Шанс равен

      Лололошка не знает, сколько карасов прошло с того момента, как он попал сюда. Когда он оказался в этом месте, ему было около пяти лет. За это время успели отрасти волосы до мочек ушей, он вырос на целых двадцать сантиметров, но взрослеть приходится рано, иначе тут и не бывает.        Его родители давно погибли. Архей был настолько разрушен, что маленьким детям невозможно было вернуться ни в свой дом, ни к другим родственникам — почти все мертвы. Немногочисленные выжившие (а их, по приблизительным подсчетам, насчитывалось человек пятьсот), сбивались в лагеря и пытались восстановить свою расу или род.        В нынешнем мире не ценилось ничего, кроме грубой силы — лишь таким способом можно сохранить себе жизнь. Женщинам труднее, и неважно, будет она худощавой самкой человека или маскулинной орчихи — из неё сделают инкубатор. Когда-то красивые девушки превращались в чахлые туши с постоянно выпирающим животом, а между бёдер всегда были кровавые выделения.        Ло, будучи даже не подростком, понимал, что это всё неправильно. Неправильно то, что последний «голос бога» говорит, что дети от него — послание с небес.        Волей-неволей Лололошка заглядывал в зеркальные поверхности: лужи, реки, подобие стёкол, осколки зеркал — он был похож на него. Того, кого все боготворят в этой общине. Джон Дейви Харрис. Голубые выразительные глаза, идеально прямые брови и улыбка, настолько уникальная, что никто не верил в такие совпадения. Один из дворфов однажды плюнул под ноги Ло — его жена умерла при родах от человека. Несложно догадаться, кто это был.        Ребёнку ничего не объяснить. Будучи мальчиком возраста восьми-десяти лет, Лололошке пришлось научиться управляться с оружием, чтобы стать охотником в будущем, и это было чертовски сложно, — «свободным» оружием всегда являлся двуручный меч, а поднимать почти собственный вес, а тем более орудовать им — задача не из лёгких.        За это его наказывали. Иногда публично.        Наказания были равны для всех. За кражу — отрезание пальца; за непослушание — публичная порка обнажённым, ровно пятьдесят ударов, без исключений; за оскорбление «голоса бога» наказания были изощрённые, и в основном они были на выживание: кинуть в лес к заражённым, оставить голым возле костра и дать людям совершить самосуд, отправить по тонкому льду перейти реку босиком. Если виновник остаётся в живых — ему есть место среди «избранных» JDH.        Самые страшные наказания были за то, что кто-то «трогал» то, что по праву принадлежит Джону. Ло боялся взять за руку рыжую кудрявую эльфийку, одну из выживших, ведь какому-то дрорфу за это отрубили голову. Лололошка очень удивился после того, как за прикосновение его не наказали.        Если дети отказывались работать на поле или на посту, их «очищали». Ло не знал, что это за процедура, но когда он видел у своих друзей кровь в районе паха, хотел им помочь, и никогда не связывал это с тем, что было несколько часов назад.        Если так подумать, то у него в целом была неплохая жизнь. Лололошка был из тех, кто быстро учился, а к себе насилие не любил никто.        Из немногочисленных традиций в общине были еженедельные аудиенции с Джоном, гордо именуемое исповедью. Через пару киафов настанет очередь Ло — маленькая деревянная синяя скамья напротив самого Джона Дейви Харриса на удобном кресле, обшивку которого меняли так часто, что оно всегда выглядело как новое.

 ✞ ✞ ✞

      — Ло, твоя очередь на исповедь, — Альфред мягко улыбнулся мне.        Это один из самых любимых мной охотников. Альфред всегда ко всем добр, несмотря на его многочисленные шрамы на спине, о которых он предпочитает умалчивать. После недавней вылазки в лес у него началась лёгкая слепота на левом глазу, и мне, если честно, страшно, что его заменят на тех противных орков.       — Спасибо, Альфред! — на моём лице отразилась лучезарная улыбка, которую мне вернул охотник.        Ненавижу исповеди. Это самое бесполезное, что есть в этом поселении. Я не люблю говорить, а исповедь этого требует, требует «покаяться», чтобы быть очищенным. Единственное, что вообще получаешь из этих разговоров — пачку оскорблений, ведь мы все недостойные.       «Пора отправляться», — говорю про себя я, смотря на вечно ночное небо.

 ✞ ✞ ✞

      Пока Джон скользит по мне взглядом, я осматриваю каждую дощечку в его доме.  Вот там щель, а там — облупившийся лак. Дейви Харрис, как обычно, в своём белоснежном халате.        Интересно, ему противно смотреть на раны на моем лице? На грязную одежду? Чёрт, на рукаве даже кровь уже не отстирывается… Надо будет попросить Сайриссу замочить в каком-нибудь отваре, пусть она и ненавидит людей, её заставят.       — Лололошка, почему ты молчишь? — Джон ставит голову на сцеплённые кисти рук. Это один из самых противных и высокомерных жестов, которые он вообще делал. — Ты не совершил ни одного греха за эту неделю? — а это, скорее всего, самая противная фраза, от неё у меня встает ком в горле. — Так и будешь молчать, Лололошка? Я уделяю каждому из вас время, а ты, сукин сын, этого не ценишь?       Джон, оказывается, необычайно быстр. Моя голова дергается, щека начинает гореть. Кажется, это первый раз, когда сам Джон Дейви Харрис поднял на меня руку.        Это унизительно. Я прикладываю руку к горящей щеке, и Джон её откидывает.        Мне больно. Сегодня я потянул кисть на тренировке.       — Не смей мешать наказанию, сукин сын! — Дейви Харрис повышает голос, но я не боюсь. Я не слабак, Джон, пусть намного ниже и слабее тебя.       Но надо терпеть. И я смогу сбежать отсюда, в другое поселение.       — Я не грешил за эту неделю, JDH. — и это… почти правда. Ведь единственный «грех» за моей спиной — ярое отрицание веры в этот бред. — Вы ведь знаете, я не посмею.       — Твое неуважение ко мне — уже серьёзный грех… но я смягчу твое наказание. Знаешь, Лололошка, ты мне даже нравишься. Возможно больше, чем все остальные. Ты же знаешь, что через… шестьдесят девять тысяч девятьсот восемьдесят пять карасов ты официально пройдёшь процедуру очищения? — я не знаю, что это значит, но уверен, что к тому моменту меня уже тут не будет, поэтому удивленно поднимаю брови. — Если кто-то тебя тронет, то ты можешь пожаловаться мне, и я их накажу, Лололошка.        Здесь пахнет кровью. Запах не выветривается никогда. Меня ужасно тошнит от происходящего.        — Ты сегодня совсем неразговорчивый. — Джон склоняется ко мне и берёт меня за подбородок своими пальцами.       Они чертовски длинные и совсем не грубые, как у остальных, но я пытаюсь вырваться, сделав резкий выпад головой назад.       Не получилось. Дейви Харрис лишь прикладывает больше сил, и, кажется, у меня хрустит шея.       — Не бери на себя слишком много, тупица. Бог хочет, чтобы ты был наказан, Лололошка. И на этот раз достаточно унизительно.        Он сжимает мои щёки, и, как бы я не пытался прикрыть рот, у меня ничего, чёрт возьми, не получается, он слишком силён. Кажется, сказывается разница в возрасте — будь я хоть в сто раз сильнее, чем сейчас, я бы не смог дать отпор Джону.        На его лице мерзкая ухмылка; несмотря на наше внешнее сходство, я никогда не улыбался так.        Ублюдок. Дейви Харрис лишь любит всё контролировать.        — Я не хочу причинять никому вред, Лололошка. Но бог говорит мне, я слышу, он говорит мне воспитывать достойных, — Джон тяжело вздыхает, гладя мой подбородок большим пальцем. Его рука, мать вашу, размером с мою голову. — Ты понимаешь это? Прими своё наказание достойно, не сопротивляйся.       — Ты зверь, JDH. Хуже, чем отродья за забором, — лицо Дейви Харриса перекосило. Кажется одна лишь мысль о том, что кто-то ему не подчиняется, вызывала у него диссонанс. И откуда я знаю такие слова?..        «Сказания о безымянном боге», том третий, страница двести тридцать шесть, третья строка. Невероятно, во мне что-то отложилось с религиозных лекций.        — Ах ты сукин сын… Лололошка, ты хуже, чем я думал, — я стану ещё хуже, лишь бы тебе было плохо, — но мы выбьем из тебя это. Начиная с этого момента.        Губы Джона скручиваются в трубочку и прямо на кончик языка мне попадает его слюна, текущая в горло. Это слишком унизительно. Грязно, неправильно, непозволительно. Словно закончив со мной, Дейви Харрис откидывает мою голову в бок с огромным пренебрежением, оставив меня сглатывать то, что он дал мне. «Свой дар». Даже капелька пота Джона у самых преданных последователей стоила немалого количества спарков, которые, к слову, было не на что тратить, и хранилась в отдельном ящике. Сколько бы они отдали за его слюну, интересно?       — Покажи рот своему богу, Лололошка, — тон, не требующих возражений. Мне нужно вызывать доверие, иначе меня запрут в подвале дома JDH. Оттуда, как известно, почти никто не выбирался.        — Технически, ты лишь его отголосок. — еще одна пощёчина, гореть начинает сильнее.        Редко кто удостаивался получать наказание от самого Джона Дейви Харриса. Но, я, как известно, был счастливчиком.        Он не сможет меня сломать. Пара сломанных костей — пустяк, Беренгарий сможет помочь. Моя психика выдержит. 

