неповинных жизней на гибель. Да и будет ли толк от такой мести, когда враг даже не поймет, что ему отомстили? Вернёт ли Телемаху честь столь подлое убийство? Нет. Дети должны жить в лесу, юноша был в этом полностью уверен. Это их стезя, их дом, их мир, а Антиной единственный, кто сможет стать для щенков путеводителем в этом мире. Конечно, ему будет первое время трудно добывать коровье молоко, но с вином справился, значит и тут извернется. Телемах бросил последний взгляд на спящего волка, одними губами говоря "Прощай" и медленно, мучительно медленно, чтобы ненароком не разбудить, двинулся к двери. Теперь он пройдет через ворота, теперь он поступит правильно, имея ключ, избежит чар, наложенных на дом и освободиться из этого заколдованного места. Юноша накинул веревку от клыка на шею, стоило ему только пересечь незримую грань, разделяющую затерянное в чаще леса строение и остальную реальность. Пусть этот трофей послужит Телемаху мрачным напоминанием о тягостных днях заключения и предупреждением от глупостей. Прикрыв тяжёлые ворота и выронив связку бесполезных теперь ключей, несмотря на сгущающиеся на небосклоне тучи, пробирающий до костей холод и боль в промежности, он бросился бежать. Первые холодные капли упали на раскрасневшееся лицо Телемаха, и вместе с этим он почувствовал, как начинает кровоточить его лоно, теплая жидкость полилась между ног, пачкая многострадальную сорочку, но юноша и не думал останавливаться. Если сейчас волк проснется, а ведь он может, несмотря на сон-траву, учуять кровь даже с такого расстояния, если догонит, это будет конец. Телемах не прекратит попытки бегства, нет, но упустит лучший, вероятно, за все его заключение шанс освободится. Принц всхлипнул, смахивая с глаз соленые слезы, что мешали видеть, и тихо вскрикнул, когда очередная ветка оцарапала щеку, оставляя глубокий кровавый след. Впрочем, это ни в какое сравнение не шло с тем, что творилось у Телемаха между ног. Боль была подавляющей, невыносимой, ватные ноги едва не подкашивались под весом потяжелевшего тела, но юноша чувствовал, что если прекратит бежать, замрёт хоть на миг, остановится, позволить себе дать слабину, тут же рухнет на грязную, вязкую от все усиливающегося дождя, безжалостно хлеставшего юношу по спине, кровоточащей щеке и лицу, землю, и скорее всего больше не встанет. Телемах не знал, куда его заведет дорога и в каком состоянии он выберется, но Цирцея и Гермес обязательно помогут ему восстановиться, вылечат, выходят, отец будет рядом, а это самое главное. Принц верил, что сможет вернуться к своей семье, народу, людям, и лишь эта вера заставляла израненное, уставшее, замёрзшее тело бежать, сквозь завывание ветра, холод и тьму, спотыкаясь о корни, пока голые ветви деревьев рвали на нем одежду, цеплялись за волосы, резали щеки и так и норовили выколоть глаз. Что-то резко впилось в шею, и Телемах на миг замер, когда давление переместилось на кадык, мешая вобрать в себя воздух. Тонкая веревка натянулась и с хлопком лопнула, оставляя на бледной коже алый след ожога, заострённый клык оборотня чуть царапнул грудь принца, но тому едва ли было дело до потери трофея. Главным символом победы для Телемаха станет его собственная свобода, а клык...пусть лежит, сокрытый ветками деревьев и листьями пожухлой, пожелтевшей травы кустарника. Разве должно волновать его это теперь, когда он на шаг ближе к освобождению. Бывший кулон Антиноя стукнулось о камень и несколько осколков откололись от зуба некого могучего и сильного ночного, теряясь во тьме ночного осеннего леса. Дождь не унимался, хотя Телемаху казалось, что прошел уже ни один час, а светать так и не начало. Небо, затянутое низкими тяжёлыми тучами, бушевало, земля под ногами совсем размокла, и у принца едва хватало сил переставлять ноги, не увязая в болоте, в которое превратился лес под бесконечными холодными потоками. Остатки рваной одежды промокли до нитки и неприятно липли к необычно горячему, несмотря на ветер и дождь, телу, а мир перед глазами плыл, или это темнота сгустилось около юноши ещё сильнее, мешая что-либо разглядеть. Воздуха критически не хватало даже на то, чтобы стоять, не говоря уже о беге, колени принца подкосились, и юноша упал, больно ударившись о корень, содравший кожу с ладоней. Кашель накрыл волной, и на секунду Телемаху показалось, что сейчас он умирает. Вот так жалко, позорно, в крови из срамного места, посреди леса, так и не добравшись до дома. Мгновение отчаяния и последовавшее за ним жаркое желание двигаться дальше, продолжать бороться во что бы то не стало, обожгли огнем колотящееся сердце юноши, но не успел он вскинуться, подняться, собрать остатки сил, даже задуматься об этом, как усталость, тьма и боль обрушились на несчастного вымотанного долгими родами обескровленного омегу гулом непроницаемой пустоты. Телемаха окутало мягкое забытье.