✞ ✞ ✞

      Время тут тянулось необычайно долго. Лололошка, кажется, вошёл в подростковый возраст: он вырост ещё сантиметров на тридцать и стал выше дворфов, с которыми общался. Сейчас «долгорослик» он стал слышать намного чаще, чем… года два назад? Да, наверное, примерно столько времени и прошло.        За это время он, наконец, выучил расположение каждого домика в поселении. В самом центре располагалась «ратуша» — дом Джона, в котором проходили исповеди: три этажа из лучшего местного кедра, с огромными окнами (в рост Лололошки) в каждой комнате, завешанными грубыми шторами — всё, что было внутри скрывалось от глаз простолюдин.         Напротив главного входа распласталась «площадь» — выжженная земля, утрамбованная гравием. Пятьдесят скамей смотрели на деревянный подиум, импровизируемую «сцену», а между ними чернел эшафот для самых недостойных.       И сегодня все люди собрались для просмотра наказания, для такого собирали всех жителей, посещение было обязательным. Посты охотников снимали, ворота в деревню закрывались. После казни обычно устраивали пир: сегодня в меню последней трапезы была гречка с гуляшом. Посевы гречихи в этом году были скудными, почти в дефиците. Мясо же было всегда тем, что ели по «праздникам». Праздниками считались первые очищения от лично рук Джона Дейви Харриса и как раз наказания. От дней рождений, рождества и других особенных дней пришлось отказаться.        Ло взглянул в сторону: там был Невер. Что он тут делает? Ворон был из совсем другой деревни, а поселение JDH не отличалось дружелюбием, оно даже не торговалось, ведь всё выращивалось жителями прямо за забором.       Он пробрался на это зрелище?       Лололошка сидел на самой ближайшей скамье, как охотник: в случае непослушания или других чрезвычайных ситуациях, нужно вмешаться. За спиной прошлись шепотки: Джон вышел из ратуши. Он шёл торжественно, будто чьё-то убийство — событие года. Наверное, его совсем не мучает совесть, он же это делает чужими руками. 

✞ ✞ ✞

      Нигде не видно Альфреда. Чёрт возьми, что тут происходит?       Джон идёт размеренными шагами, никуда не торопится. Я чувствую, как мои пальцы с болью впиваются мне в колено: я знаю, сейчас что-то пойдет не так. У меня слишком плохое предчувствие.       Волосы Дейви Харриса будто не двигаются, он не идёт, он плывет по гравию. Его белый халат, как обычно, накрахмален и идеально гладок. Лицо не выражает никаких эмоций, что совершенно не похоже на JDH… он что, задумался?        Джон кидает взгляд на меня, и его глаза тяжелы… это не говорит о чем-то хорошем. Сразу же после этого он останавливается перед эшафотом и кашляет, чтобы все обратили внимание на то, что сейчас скажут.       — Недостойные, сегодня мы все собрались не просто так. Думаю, вы поняли, что сегодня произойдет достойное очищение одно из охотников, — моё сердце пропускает удар. Альфред… он же совсем недавно окончательно ослеп на один глаз. Седой парнишка мне нравился тут больше всех. Беренгарий старался его выходить, но не получилось. Он сдался… — Альфред, тот, кто защищал нас сто сорок семь тысяч восемьсот двадцать пять карасов и пять скифосов, оступился. Он, к сожалению, произнес те слова, которые не стоило произносить, — чёрт, он сказал о Джоне плохое при его яром фанате? — И за это придётся заплатить. Очиститься, как и все мы в будущем. — Дейви Харрис смотрит прямо на меня. С толикой сочувствием, совершенно не присущей ему.        Альфреда выводят, и моё сердце пробивает удар. Лишь сегодня я не был на посту, и произошло такое. То, что рвёт во мне нити разума. Мой рот приоткрывается, но я не могу сказать ни слова, — а надо ли? Я не остановлю процесс, мои руки лишь сжимают лезвие меча, по пальцам начинает стекать липкая жидкость, пахнущая железом.        Я не могу разжать руку. Всё моё нутро против этого, я сжимаю лезвие меча почти до упора, когда моего друга показательно садят на колени, когда он смотрит мне в глаза и улыбается, когда его голова оказывается в гильотине, когда грязное лезвие готово сломать ему шею.       Альфред… я убью их всех за тебя. Тех, кто за спиной говорит, мол, так ему и надо. Каждый из них познает то, что познал ты. Я понимаю, что я плачу, и я надеюсь, что ты этого не замечаешь. Пожалуйста, не замечай этого.        На счёт «три» лезвие гильотины падает с жестким скрипом, и я не уверен, откуда он шёл, из моих легких на выдохе или от прибора. Я не могу заставить себя отвести взгляд, мне кажется, что это моя вина. В этом точно есть моя вина.       Прости меня, Альфред. Прости. Я не хотел, чтобы всё закончилось так. Твою мать, да ты единственный, кто поддерживал меня в плане моего побега отсюда. Да, я точно это сделаю после того, как все тут будут убиты.        Джон выходит вперёд, закрывая собой обзор… тела? И начинает свою пламенную речь об очищении, но я не слышу. Я смотрю ему за спину, и мне кажется, что со смертью моего напарника, нет, даже наставника, я тоже умер.        Но что-то не так. Чёрт возьми, да всё идёт не так! От шеи Альфреда ползут чёрные нити ближе к мозгу, происходит процесс заражения. Как это, блять, возможно?        Только сейчас я нахожу в себе силы разжать лезвие меча. Смотрю на руку, — все в крови, бордовой и густой. Она греет меня, словно объятия матери, придает мне сил. Мне нужно убить зараженного Альфреда, это спасение должен даровать я, думаю, месть он бы смог доверить мне.        Прости меня.       Я вижу, как его почти чёрная от заражения рука тянется к Джону, к его идеально белому халату, образу, который делает из него того бога. Дейви Харрис продолжает говорить, — я не слушаю, вмешиваюсь, меньше, чем за каплю оказываюсь на эшафоте и вонзаю меч в седьмой позвонок, как меня и учил Альфред, прямо в сердце.        Внутри меня что-то снова оборвалось. Чёрная, как смола кровь смешивается с моей, бордовой, и растекается по незалаченному дереву, оставляя пятна, которые никогда не выведутся.        Меня сейчас вырвет. Нет, я не боюсь крови, нет, я не боюсь убивать, мне плохо. Я плачу, хоть и не чувствую влагу на щеках, я уверен — хотя бы одна слеза упала.        Я смотрю на Джона, на его лице легкая усмешка — он победил. Он совершенно точно победил. Он знал, что так будет, и что это произойдет. Ублюдок. Он знает, насколько я слабее него. Он всё знает.       Ненавижу. Но не могу ничего сейчас с этим сделать. Бросаю взгляд на лезвие гильотины — край был промазан чёрной, заражённой кровью примерно на два-три миллиметра, так что заметно лишь вблизи.        Прости меня, Альфред. Тебе не дали спокойно умереть, умереть так, как умерли бы герои.        Я отворачиваюсь, чтобы оба палача не видели меня: кладу руку на сердце, — старая традиция охотников, и начинаю читать прощальную молитву одними лишь губами. Я делал это десятки раз, но лишь сейчас — с той надрывной болью в области седьмого позвонка, которая разъедала изнутри, — впервые по-настоящему.        Моя роба испачкана кровью, и не только моей. И как это интересно, Джон за моей спиной — девственно чистый, но с кровью по плечи, и я, вся грудь в крови, но зато с чистым сердцем.        Где-то вдалеке ударила молния. Вечно тёмное небо озарила мимолётная вспышка, и многие за спиной вскрикнули, но Дейви Харрис всех заткнул, видимо, жестом. Я оборачиваюсь через плечо, он делает так же. Взгляд Джона циничный, жестокий, коварный, мой же — уставший. Я действительно устал.        — Лололошка спас последнюю каплю божественности в этом мире, так устроим пир в честь этого! — и не слова про смерть Альфреда. — Спустя скифос соберётесь здесь, недостойные, и отведайте же дары мои! — JDH разводит руки в стороны, и люди расходятся. Они в полном восторге.        Им всё равно, что на их глазах погиб человек, дважды. Для них это всё игра. Словно Альфред не рисковал своей жизнью ради них всех каждый день. Не благодаря ему все живы.        Лучше бы умер каждый. Может, Беренгарий остался бы. И Сайрисса. Остальных нужно сравнять с землёй.  Дейви Харрис кладёт руку мне на плечо и разворачивает к себе; когда он так близко, я чувствую себя никчёмным. Он выше меня на две головы, и он будто намеренно выпрямляется, чтобы быть ещё больше.        — Отдохни у меня, не идти же тебе на другой конец деревни? — JDH знает, что я не имею права отказаться. А я знаю, что это не кончится чем-то хорошим.        Лишь недавно я начал понимать, что за обряды «очищения» проходят в исповедальне. Похоть, звенящая похоть. И то, что Джон имеет на меня ровно такие же планы, заставляет меня подавить подступающую к горлу рвоту.        Каждого из этой деревни он трогал в той или иной мере. Та маленькая эльфийка, первая дочь Сайриссы, с которой я когда-то общался, пока был совсем ребёнком, умерла во время «обряда». Этот сукин сын выставил все так, будто она не выдержала очищения, которого она удостоилась. Ей было лет пять-шесть.        — Знаешь, мне, наверное, нужно к лекарю, — я поднимаю свою кровоточащую ладонь на уровне головы и прикусываю губу, — боюсь, могу занести инфекцию или чего похуже. Не стоит же потеря одного из охотников того, да?       — Лололошка, ты, кажется забыл, что мне всё говорит бог. Я умею то, чего не может Беренгарий. — Джон склоняется надо мной и смотрит мне в глаза. Он совершенно точно недоволен: поджатые губы, сощуренные глаза, руки за спиной, сжатые в замок. — Отдохнёшь, я тебя подлатаю. Даже и следов не останется. — я сглатываю. Мой срок ещё точно не подошёл. — Я про шрам, конечно же. — молчу. Не понимаю, насколько это безопасно. — Ты же не хочешь пятьдесят ударов плетью публично? — и сейчас на его лице возникает лёгкая усмешка. Вот к чему и ведётся. Выбор без выбора.        Будто для усиления эффекта своей власти, он выпрямляется и идёт к дому, знает — я не откажу. Знает, что я не смог уснуть сегодня ночью из-за плохого предчувствия.        И я пошёл за ним, напоследок посмотрев назад — на краю крыши одного из домов сидел Невер, склонив голову. 