***

Телемах очнулся, с трудом приоткрывая тяжёлые, как многотонные каменные плиты, веки. "Что? Неужели, все это было наваждением?" - медленно ворочались в сонном разуме юноши тревожные мысли. Перед глазами все расплывалось и двоилось, но до боли знакомый деревянный потолок и окно напротив кровати принц все же смог различить, несмотря на головную боль, головокружение и тошноту. Солнце неприятно било в лицо, заставляя вспыхивать перед внутренним взором белые молнии. Хотелось зажмуриться, отвернуться, зарыться в одеяло и остаться так лежать, дрожа от пробирающего до костей холода. "Я, что, взял неправильную кружку и в самом деле уснул? Нет, быть не может, я же помню..." - рука Телемаха сама взметнулась к щеке, ощупывая оставленный вчера острой веткой глубокий порез, смазанный теперь чем-то липким и пахучим. Резкий запах пробирался даже сквозь заложенный нос принца. Горло неприятно саднило, дыхание давалось с трудом, а каждое неловкое движение отдавалось болью в будто плавящихся внутри разгоряченной плоти костях. "Я заболел?!" – поразила его неожиданная мысль. Принц распахнул глаза, садясь на кровати и издавая негромкий слабый стон от рассыпающихся перед глазами фейерверков. - О, посмотрите-ка, кто пришел в себя. - едко, язвительно, с необычной злобой в хрипловатом голосе бросил Антиной, что даже удосужился одеться и стоял перед юношей в неком подобие рубахи. Лицо его выражало лишь едва сдерживаемую ярость. Оборотень обнажил клыки и глухо зарычал, будто готовясь броситься. - Что? - не нашелся, что ответить принц, тупо моргая слипшимися от гноя ресницами. - Ты меня опоил и усыпил! Ты украл у меня клык! Ты бросил меня тут одного с детьми. С нашими детьми! - рычал оборотень, надвигаясь на Телемаха и медленно зверея. Ногти постепенно удлинялись, становились крепче и острее, а лицо вытягивалось в жуткое подобие морды. - Ты хоть понимаешь, что они все погибли бы, если бы я не нашел тебя или нашел твой труп? Как мертвая омега может выкормить потомство?! - Я не...- начал юноша, но приступ кашля заставил его согнуться и испуганно сжать сорочку на груди. На мгновение ему показалось, что он задыхается, пока тонкая пленка, натянувшаяся в горле, болезненно не порвалась, тошнотворно проскальзывая вниз по пищеводу и позволяя насытить кислородом мозг. Он попытался что-то ещё сказать в свое оправдание, отмечая, что острый, чуть желтоватый клык больше не висит на груди оборотня, но Антиной, чуть смягчившийся и отступивший, перебил Телемаха, смиряя его злым, даже обиженным взглядом. - Если попробуешь сейчас сбежать - умрешь. И это не угроза. У тебя жар. Так далеко не уйдешь в любом случае, так что лежи и не рыпайся, Волчонок. - он раздражённо рыкнул, захлопнув за собой дверь, и Телемах услышал отделяющейся топот четырех когтистых лап.

***

Гермес мягко коснулся плеча Одиссея, вырывая того из царства мрачной задумчивости. - Сказал же, пока не беспокоить меня! - рявкнул итакийский охотник, резко оборачиваясь, болезненно впиваясь в запястье брата, и только тут понимая, кто потревожил его. - Ох, Герми, это ты...прости, я думал... Одиссей отстранился, проводя тонкой ладонью по лицу, словно пытаясь стереть налет усталости и измождения, оставивших глубокий след в уголках глаз царя, скопившихся на лбу и возле губ россыпью темных морщин. Сейчас Одиссей выглядел не сорокалетним полным силы и бодрости духа мужчиной, способным ещё много, много лет вести за собой народ, быть прекрасным мужем, примерным отцом и могучим властителем, но старым, больным человеком, чье сердце истерзано тревогой, душа болью, а разум мрачными думами. Гермес с сожалением заметил несколько белых прядок в темных волосах брата. - Ничего. - улыбнулся Большая Птица, крылья на его голове тревожно затрепетали, роняя перья. - Знаешь, я недавно летал над лесом и... Гермес не хотел говорить, что нашел "что-то", слишком уж это обнадежит его бедного брата, а ещё одно возможное разочарование едва ли пойдет на пользу Одиссею. Гермес сам не был уверен, что именно отыскал. Действительно ли это подсказка, или он просто слишком хочет верить, что Телемах до сих пор где-то рядом, сокрыт за переплетением мрачных крон многовековых деревьев. Но если это действительно зацепка, если это знак, как мог Гермес скрывать такое от безутешного отца? - Что?! - не выдержав ожидания, выпалил Одиссей, словно бы уже забыл о недавних извинениях за излишнюю грубость. Он ещё не успел отпустить запястье Гермеса и теперь в нетерпении сжал чужую руку лишь сильнее. "Вот поэтому-то я и побаиваюсь говорить тебе все сразу" - про себя вздохнуло крылатое существо, отходя на шаг. Одиссей, мгновенно изменившись в лице, выпустил из стальной хватки тонкую конечность, в неверии глядя на оставленные им на запястье брата синяки. - В последнее время я веду себя просто ужасно. – признался он, чтобы не просить прощения дважды за минуту, но Гермес лишь покачал головой, одними глазами печально улыбаясь любимому брату из-под зелёных стекол очков. Вьющаяся прядь, прилипшая к влажному он быстрых полетов лбу вестника, лёгким дуновением пропала с лица, не мешая более обзору, и Гермес бесстрашно подошёл к «Оди», сдавливая его широкую грудь в объятиях. - Понимаю, братец, понимаю. - тихо ворковал он, приобнимая лицо Одиссея крыльями и нежно щекоча кончиками перьев его шею. - Знал бы ты, как я благодарен тебе, что сейчас ты со мной. - тихо проговорил царь Итаки, осторожно беря руку Гермеса в свою, будто боясь снова навредить. Одиссею и правда был нужен этот разговор. Он оставался сильным для безутешной Пенелопы, для своего народа, для отца и матери. И отчаянно нуждался в ком-то, кто сможет стать опорой для него самого. Каким бы несгибаемым, твердым ни был дух итакийца, судьба ударила его по самому больному, безжалостно вонзила свое копьё, минуя плотную броню железной воли, прямо в сердце Одиссея. Его сын, единственный любимый сын, для Пенелопы и ее супруга - целый мир, и этот мир рухнул, как только им сообщили о пропаже Телемаха. За что проведение было так жестоко? Ни Гермесу, ни Одиссею знать не дано. Зато Птица знал, как никто другой, что «Оди» тоже бывает нужна помощь, объятия и кто-то рядом, кто утешит, поддержит, скажет, что все будет хорошо. В конце концов, это Одиссей был с Гермесом, когда погибла Мэй, а значит, тот обязан сделать для брата то же в ответ. - Как же я могу тебя бросить. - чирикнул Гермес, несколько отстраняясь и заговорщически усмехаясь. Почему-то именно теперь ему казалось, что найденный им знак, безусловно, приведет их к Телемаху, к его живому и возможно даже здоровому племяннику. - Так что ты нашел? Герми, не томи! Сейчас не время для твоих интриг. – воскликнул изрядно повеселевший и словно бы наполнившийся внутренней силой от одного только прикосновения к пернатому созданию Одиссей. - Вот. - крылатый вестник выхватил из-за пояса и протянул итакийскому охотнику изогнутый, заострённый волчий клык на тугой жёсткой верёвке. - Нашел недавно, когда гулял по лесу рядом с тем местом, где в последний раз стража видела Телемаха. Я хотел лишь ещё раз осмотреть территорию, но несколько устал летать и подумал пройтись немного ногами, а он валялся на земле, под кустом. Я чуть не наступил на него, но...это ведь не просто клык волка, слишком большой для них, но при этом идеально похож по форме. - Оборотень. - понял Одиссей, и лицо его мгновенно помрачнело, в голосе прорезалась сталь, а пламенный взгляд черный глаз с ненавистью впился в покачивающуюся на верёвке кость. Многословный обычно Гермес лишь кивнул в ответ. Уж он-то прекрасно знал, как выглядят следы от зубов оборотней и легко мог представить, что оставило на теле его любимой те ужасные, уродливые шрамы. - Значит, не все из них сгинули. Но...но если бы они его разодрали, мы нашли бы тело. Обычно эти твари не отличаются аккуратностью. - голос Одиссея дрогнул на миг, сквозь холод решимости прорезался тонкий, слабый луч надежды, разрушать которую Гермес очень не хотел. Но что ему оставалось, кроме как сказать правду? - У Телемаха несколько месяцев назад, то есть незадолго до похищения, приближалось время течки. - как бы невзначай проговорил мужчина, надеясь, что его умный братец сам все поймет. Неприятно было рассуждать о том, зачем юный принц мог понадобиться оборотням, волкам, которые омег за версту чуют. Лик Одиссея исказился гневом, а потом, к удивлению пернатого вестника, озарился надеждой. - Значит. – прошептал царь Итаки чуть слышно. - Телемах должен быть жив? Слова эти прозвучали отчасти как вопрос, немного наивный, такой простой, полный желания найти где-то подтверждение смелому предположению, заданный только чтобы услышать заветное "да". Гермес не знал ответа, но надеялся так же сильно, как Одиссей, что его предположения верны, и в то же время ужасался даже мысли об этом. - Может быть. – уклончиво отозвался Большая Птица, с тоской в груди понимая, что даже этой крохотной ниточки достаточно, чтобы Одиссей всем сердцем уверовал в спасение сына. - Но если так, мы сможем его вернуть, что бы с ним ни сделали волки. Итакийский охотник кивнул, сжимая кулак, будто уже сейчас готовясь схватиться за меч. - Я лично подожгу костер с той тварью и ее мерзкими отродьями. – пообещал сам себе царь, а в глазах его уже полыхало пламя будущей мести за любимого ребенка. - Я уничтожу всех, кто посмел причинить ему боль.