✞ ✞ ✞

      Дом Джона был огромным не только снаружи, но и изнутри. Казалось, будто пространство было больше действительности.        На первом этаже в гостиной висел портрет JDH, написанный с доскональной точностью: каждая морщинка, пора и даже вена были на своём месте. Боковым зрением можно было поймать жутковатое ощущение живого взгляда. Размером портрет был явно выше самого Дейви Харриса по диагонали, и не дотягивался до потолка ровно в свою половину, — потолки были не просто высокими, они были высоченные. Каждая арка, каждая дверь занимала ровно две трети от высоты стены.       Архитектура, как и дизайн, были чопорно выверены, очевидно, самим JDH: перфекционизма и педантизма ему не занимать. Это проявлялось не только в его доме и в строгих правилах его посещения (снять обувь до входа в гостиную, обязательная проверка ног на наличие грязи, носки — снять, ступни грязные — вымыть на улице), но и в безупречном внешнем виде хозяина — ежедневная идеальная укладка, аккурат подведенная слизистая светло-коричневым карандашом, выученная наизусть мимика, отточенная до идеала; чёткий распорядок дня, не терпящий никаких изменений; всегда выглаженный до идеала халат.        Из гостиной было четыре двери: по левую сторону ближайшая ко входу в дом вела в кабинет Джона, дальняя — в «исповедальню». По правую сторону ближняя вела в туалет, дальняя — в гостевую спальню.        В середине комнаты стоял огромный журнальный столик, на котором лежали стопки книг разного содержания: от антиутопий до изучения природы кислотных дождей, несмотря на то, что последние были миллионы карасов назад.        — Можешь расположиться в гостиной, я распоряжусь, чтобы через два скифоса тебе принесли еду, — Джон филигранно кивает, словно пытается вспомнить, все ли он сказал. — Постельное за собой сложить. Будешь уходить на пост, уберешь посуду на северо-запад на столик возле кровати. — теперь Дейви Харрис уверен, что все инструкции выданы.       Лололошка коротко соглашается и на ватных ногах плетётся к двери. Ровно две трети. Идеальный проём, чтобы между JDH и верхним наличником оставалось ровно двадцать сантиметров. Ло искренне удивляется тому, насколько педантично выверено каждое пространство в этом доме.        Гостевая была… маленькой. Словно намеренно. Гости должны чувствовать себя не в своей тарелке: отсутствие окна, спёртый воздух, односпальная кровать прямо возле стены, маленькая прикроватная тумба и небольшой шкаф, возле которого было зеркало. С другой стороны, Джон никогда и никого сюда не звал.        Никогда.        Лололошке по голове ударяет этим осознанием — никогда он не видел, чтобы кто-то выходил из дома Джона, помимо него и одной маленькой дворфийки, которая была ему прислугой.        Да это даже звучит абсурдно. Джон Дейви Харрис, великий голос бога, воздвигнувший вокруг себя целый культ последователей, имеющий половые связи почти со всеми, кто живёт в поселении, никогда никого не приводил к себе домой.        Ло чувствует, как к его горлу подкатывает его прошлый приём пищи. Нет, его не волнует это «никогда» настолько, что в животе начинает крутить, а на глазах слезы; и нет, его совершенно не волнует, скольких он успел склонить в постель по принуждению, со всем этим разобраться можно позже, но смерть Альфреда на Лололошке оставляет заметный отпечаток темени. Руки по-прежнему в крови; Джон, видимо, забыл о своём обещании.        Дыхание сперло. Ло расстёгивает воротник, ведь если этого не сделает — задохнётся. В каморке не хватает ни места, ни воздуха. Лололошка падает на колени, пытается отдышаться, может, вытолкнуть рвоту наружу — всё безуспешно, а мозг совершенно отказывается думать. Парень протягивает робу через голову, но лёгкие жгут изнутри, и ничего не помогает.        Ло чувствует, будто сердце из груди сейчас выпрыгнет.        Его первое убийство человека. Не заражённого монстра, чьи скудные желания сводятся к чревоугодию и желанию убить, а именно живого существа, со своим разумом.        Сотни раз он видел стадию воплощения, и знал, что существо ещё может думать. У него присутствовали инстинкты и желания, оно убегало от близких, если они были рядом.        И Альфред, он тоже всё чувствовал.       — Я ненавижу себя, — прошептал Лололошка, но это получилось надрывно, почти сбивчиво, слога были похожи скорее на бульканье, — я убью его.        Ло не почувствовал, как зуд в лёгких перекинулся на грудь. Он расчёсывал себя, размазывая ещё не запёкшуюся кровь по коже, ломая свои мягкие ногти по краям арки. Кажется, одним из острых концов он и поцарапал себе кожу возле соска, оставив там небольшую ссадину.        Руки не останавливались, Лололошка не мог приложить никаких усилий, — в голове бился поток нескончаемых громких мыслей, которые невозможно было перебить. О том, что это его вина, о том, что всего можно было бы избежать и о том, что надо было изначально сбежать. И всё произошедшее — результат его действий. До мозга костей неправильных.        Надо было тогда воткнуть меч в спину Джону, а не Альфреду. Может, люди бы поняли, что такое «хорошо», а не «приходится».        — Лололошка, я взял отвар и… О… — Дейви Харрис удивлённо посмотрел на Лололошку, который сидел, поджав ноги и оперевшись на стену справа от двери спиной, дрожа от нескончаемого гнева, расчёсывая в кровь себе все участки тела.        Джону всегда было противно касаться чужой крови, но он, ухватившись за запястья охотника, одной ладонью прижимает руки Ло к стене, измазываясь в чём-то непристойно липком.       Дейви Харрис бросил взгляд на руку Ло — на внешней стороне правой ладони остался порез, перпендикулярно пересекающий длань, по рваным краям запёкшаяся кровь, почти чёрная. Лололошка с отвращением смотрит на JDH, его бьёт сильная дрожь, зрачки расширены, неосознанный акт самоповреждения — паническая атака.        Из Джона очень плохой психолог. Ровно так же, как и психиатр. Да, он хорошо разбирается в том, как устроена человеческая психика, иначе вокруг не было бы столько его последователей. Он хорошо разбирается в метеорологии и физике, не настолько хорошо — в литературе. Но ему непривычно успокаивать людей в каком-то ключе, Дейви Харрис знает, что Ло не будет внимать его словам про важность очищения и достоинство перед богом, тот не поверит, даже неосознанном возрасте Лололошка был необычайно смышлён. А сейчас, войдя в подростковый возраст, Ло явно был образованнее и мудрее почти каждой сошки из деревни, которая была готова лизать Джону ноги лишь за факт существования.        JDH облизывает пересохшие губы — слишком сладкое искушение. Можно было бы использовать типичную технику «5-4-3-2-1», но не в тот момент, когда под тобой беззащитная цель всей твоей жизни,. Наверное, четвёртая по важности. Четвёртое место — это никак не низко.        Джон свободной рукой схватывает за подбородок Лололошку и приподнимает его голову, — слишком сладкий вид. Может, даже приторный. Никак не вяжется с кислым вкусом его губ из-за постоянной тошноты, не вяжется с его десертной неопытностью в поцелуях. С тем, насколько податливо его губы, язык, тело. Насколько горячая у него спина, как грязно он выглядит, как не оказывает никакого сопротивления, будто ждал этого. Дейви Харрис определенно расстроился, ему не нравится, когда-то что-то дается легко. Может, из-за этого он чувствует лёгкий привкус на губах — привкус своего поражения.       Тело Ло обмякает под руками JDH — видимо, перенапряженный мозг не выдержал нагрузки. Главное, что цель на скифос выполнена: Лололошка спокоен.

✞ ✞ ✞

      Я просыпаюсь невесть сколько киафов спустя, — боюсь, даже если бы был цикл дня и ночи, о котором говорили на религиозных собраниях, как об истинном зле, я бы не смог определить время из-за отсутствия окна. Из щели приоткрытой двери пробивался тусклый свет, абсолютно никак не помогая, но глаза адаптируются к темноте, я наощупь нахожу масляную лампу и кресало на поясе, разжигаю огонь — стало чуть светлее, и этого будет достаточно; потолочные свечи давно потухли.        На тумбе стояла глиняная чаша с полноценной порцией на взрослого мужчину, видимо, Джон решил позаботиться о моём выздоровлении. Гуляш, конечно, был еле-еле тёплым, но я никогда не был привередлив в еде, особенно когда речь шла о таком ценном продукте, как мясо.        Но аппетит, конечно, не появлялся, я медленно жевал, прокручивая недавние события в голове, и к горлу опять подкатился ком, — понимаю, что не могу доесть до конца. Уничтожено всего-ничего, но и того будет достаточно.        Ладонь, на удивление, почти не болела. Либо Джон был волшебником, либо на мне всё заживает, как на эльфе. А вот грудь зудела, требуя к себе внимание. Наверное, именно из-за этого я и вспоминаю сальный взгляд Дейви Харриса, проходящий по моим ярко выраженным ключицам, — подарок от родителей; по шее, и ниже. На удивление, во что-то меня да одели. Белая рубаха на запах — кончик рукава совсем чуть-чуть испачкан в крови.        Но тошнота никуда не исчезает, наоборот, накатывает новой неизведанной волной кислого привкуса с ноткой ацетона во рту.        JDH заходит в комнату неожиданно, я слишком завис в своих мыслях и вздрогнул. Из-за открытой двери вышел луч света, освещение было достаточным, чтобы разглядеть себя в зеркале: ссутулившийся загнанный в угол парень с потухшим взглядом. Вокруг глаз тёмные круги, словно я и не спал в ближайшие несколько дней. Дейви Харрис бросает на меня взгляд — его синие глаза в полутьме кажутся совсем убийственными.        — Зачем? — произношу я, хотя совершенно этого не хотел. Ответ на этот вопрос до ужаса очевиден, и мне совершенно не хочется лишний раз тешить эго Джона, ведь за долю капли его взгляд из смертоносного хищника превращается в самоуверенную напыщенную птицу.       — Пока не постучишь в дверь — не откроют, — констатирует JDH. Ни словом больше, ни словом меньше. — Ещё вопросы?       — Дай мне нормальных ответов! — я вскакиваю и содержимое миски выливается на пол, но мне плевать. Плевать на злобный вздох Джона, на то, с какой скоростью он замахивается, ведь я неожиданно для себя перехватываю его руку уже до пощёчины. Моя первая маленькая победа? — Я не поверю в твою религиозную чушь!        — Хочешь ответов? — Дейви Харрис с усилием вырывается из моей хватки; сложив руки за спину и склонившись ко мне. — Все вы — мои зависимые переменные. Простой эксперимент, понимаешь? И одна из независимых переменных, то, как влияет потребление в пищу мяса человека на организм другого.        Меня сейчас стошнит. Нет-нет-нет.        — Ты даже с этим не можешь справиться? Ты глупее, чем я думал, Лололошка. — на лице Джона на секунду возникает ухмылка, и я почти уверен, что видел в его глазах ненависть, хотя в полутьме этого точно не разглядеть. — Сколько раз ты ел своих сородичей и не подозревал об этом? А какие последствия были? Опиши свои ощущения, после осознания, что сегодня ты полакомился своим дорогим другом, которого ты и убил. Думаю, сейчас тебя тошнит, я прав? — он склоняет голову набок, и, как бы мне не хотелось этого признавать, JDH точно попал в цель.        На этот раз я не смог подавить позыв, меня стошнило, прямо на пол, почти в то же место, где оставались остатки Альфреда.        — Ой-ой, кажется, я точно прав, — Дейви Харрис смеётся искренне. Ему всё равно на происходящее, — может, признаешь, что ещё не готов к правде?       Я совсем не контролирую свои действия, достаю из сапог запасной кинжал и целюсь Джону прямо в сердце, но тот уворачивается. Я провожу серию атак, но ни одна не достигает цели: несмотря на узкое пространство, JDH мастерски парирует, успевая покривляться и обходя… остатки пищи.        — Лололошка, взвесь силы, — я пытаюсь ещё раз достать хотя бы до кончика пальца Дейви Харриса, но тот парирует, — ты просто не сможешь достать меня, — моё дыхание совсем сбилось, и я не могу вернуть его в норму, как учил меня Беренгарий, — уже четверть киафа ты пытаешься. Как думаешь, через ещё четверть получится? — я снова рассекаю воздух, где только-только был белый силуэт. — Или признаешь поражение? Не забывай, что я тебе поддаюсь.        — Мне всё равно, — выплёвываю я. Я не могу не попытаться, без боя я не сдамся.        И, словно прочитав мои мысли, Джон заламывает мне руку за спину, прижав лицом к кровати, — по дельте проходит разряд боли и мне приходится закусить губу, чтобы стерпеть.        — Успокоился? — Дейви Харрис своим коленом упирается в мое, чтобы я не мог выбраться. — Прими правду: ты не заденешь меня, как ни старайся. — JDH игриво шепчет мне на ухо, просто чтобы доказать своё превосходство. И это правда. — Можешь рассказать кому угодно, тебе не поверят. Про-мы-ты. — и легкий смешок.        — Какого чёрта… — Джон усиливает напряжение: по плечу будто ударили молотком, а одна нога подкашивается: удар приходится ровно в центр связки колена, — и что мне делать с этой информацией?       — Можешь попробовать донести правду до остальных, но, они как овцы — без пастуха погибнут… точно, ты же не застал овц. — Дейви Харрис отпускает меня, и я, кажется, теряю всякое равновесие и плюхаюсь на кровать лицом, хоть и быстро переворачиваюсь так, чтобы видеть лицо JDH, — Но намного проще будет принять свою участь и молчать. Ты мой приёмник, Лололошка. — я открываю рот, чтобы возразить. — Нет-нет, рано. Все остальные вопросы через… три года. С днем рождения, Лололошка, — уходит.       Удар под дых… день рождения. Я никогда этого не слышал, но эльфы из поселения говорили, что это долгожданный праздник, который очень личный для каждого, ведь бывает каждые девять тысяч восемьсот пятьдесят пять карасов.        Три года? Я даже не могу представить, что это такое. Кажется, это время, но сколько это в каплях? Наверное, это намного дольше. Тогда в карасах? А может это быть привязано к циклу «дня рождения»?       И такой будет моя заметка в начале расследования против JDH: «Мясо… не из животных; Джон использует другое времяисчисление»

✞ ✞ ✞

      Лололошка переписывает заметки Джона о нём, старательно выводит каждое слово, даже если не знает этого языка: Дейви Харрис явно был полиглотом… и очень самовлюблённым, каждая из страниц была с выверенной точностью подписана «JDH: личные дела», и на них было много интересной информации. Жизнь до попадания в секту, и Ло больше не боялся этого слова, хоть и прошло не так много времени с последней прямой конфронтации с Джоном — исповеди были такими, как и тысячи карасов назад, — молчаливыми со стороны охотника; социальная жизнь: разговоры, которые удалось подслушать, друзья, враги; каждая запись исповеди дословно с пометками на что и когда давить. К сожалению, «досье» Лололошки кишило, вероятно, староэльфийским, на котором даже Сайрисса не разговаривает.        Это означало то, что парень вызывает достойный, как для охотника, интерес. Лололошка, в принципе, и сам это понимал уже долгое время — с другими Джон не «сюсюкался» настолько долго.        Почти каждые пятьсот карасов у Ло на теле появлялся новый шрам, то от публичной порки розгами, то во время боя, то во время вылазок. Он лишь на секунду взглянул на ладонь, в которой держал перо: тонкая белая линия прямиком из того самого дня.        Расследование Лололошки продвигалось.. скудно. Из новой информации почти ничего о мотивах или действиях Джона до основания целой религиозной секты вокруг себя, лишь мелкие зацепки из разговор с жителями об их исповедях, пусть это и очень интимная информация. Ло изначально старался не заводить эту тему ни с кем, но потом понял, что это может его на что-то натолкнуть. И действительно: Дейви Харрис искренне любил насиловать существ разных рас. Искренне любил оплодотворять женщин и принимать у них роды, так Лололошка пришел к мысли, что следующее поколение будет с одним общим дедом.        Охотник никогда не замечал в JDH ту черту, которая отвечает за нескончаемую похоть, или тот ее искусно прятал за маской самовлюбленного ублюдка.        То, что было написано на общеархейском, Ло читал. В основном это были совсем неважные вещи: расположение шрамов, родинок на теле, физиологические показатели, предел выносливости.        Всю ясную информацию Лололошка научился систематизировать в огромную систему, которую всегда носил с собой: блокнот с бесконечными сносками на пятьдесят страниц, и это был далеко не формат дневника. Вопросы, предположительные ответы, несколько страниц связей между событиями и людьми. Все шло от Джона: самой главной тайной среди всего остального. Позже шла система секты, иерархия среди рас, вопросы о мотивации Дейви Харриса, очищениях, зависимости самого старшего поколения от потребления мяса. На этом, конечно, Ло всегда дергало, пусть он и свыкся, но к своей еде после «очищения путем обезглавливания» он никогда не прикасался.       Может, это было глупо, но в самом конце была предсмертная записка на несчастный случай, а до этого — план побега. И сейчас это казалось самым логичным вариантом: раз Лололошка не может противостоять Джону напрямую, он может выразить протест, показать то, что ему плевать на правила внутри поселения. Отречение от веры каралось строго — человека отдавали на растерзание жителям в прямом смысле, и Ло никогда этого не видел за сотни тысяч карасов, что прожил здесь — обычно сбежавшие не возвращались.        Он пробежался глазами по тексту: выбежать за пределы деревни в пересменку, пробежать по полям, там уже будет Невер. Свобода на некоторое время, а когда охотник окрепнет за постоянные тренировки — четкий план мести, который еще нужно будет разработать.        Лололошка громко хлопнул блокнотом, закрыв его, и спрыгнул с крыши сарая, тут ему было проще думать, чем в трехкомнатном домике: спальня, общая комната, туалет — ничего больше. На удивление, в каждом дворе стояла баня, хоть и вещь была дорога в содержании.        Нужно исполнять задуманное ровно через киаф, и Ло действительно волновался. Шаг рискованный, и цена его поражения — смерть. Отсутствие правды. Джон продолжит вести за собой людей.        Лололошка верил в искренность своих намерений, как и верил в то, что он не сбегает, ведь это всего на пару тысяч карасов. За это время, может, успеет родиться один ребенок и произойдет две казни.        Небо, в прочем, как и всегда, было безоблачным. Чистая темнота, закрадывающаяся под робу игривым ветром, стимулируя мурашки и легкую дрожь. Сегодня было необычайно для этих краев холодно. Мелкая лужица воды от вчерашнего дождя покрылась тонкой коркой, которую в детстве Ло так любил ломать. Наверное, на охотника накатилась легкая хандра, коей он не позволял выбраться наружу долгое время.        Кажется, при низкой температуре на улице масло в киафе имеет свойство густеть, отчего Лололошка решил поторопиться и именно из-за этого успел ровно в пересменку: орки шли, громко хохоча над каким-то анекдотом; охотников в деревне всегда считали странными по причине того, что им со всего было смешно. У Ло было меньше четверти киафа, чтобы прыгнуть через открытую в воротах дверь и «дать деру», лишь бы его никто не заметил.        И он тронулся с места, развивая совсем уж невероятную скорость для обычного человека. Лололошка бежал, не оглядываясь, ведь замешкаться хотя бы на четверть капли означало потерять большую долю решимости, которую он растил в себе годами. Именно в этой деревне. Он проводил в совсем уж раннем детстве скифосы с Беренгарием, который учил его залечивать небольшие ранки и царапины после неудачных падений. С Сайриссой, которая с недовольным видом позволяла Ло проводить время со своей дочерью от Джона, пусть им это и нравилось, виду они не показывали. С Альфредом… почти отцом. Лололошка не помнил ни маму, ни папу, но был уверен, что Альфред заменил обоих. Он учил спарринговать, драться, убивать и разделывать трупы на изучение. Возможно, половину из тех знаний в области охоты, Ло получил от Альфреда.        Ло сбавил скорость и все-таки обернулся, говоря себе: «Пути назад нет». Он успел отбежать на расстоянии полукилометра, и этого было достаточно, чтобы тупые охотники на посте его не заметили.        Лололошка благодарил себя за то, что поверх своей обычной робы надел старую заштопанную куртку, в которую закутался, когда снова подул ветер. С каждым выдохом от рта Ло тянулось белое небольшое облако дыма, ладони постепенно краснели, а щеки покалывало от холода. Охотник свой блокнот с записями вложил в вшитый им тайный карман куртки, и за записи он боялся больше всего, ведь, возможно, кроме него никто и не сможет дать правду.        Обсуждая тему побега с Невером, Лололошка всегда спрашивал, могут ли остальные жители присоединиться к ним в поселение. Ворон громко каркал в знак протеста, но Ло понимал, что мест у них будет достаточно, чтобы разместить как минимум половину. Невер с гордостью говорил о своем поселении: у них налажена торговля, крепкие солдаты, дружелюбные жители и плодовитая почва. Возможно, среди «выживших» городков, поселок ворона с гордостью можно было назвать столицей. К нему прибавился бивак, в котором находился аванпост; внутри самой деревни были каменные бараки с четырьмя квартирами, это был прорыв в условиях постапокалипсиса.       Ло осмотрелся. Он шёл вдоль небольшой реки, из которой поселение Джона брало питьевую воду. А для Лололошки это было священным местом: на дереве, которое склонялось к воде, были выцарапаны имена Альфреда и Ло. Это была их первая вылазка за пределы ворот деревни. В том году, как и в этом, холодная погода пришла совсем рано, за промежуток в три караса температура упала с двадцати градусов до почти нуля. Лололошка сглотнул выделившуюся слюну и пошёл дальше, к полям пшеницы.        Меж полос, на которых были высажены тысячи колосьев, Ло впервые почувствовал себя как дома. Впереди сотни метров однообразного вида в вечной темноте — Лололошка не боялся этого. Он присел, лишь на секунду, замешкавшись.        Правильное ли решение принимает охотник?       Сбежать, оставив все, чтобы своими руками спалить все до тла. Не оставить ни одного повода Джону, чтобы продолжать. А нужен ли ему повод?       Лололошка прикусывает губу, возможно, слишком сильно, отчего невольно морщится. В месте, где по щекам легко бьют листья пшеницы, колышущиеся от легкого дуновения ветра, Ло обретает полную уверенность в своих силах. Этот жест словно знак «свыше», похоже на то, как мать гладит по щеке своего ребенка в знак поддержки, придает уверенности.         И Ло встает, идя напролом. Нет, тропа перед ним была абсолютно чистой, ведь за полями ухаживали десятки фермеров; он идёт напролом своим переживаниям, напролом своим убеждениям и напролом своим страхам. Это до безумия страшно. Ломать стереотипы, построенными годами. Но это нужно сделать.        Спустя примерно два киафа Лололошка тяжело вздыхает, не сбиваясь с намеченного пути. Впереди должен быть Ворон, может, спустя ещё со скифос ходьбы в таком же размеренном темпе, или с половину скифоса, ведь Невер может пойти навстречу. А это будет видно — Ло давно вырос из того момента, когда пшеница полностью закрывала его, вместе с макушкой. Теперь охотник — уверенный парень, постепенно обрастающий грудой мышц.        Но Лололошка пригибается, возможно, почувствовав то, что это стоило бы сделать, пусть сейчас тут и не будет забродивших фермеров, по расписанию сейчас все спят. Страх стянулся мелким комком в груди, а вдруг кто-то решил загадочно постоять прямо посередине поля посреди сончаса, развернет Ло и отправит обратно. Туда, откуда хочется сбежать, если смотреть на вещи с другой, правильной, стороны. Блядский круг, состоящий из экспериментов Джона над огромным количеством людей. Туда, где Джон будет ходить по пятам, якобы не замечая то, как Лололошка собирает информацию. Крупица за крупицей, часть за частью. То, что было скрыто частями от остальных жителей, но, собрав воедино, вся картина ломает все, во что так долго веришь. Ломает душу изнутри, — сердце скребет, трещит по швам, во рту становится слишком влажно, ноги подкашиваются, нужна опора. Неопровержимые доказательства, которые Лололошка подкрепит переводами частей текста, должны будут убедить хотя бы одну десятую от жителей.        «Пока я жив — я борюсь», — единственная фраза, двигающая вперед. Заставляющая не бросать это все. Проживать, нет, существовать каждый карас в этом чертовом месте.        Ветер, словно слыша мысли Лололошки, усиливает свой вихрь, концентрируясь в какой-то мелкий ураган через метров так двести. Ло кутается в огромную ему куртку, засунув руки в карманы, и идёт вперёд, не оборачиваясь. Фокусируя взгляд в линию горизонта среди непрекращающихся рядов. Может, тут не так комфортно, как казалось изначально.        Охотник протирает глаза, надеясь, что белесый след на горизонте ему лишь кажется. Первая надежда, конечно, чтобы над Археем наконец-то взошла луна впервые после того, как мир во всем мире был разрушен, вторая — чтобы это был Невер в забавной накидке. Лололошка не сбавляет ни темпа, ни решительности в своем шаге. Силуэт стремительно приближался, очевидно, он идет навстречу.        Нет, это не Невер. Нет, это не загулявший косарь. Джон Дейви Харрис собственной персоной — с улыбкой до ушей, довольный происходящим. Будучи хищным волком, загнал в угол до одури самоуверенного зайца. Волком в овечьей шкуре.       — Кого я вижу, Лололошка! Куда направляешься? — с иронией выдает Джон. И в этот момент Ло кажется, что он находится в самом эпицентре урагана, сознание начинает неизбежно плыть, а руки предательски дрожат. Когда до победы оставалось всего ничего, он проиграл и эту битву. Приходится признать — JDH всегда на шаг впереди. — В прочем, неважно, потому что пора направляться в поселение. Пришло время спать, помнишь?       — Я никуда не пойду, — охотник отвечает тише, чем ему хотелось бы. Ветер бьёт в уши, и Лололошка подумал, что это лишь его мысли.        — Ха-ха-ха, — Дейви Харриса, кажется, искренне забавляет эта ситуация: он заливается смехом капель на семь, ухватившись за живот, чуть склонившись в полупоклоне.        Когда он закончил, Джон вытирает рот и выпрямляется во все свои почти два метра роста, и Ло наконец-то подмечает, что стал полностью похож на него. Может, пройдет детская припухлость и отличий будет не найти.       — Ты не убежишь, Лололошка. Именно ты станешь моим самым совершенным экспериментом. Твое лицо идентично моему, конечно, оно не такое красивое, как у меня, да и ты откровенно тупее меня, но мы похожи как две капли воды. Знаешь, каков шанс встретить такого человека в нашем мире?        Джон берет за подбородок Ло, но этот жест уже не показатель абсолютной власти. Может, искренний интерес. Показатель того, что охотник приблизился к тому, чтобы быть равным ему? Это все вряд ли.        — Ничтожно мал, для такого количества нулей даже не придумали определение… Конечно, его придумал я! Ноль целых, одна дуодецилионная. Я закрепил за собой: ты принадлежишь мне. Полностью. — Джон отбрасывает голову Ло, совсем как раньше.        — А если я этого не хочу? — волосы охотника развивает сильный ветер, в его глазах — чистейшее отвращение. От этих слов, от прикосновений. Единственное желание — отпариться до состояния настолько раскрасневшейся кожи, что до неё будет больно дотрагиваться. Или вообще снять всю кожу и вывернуть её наизнанку, лишь бы пропал след от всех прикосновений.        Лололошке долго думать не надо: в его голове что-то щелкает, и он пытается убежать. У Джона совершенная реакция, отточенная годами: он моментально хватает Ло за запястье, сжимая его до боли, стоит лишь охотнику оказаться за спиной у Дейви Харриса.       — Такого ответа нет. Тебя не спрашивали. В этом и заключается власть, Лололошка. — Джон улыбается, и Ло это видит даже спиной. Мерзкая и сальная улыбка, которую хочется вырезать. — Ведь именно тебе нужно встать на моё место.        — Что? — изо рта охотника это вырывается непроизвольно. — На твоё место? Я, блять, не могу так! Я не могу жрать людей и кормить этим остальных, я не могу насиловать других, я не могу бить детей! Я даже защищаю жителей лишь потому что это невинные люди, а не потому что «бог вас всех хочет спасти» или какую ещё чертовщину ты несёшь на общих собраниях, — Лололошка поворачивается. — Я — не ты, JDH. И никогда тобой не стану.        — Не зарекайся. — Джон ухмыляется. — Ты не забыл, с кем ты говоришь, Лололошка?        — Ты меня не убьешь. — Ло вырывает руку из хватки и отходит на шаг назад. — Я тебе нужен.        — Я не убью тебя не потому что вижу в тебе приемника. Ты не забыл об обряде очищения, Лололошка? — Дейви Харрис сокращает расстояние до неприлично маленького. — Меня всегда интересовало, каково это, ложить под себя своего клона. Я ведь очень хорош собой. — JDH проводит пальцем по своим губам.        — Ты омерзителен.        — Я знаю, спасибо. Но после шестнадцати у тебя не будет возможности так говорить. — Джон наклонился к уху Лололошки, чтобы прошептать последнее предложение.  Ло сглатывает.        — А теперь нам пора. Птичка не прилетит.

✞ ✞ ✞

      — Лололошка, в чём ты хочешь признаться? Может ты сделал то, что противоречит нашей общей идеологии за прошедшие семь карасов? — Ло качает головой. — Опять буду говорить только я, верно?       — Тебе говорить нравится больше жизни, — Лололошка закатывает глаза, скрестив руки на груди. Он сидит на старой деревянной скамье напротив Джона. — Я ничего такого не делал.       — О, правда? Если вломиться ко мне в дом в пятьдесят седьмой раз за прошедшие девятнадцать тысяч семьсот десят карасов это «ничего такого», то принимается. — Дейви Харрис склоняет голову набок. — Нашёл что-то интересное?       — Ты начал писать абсолютно все на староэльфийском. Как я что-то найду?       — Не так хорошо искал, в пятом снизу ящике шкафа словарь староэльфийского с переводом на современный архейский. Плохо искал, получается?       — Ага.       Лололошка осматривает комнату в, наверное, тысячный раз. Каждые пару десятков карасов на полу появляются новые не вымывающие пятна крови с примесью спермы. Внутри всегда был затхлый запах, интересно, он выветривается?        — И тебе даже неинтересно, что на первых страницах твоего досье? — Джон откидывается на спинку своего «трона», скрестив ноги. Для полного образа ему не хватало трубки в руке.        — Конечно интересно, но в чем твоя выгода? — Ло тяжело вздыхает, взъерошив свои волосы в пятый раз после того, как зашел сюда.       — Мне скучно, — Дейви Харрис прокашлялся. — Я приметил тебя ещё в раннем возрасте. Твои родители были совершенно не похожи на моих, но когда торговля между нашим поселением и другими была ещё налажена, в поселении Невера родился мальчик, похожий на меня. Тогда мне показалось это совпадением, но с тем, как ты взрослел, твоя внешность лишь становилась похожей на мою в том возрасте и… я убил твоих родителей. Отравление, мышьяк в конских дозах — истинная причина смерти. Проследил, чтобы твоим единственным путем было моё поселение. Ты был обречён с рождения, Лололошка.        — Ого, — Ло устал. Перед исповедью охотник попросил две дозы успокаивающего отвара у Беренгария, чтобы не давать Джону тех эмоций, которых тот ждет. — И зачем ты мне об этом сказал?        — Семь карасов, Лололошка. И твое положение изменится. — JDH на долю капли замешкался, но быстро взял себя в руки.        — Я пойду? — Лололошка встал, не дожидаясь ответа, и вышел из исповедальни на улицу, вдыхая свежий воздух. В этот раз половина киафа.        «Я отомщу тебе, Джон», — в абсолютно пустой голове лишь одна мысль. 

✞ ✞ ✞ 

      Из всех карасов, что я провел тут, этот обещал быть самым худшим. Мне кажется, что морально подготовиться к такому невозможно.        Я знаю, что мне некуда бежать: Джон ясно мне это доносил раз за разом, карас за карасом. Когда я пытался сбежать, я сдался — моим тихим протестом было сеять сомнения среди жителей деревни, и меня всегда забавляло то, как выражение лиц меняется после замыкания в голове. Неважно, будет это орк, дворф, эльф или человек — все реагируют по-разному. Принятие, отрицание, гнев. На моей стороне как минимум пятьдесят жителей, что смогут продолжить мое дело. Повстанцы? Наверное, да.       Меньше четверти скифоса.        Зачем я добровольно соглашаюсь на это? Нет, я всё ещё не согласен, чтобы меня трогали. Под сапогом одноручный кинжал в качестве самозащиты. Либо я его, либо он меня — всю мою жизнь я положу ради своей цели, как и Джон. Боковым взглядом я смотрю в окно: серьёзный парень с копной волнистых каштановых волос, со шрамом, рассекающий бровь; в синих глазах пропал детский огонёк.        Я привык. Привык к тому, что перестал улыбаться. Привык к тому, что почти все дворфы шепчут мне в спину оскорбления. Привык к тому, как эльфы смотрят на меня свысока. Привык к тому, что орки за спиной называют меня грязной шлюхой JDH, как же каждый из них ошибается. Нет, везде есть хорошие… люди? А считается ли это расизмом? Честно, не знаю. Наверное, личности среди рас? Беренгарий стал мне вторым отцом после смерти Альфреда, Сайрисса не отказывала в тяжелых отварах и помогала, чем могла.        Мотивация Джона: «спасти оставшихся». Он экспериментирует с питанием жителей, кормя своим же видом. Заставляет Сайриссу выводить вирусы, которыми заражает детей, а потом лечит в исповедальне. Его эксперимент называется «идеальные люди».        Это всё из его личного дневника — он знает, что я его читал. Он сошёл с ума, в этом я уверен. Не может адекватный человек хранить в своей голове столько информации, что у него там. Почти каждый подробно расписанный карас на около пятьсот жителей деревни.        Псих.        Но это псих, что готов подставиться под мой удар, не зная, что я его нанесу. Кажется, я слишком широко улыбнулся, ведь мой напарник закашлялся. Охотники на посту — безликие. Лишь слушают. Крики, рычание, да всё, что может намекнуть на нападение заражённых. В последний раз от них приходилось отбиваться… карасов так сто назад? Это удивительно.        — Эй, пиздуй на исповедь, — крикнул орк. Он не обращался ни к кому, но я знаю, что речь обо мне. Я снимаю меч: сегодня он мне не понадобится, и передаю в оружейную на входе в поселение. Орки грубые.        Сегодня совсем холодно. Может, на меня так действует ожидание? Среди охотников ходит фраза: «ожидание смерти страшнее самой смерти», и, мне кажется, это правда. Я зарываюсь носом в мех своей дубленки: от неё пахнет потом и кровью. От меня, наверное, запах не лучше. Щеки щиплет, и я ускоряюсь, направляясь в исповедальню. Сегодня всё решится.       Если не получится напасть на Джона, я убью себя. Воткну себе нож в грудь, пока он будет думать. Настолько быстро, насколько смогу. Я уже не чувствую сомнений, мои действия отточены почти до автоматизма.        Но всё равно, когда я смотрю на эту чертову дверь, меня охватывает необъяснимое чувство, и меня берёт в неясную дрожь. Я протягиваю руку к ручке, и вижу, как мои пальцы подрагивают, интересно, это от холода, или от.. страха? Нет, я не боюсь. Полный решимости, открываю дверь: воочию Джон Дейви Харрис собственной персоной, сидя на своем излюбленном кресле, скрестив ноги.        — Проходи, Лололошка, — лёгкая ухмылка на губах, щека опирается на кулак, локоть на подлокотник. Поза, показывающая власть.       Я захожу и закрываю за собой дверь. Что-то внутри поменялось, и мне кажется, что и во мне в том числе. Исповедальня… чистая. Ни каплей крови на досках пола, ни белесых полос.        И внутри тоже… чисто. В голове в особенности. Я прохожу скамью в углу комнаты, в этот карас это не моё место, я сажусь на стол, который явно предназначался для сегодняшнего «особого случая», прямо напротив JDH. С его губ не сходит ухмылка, болят ли у него когда-нибудь щеки?       — Хочешь поговорить или сразу приступим к делу? Знаешь, я люблю, когда вижу лицо своей жертвы, — Дейви Харрис устанавливает зрительный контакт, пытаясь запугать, но я не поведусь, не в этот раз.        — Почему ты ждал? — единственный вопрос, который меня беспокоил всё это время. Джон отвечал мне, когда я сбегал, но я действительно не понимаю. Наша внешность идентична, не спорю, но я готов срезать это лицо с себя и пересадить кому-то, лишь бы не быть похожим на него. Этого монстра. — Только честно, Джон.       — Ты любишь не принимать ответы, которые тебе дают? — Дейви Харрис одной рукой гладит моё левое колено, и да, я точно был не готов. Ни когда был за дверью, ни когда решил перейти в атаку. — Я не вру, когда мне задают вопросы. Просто до безумия люблю избегать ответов.       До безумия… это идеально описывать происходящее. Безумие, гуляющее на периферии сознания под руку с неприкрытым страхом, который нельзя показывать. Может, я с радостью принял бы происходящее за галлюцинацию и пошел бы на лоботомию, лишь бы не чувствовать того, что сейчас. Отвращение от себя.        Я могу и буду сопротивляться, но мне надо немного потерпеть, постараться проглотить ком, стоящий поперек горла, и все еще не отводить взгляд: не смотреть на пальцы, обхватывающие моё бедро. Пальцы, близкие к идеальным; каким в принципе и был Джон: фарфоровая кожа, словно он ежедневно её выбеливает; невероятно отточенная мимика до того, что она мне стала привычной. Если со стороны я выгляжу хотя бы вполовину так же, как JDH, я точно писаный красавец.        Я подыграю, Джон. Лишь бы воткнуть тебе нож в спину. Седьмой позвонок, ровно под сердце, как меня учили. Годами отточенное знание. И я кладу свою ладонь на его пальцы, заставляя сжимать свою ногу до красных пятен, — я этого не вижу, но уверен в этом на все сто три процента, — настолько неприятным нытьем отдало мне в бедро. Я облизываю пересохшие губы, нетерпение, но не то, которого от меня ждут. Не бесконечное вожделение — искренне желание убивать, кого-то, помимо себя. В отражении его зрачков я выгляжу настолько сексуальным, что уверен — играю я натурально.        — Ты, как всегда, немногословен, Лололошка, — Дейви Харрис встаёт во весь рост, наклоняется ко мне за поцелуем, возможно первым, который я смогу потом осознать, и он не встречает никакого сопротивления — а надо ли?        Во рту какой-то странный привкус гари. Может, я сам себе это придумал — не отрицаю, но во мне что-то безудержно полыхает.        Предвкушение.        Ведь я давно спрятал кинжал в рукаве правой руки, и, совершенно не задумываясь, полоснул по спине Джона — опрометчиво, ведь второго шанса не будет. Нет, не такого же: Дейви Харрис никогда не подставится под меня ни в поцелуе, ни в сексе, я уверен; я уверен, что сейчас я прочувствую истинную боль на себе, и постараюсь прожить её за всех тех, кто был на этом месте до меня, всех, кого тошнило от этого поцелуя так. же, как и меня.        Я не удивляюсь, когда Джон сжимает мое плечо с мерзкой ухмылкой, и я никогда не пойму, откуда в нём столько силы, что импульс боли проходит по всему телу, до кончиков пальцев ног, заставляя меня прошипеть.         — О-ох, получается, я могу не сдерживаться, верно? — и сейчас я впервые отвожу взгляд, ведь понимаю, что крупно подставился. Моего ангела-хранителя явно кто-то застрелил. — Можешь не отвечать, вопрос риторический, тупица.        В, наверное, тысячный раз я получаю от Джона пощечину, и эта, может быть, была самая болючая. Не потому что моя кожа ещё полностью не согрелась и была твердой, как резина, а потому что эта — была действительно заслуженной.        Наверное, я перестал обрабатывать свои эмоции именно с этого момента. Джон вжимался коленом мне в пах до упора, не обращая внимания на то, что стол, вообще-то, грязный. Он вжимал мой член в стол до боли, и это действительно заставило меня начать плакать, впервые перед самим Дейви Харрисом, этот ублюдок знает, как надавить на самые уязвимые точки. Да, я сломался, окончательно, и почему я поверил в то, что могу что-то изменить?       Я ведь искренне Его боюсь. Он сошёл с ума, и это произошло задолго до моего рождения, я уверен в это, такими психами не становятся в течение жизни.        Я идиот. Я проиграл изначально. Я был обречен. Я хочу встать и рвануть туда, куда глаза глядят, но я сам загнал себя в ловушку к хищнику. «Волк в овечьей шкуре»       — Перед лицом великой цели никакие жертвы не покажутся слишком большими, да, Лололошка? Готов пожертвовать собой? — Джон обжигает моё ухо чересчур горячим шёпотом, или у меня сейчас обострены органы чувств?        Я качаю головой, я не готов, я не хочу, я готов жить под выдуманными предлогами, если до этого никогда не дойдет ещё раз. Но, черт возьми, слишком поздно, — я лежу на столе, мои руки в замке, а вторая рука Джона под моей курткой. Он прощупывает моё тело, мои шрамы и рубцы, дотрагивается до соска, щипая его.        На моей белой шее проявляется первый, почти багровый кровоподтек, обрамлённый аркой из шестнадцати после укуса. И это было слишком больно, я уверен, что там прокушена кожа.        Я не давал на это своего согласия, и это не может быть приятно, но я ничего не чувствую, кроме боли. Физическая выходила на первый план, но в голове словно играли на идиотской трещотке; в ушах стоял чересчур громкий звон, и я сомневаюсь, что мы в этой комнате вдвоём.        Джон слишком ловко расправляется с моей одеждой. Он не пропускает ни миллиметра на моей шее, моей груди и моём животе: он оставляет засосы везде, до куда можно дотянуться и где это возможно, в обратном случае — оставляет укус, словно… помечая. Как вещь.        Но я всю жизнь ходил под его флагом. Мне кажется, я только сейчас отхожу от боли в пахе, но это ненадолго, ведь Джон стягивает штаны сначала с меня, а потом и с себя.        Я уверен, что секс — не то, что происходит сейчас. То, что происходит сейчас — использование момента. Нет, неправильно так назвать, то, о чем меня предупреждали всю жизнь. Каждые семь карасов. Каждый раз, когда я оказывался на той скамье, от которой сейчас я вижу только пару сантиметров сидушки.        Дейви Харрис не любит терпеть; он вставляет два пальца, смоченных слюной, но ненадолго, лишь чтобы проверить, может ли он войти. Резко, оставив травмы внутри и невыносимую, ноющую боль. До упора, чтобы я чувствовал это почти всем телом, чтобы я прогнулся в пояснице от ощущений, закусил губу до крови, но не смог сдержать болезненного вскрика с губ, от которого у JDH загораются глаза: он облизывается, вставляя мне до последнего возможного миллиметра, притягивая меня за талию.        Страх, страх, страх… повсюду, гуляющий где-то внутри, обхватывающий каждую клеточку сознания; искреннее непонимание. Отрицание. Покалывание от каждого мелкого движения; любое прикосновение причиняет лишь боль, не физическую — моральную, вставшую поперёк горло гадкой костью.        Я слишком долго держался. Тот героизм, что проявлял тот Лололошка, не сравнится с тем телом, что сейчас лежит и плачет. Плачет, удовлетворяя главного антагониста в моей жизни, хотя клялся, что никогда не сделаю этого; ведь ему для счастья хватит и капли.        Мне кажется, что я давно перестал что-то видеть. Размытый силуэт, монохромный темно-коричневый фон за ней; я знаю, кто это, но не могу разглядеть ни лицо, ни что либо еще.        Я слышу шлепки, но не понимаю, пощечина ли это или бьют меня куда-то, а бьют ли?        Джон двигается с бешеным, скорее даже безумным темпом, связывая мои внутренние органы в узел, это не наслаждение — это тревога, страшная, пронзительная.        Я не ощущаю того, что это происходит со мной. Меня будто выдернули из тела и заставили смотреть на происходящее со стороны; на то, как Дейви Харрис сплевывает вместо какой-либо смазки, обхватывает мой член и хочет заставить кончить и меня.        Стыдно, что мой член эрегирует. Отвечает, пульсирует на Его прикосновения. Не более, чем физиологическая реакция, но это может быть расценено как согласие с моей стороны.       Я не согласен. Я был уверен, что я убью его. Другой вариант и не рассматривался. Я был уверен, что до этого не дойдет.        Мой член эякулирует, — белесая жидкость вязкими каплями стекает по пальцам, падая на стол росой. Темп Джона намеренно сначала рваный; после — полностью останавливается, чтобы эти же пальцы засунуть мне в рот, чтобы я их облизал. «Чтобы было чисто».       Чисто… Я бы хотел помыться. Не париться в бане, не обливаться водой из ведра, лечь в ванную, полной горячей воды, чтобы свариться.        Он победил. В этот раз полностью, я принимаю поражение, стискивая пальцы в кулак до полумесяцев на ладони, я не чувствую этого. Сердце бешено гуляет по телу, отдавая похоронный марш то в висках, то в пятках, то там, куда вошел Джон.        Финальный толчок; глубже тех, что были до этого. Дейви Харрис тяжело выдыхает и отстраняется, оставив внутри горячее тепло от своего семени и ноющие микротрещины. Он поворачивается спиной, я вижу то, какую рану смог оставить: от рёбер до лопаток, но это лишь царапина; она почти не кровоточит. Для Джона это скорее моральное унижение, ведь я первый, кто смог его ударить, противопоставить что-то.        Но этого больше не будет.       — С шестнадцатилетием, Лололошка, — Джон сказал это, даже не оборачиваясь. Он выходит через боковую дверь: та ведет в его дом, в безопасное для него место.        А для меня в этом мире больше нет безопасного места. Я сажусь на стол, поджав колени, и меня окончательно прошибает: плачу, плачу и не могу остановится. Нос сопливит, все тело ноет, по талии синяки, в ушах все еще тяжелое дыхание Джона на ухо. Его шёпот, грязные слова, стоны. Его стоны. Чёртово ощущение, будто меня кто-то трогает: оно по всему телу. На груди, на бёдрах, на спине, на голове, на губах. Я не могу с ним справиться, не могу эти части вырезать, так будет только больнее. Меня будто связали по рукам и ногам, я не могу поднять голову, чтобы посмотреть на «трон» того, кто это сделал.        Через страх я понимаю, почему большинство подчиняются Джону и верят в великое благо. Проще принять, чем отрицать.  

✞ ✞ ✞ 

      Спустя невесть сколько киафов я все-таки смог встать и хотя бы одеться. На плетущихся ногах дойти до дома и лечь в позе эмбриона, накрывшись тонким и уже изрядно потрепавшимся пледом. Я рад, что так и не завел друзей в привычном понимании этого слова — не хочу, чтобы кто-то видел меня в этом состоянии.        Встаю налить себе воды, ведь в горле давно сушит, и прохожу мимо зеркала. Передо мной человек с пустыми глазами; огонёк, бывший там с самого детства, потух. Неосознанно я раздеваюсь: скидываю дубленку и робу. По телу разливается палитра красно-багровых кровоподтеков: по шее, по груди, вокруг сосков, на ребрах, на животе. Шрамы на руках, свежие порезы. Порезы под ребрами, огромный синяк под талией, шрам на груди, полученный во время боя. Я скольжу взглядом по всему, что имеет хоть капельку красного, и совсем не понимаю, что мне чувствовать, помимо чувства вины. Все эти отметины — его вина. Я не смог никого спасти из лап этого монстра и сам ему подчинился.       И почему-то именно сейчас мне в голову начинает приходить то, что я слышал от орков. «Шлюха JDH». Меня никогда не задевало само оскорбление, лишь тон, с которым это было сказано. Но сейчас это точное мое описание, — описание того, кем я буду клеймить себя до конца жизни, и я не хочу этого. Впервые в моей голове появляется серьёзное желание умереть. Не невинная мысль, а обсессия, не вылезающая из головы, чередуясь с оскорблениями, которые я когда либо слышал. Страх повторения этого дышал в спину, и я ощущал его физически. Я не хочу, не хочу быть пешкой в его руках. Ни пешкой, ни слоном, ни ферзём.        Каждое шуршание листьев за окном заставляло меня вздрогнуть — я боялся, что это пришёл Джон. Чтобы это все повторилось, чтобы я вновь страдал. Чтобы меня это добило. Чтобы я вновь чувствовал вкус поражения на кончике языка.        Мне нужно бежать отсюда. Бежать, не оглядываясь, забыть путь назад. Никогда больше не вспоминать ни Джона, ни кого-либо ещё. Надеюсь, меня простят те, в которых я вселил надежду.        У меня нет чёткого плана, я готов жить в отшельничестве всю оставшуюся жизнь. Я не знаю, сколько живут люди, но я надеюсь, что этого времени мне хватит, чтобы пережить эту травму. Я хватаю свои вещи, наспех одеваюсь, и выбегаю из дома, пытаясь спрятать шею под вязаным шарфом. И как же мне повезло, что я попал ровно в пересменку, — ни каплей позже! 

✞ ✞ ✞ 

      Я бегу, не от кого-то, я бегу от себя и от Джона. От того, что он совершил. Воспоминания бьют в голову отрывками, кусками, вставая прямо передо мной, и я искренне боюсь их. Боюсь не справиться. Не справиться, наверное, самое страшное. Возможно, я плачу, а возможно это моросящий дождь, но это совершенно не важно.       Что-то заставляет меня остановиться. Либо очередная картина перед глазами, либо боль в бедрах.        Я не убежал далеко: перед глазами то самое дерево, где я когда-то был с Альфредом. В последний раз, наверное, это было десятки тысяч карасов назад, но все равно я вспоминаю боль, которая ударила по мне, когда мне пришлось воткнуть ему меч в сердце (я не путаю, под седьмым позвонком находится сердце). Подхожу ближе, чтобы осмотреть ту самую надпись, которую мы вместе когда-то оставили, когда я был совсем маленьким. А+Л       И почему-то именно сейчас меня догоняет горе утраты. Тошнота, слёзы, боль, уже моральная, в сердце.        Сегодня я тоже умер. Нет, этот процесс не обратим, я уверен в этом. Мне мерзко от самого себя, что я почти добровольно пошёл в этот котел похоти Джона, мерзко от его взгляда, которым он смотрел на мое обнажённое тело, мерзко, мерзко, мерзко, мерзко… Голова сжимается в тиски, я в чём-то виноват, но в чем?       Я предаю себя. Предать кого-то не так страшно, как себя. Я почти уверен, что смысла жить дальше нет. Сердце колотит где-то под рёбрами, отрицая происходящее. Нет, оно случилось, и я этого не изменю. Больно от одного осознания, что этот ублюдок всё-таки меня сломал, окончательно; запустил необратимый процесс где-то в подсознании, что заставляет меня постоянно плакать и бить по ни в чём не повинному дереву. Я хочу спрыгнуть в реку, но понимаю, что лишь намокну — дно там по щиколотку.        Идти против себя — самый больной нож в спину, куда-то чётко между рёбрами, чтобы ты не смог его вытащить самостоятельно, не испытав бесконечную агонию от этого. За сегодня я получил таких уже два: и справа, и слева.        Я ненавижу Джона, до глубины души, всем своим образом я ненавижу Джона, этого ублюдка, что позволил всему этому случиться, не только со мной, а ещё с десятком детей и взрослых; но больше него я ненавижу себя за принятые решения. Если бы можно было бы начать всё сначала, я бы всё исправил, я бы не допустил всего, что случилось. Все были бы счастливы, я бы совершенно точно убил его ещё на той казни Альфреда, ещё раньше, чем опустилось бы лезвие.        Я, кажется, смеюсь, только истерически, сквозь слёзы. Моя личная, по всей видимости ещё и выдуманная, война проиграна, и этого не изменить. Я царапаю охотничьим ножом лишь одну фразу, и залезаю на дерево, чтобы повязать петлю шарфом. На себе, а потом… спрыгнуть.        И пусть в ближайшие несколько часов я буду чувствовать лишь агонию, она будет осознанной. Никакого отвращения от себя, никаких бед после. Лишь бы я не переродился в очередного сына Дейви Харриса.        Сегодня мне исполнилось шестнадцать лет. Это последний карас, когда я мог попробовать что-то отпраздновать.        Надеюсь, ты сдохнешь сегодня вместе со мной, Джон.