300—любимое число трактористов

***

Когда поезд, дыша перегретым металлом, остановился на крошечной станции под названием "Хуаёндон" (которую Чонгук поначалу прочитал как «Хуйнадон» и чуть не подавился мятной жвачкой), он понял: назад пути нет. — Добро пожаловать в ад для людей с астмой, — пробормотал он, стягивая со своего чемондана пальто, и тут же пожалел. Воздух был настолько густым, что можно было жевать как ту самую жвачку, что он жуёт сейчас. Бабушка встретила его на стареньком грузовичке, который трясся, как пенсионер без одеяла. У неё была седеющая коса, крепкие загрубевшие руки, и фартук с надписью "Осторожно, злая бабуля!". Обняв внука с неожиданной силой, она усадила его в машину, не обращая внимания на его тонкое: "Аккуратнее, пожалуйста, у меня тут парфюм от Channel…" Дорога до её дома заняла двадцать минут, три козы и одну аварию с помидорами. Когда наконец они остановились, Чонгук уставился на здание и оно уставилось на него. Это был типичный корейский деревенский дом: низкий, квадратный, с пологой крышей, местами с облупленной краской, местами с новыми черепицами, временем и птичьими экскрементами. На веранде висел коврик с тигром, в которого, судя по виду, кто-то уже лет пять вытирал грязь. — Заходи, не стесняйся! Дом хоть и старый, зато без привидений! Почти! Внутри пахло:сушёными анчоусами, старой газетой, и душистым размарином Он вошёл в узкий коридор, где его чемодан застрял между двумя шкафами. — Может, тебе и дом надо увеличить под твою англичанскую жопу? — прокомментировала бабушка, увлекая его дальше. Комната Чонгука была когда-то кладовкой. Теперь всё ещё кладовка, только с матрасом без кровати. Окно выходило во двор, где курицы цокали по цементу, как старые клавиши. На стенах пожелтевшие фото прадедов в военной форме и какой-то школьный диплом с 1967 года. На полке лежал толстый кицл Толкина и рядом пульт, что не работал, ведь телевизора тут нет. В углу пылился таз с надписью "для купания зимой" и вентилятор с шумом взлетающего самолёта. — Где тут ванная? — с надеждой спросил он. — Во дворе. Слева. Под ёмкостью с дождевой водой. Там ещё жаба живёт, не пугайся её, она тебя сама бояться будет. Жизнь в деревне обещает быть интересным испытанием. Или выживанием?

***

Первый вечер в деревне прошёл как сон, в котором тебя кормят до комы. Бабушка приготовила всё, что только могла: кимчи пяти сортов, лапшу с печенью, суп, и какое-то блюдо, которое двигалось, пока Чонгук на него смотрел. Он сел на пол, за низкий столик и тут же получил судорогу. — Боже. Это... это наказание за мой гель для лица с розовой водой? Когда бабушка отвернулась, он тихо достал влажную салфетку и пытался вытереть со лба жир. В углу жужжал вентилятор, крутясь, как сломанный компас, а из кухни лаял пёс по имени Теон. Кажется слово "выживание" было в самый раз...

***

Следующее утро началось с петуха. Не просто ку-ка-ре-ку, а с такой ультра-громкостью, будто он орал прямо в уши Чонгуку. — У нас в Кембридже так только при пожаре кричат… Он вышел во двор в шёлковом халате и тапочках с буквами GG, которые бабушка приняла за "сигнал о гомосексуальности", но промолчала. Курицу он обошёл, словно она была аллигатором, и отправился искать место умывания. Нашёл. Шланг, таз, табуретка. — Это просто тест, это Квест. Где же кнопка «skip»? Пока он мыл лицо, рядом с тазом пропрыгала лягушка. Медленно. Смотрела осуждающе.

***

Ближе к вечеру Чонгук попытался навести порядок в своей "комнате". Он расставил косметику по краю старого стола, поставил дорожный увлажнитель, аккуратно развесил рубашки по стене, используя гвозди от дедовской полки. Теперь комната была как гостиничный номер в аду, который очень старался быть люксом. — Ну, хоть хорошо пахнет,— сказал он себе, прыская духами на простыню. Снаружи звучал деревенский вечер: кто-то крикнул "Теон, не жри курицу!", где-то запел пьяный дядя, а вдалеке кто-то кажется собирается на пруд. И Чонгук впервые улыбнулся по-настоящему. Потому что несмотря на пыль, петуха и таз вместо душа — здесь было… по-своему уютно.

***

Утро в деревне наступает не тогда, когда ты просыпаешься. А тогда, когда бабушка со словами "Ты чё, думаешь, мы тут в спа пришли?" вытаскивает тебя за лодыжку с матраса и ставит перед фактом: — Сегодня — день баклажана. Пойдёшь на огород. Чонгук хотел сказать, что у него аллергия на грязь, солнце, физическую работу и слово «баклажан» в целом, но рот был занят зевком, а бабушка уже вручила ему перчатки и широкополую соломенную шляпу с дыркой сверху. — Где мой утренний чай? — Тебе хватит воды из-под крана и моей любви. Он оделся. Из гардероба, который едва вмещался в крючки на стене, он выбрал самое "полевое": свободную рубашку кремового цвета, светло-бежевые короткие шорты с высокой посадкой (которые в Кембридже хвалили даже преподаватели), носки в розовый ромбик и кеды. Волосы аккуратно зачесал назад, но они всё равно торчали, как листья у ананаса. На лице тональный крем с SPF 50, легкий хайлайтер на скулы и блеск для губ, потому что «Даже в аду надо быть человеком». — Ты на огород или на подиум в Париж, сынуля? — усмехнулась бабушка, но с добротой, глядя, как он изо всех сил пытается пристроиться к реальности её участка. Огород тянулся вдоль кривого забора, местами держась на палках и старых вешалках. Грядки были мощные, как сама деревенская судьба: капуста, баклажаны, лук, помидоры и неведомое нечто с листьями, напоминающими капусту на стероидах. — Вот, тут встанешь и тяни сорняки. Только аккуратно, не выдерни редиску. Чонгук кивнул, надел перчатки и… сел на корточки. В этот момент в его голове раздался голос его однокурсника-англичанина:Милый, у корейцев нет газонов, у них есть трудовые лагеря. Но он пытался. Он действительно старался. Пока не услышал: — …мам, там жопа какая-то по грядке ползёт! Это был голос соседского мальчишки. Следом раздался смех. Грубый, взрослый, деревенский. — Да ну нахрен… Это ж этот, английский внучок! Чонгук резко выпрямился, хватаясь за пояс шорт — и понял, что ткань, хоть и шикарная, от влажной земли стала абсолютно прозрачной. Светло-бежевые шорты, пот и влажная задница, это же экспозиция для всей улицы. — О, Боже, я забыл, что это лён… — Ты чё, фифа, трусы хоть надел? — раздался голос из-за забора. Это был сосед по имени Дядя Юнсу, сорокалетний фанат рыбалки, пива и слухов. — А то мне показалось, у тебя там зад полированный как у свинины на рынке! Чонгук покраснел до корней волос, но бабушка, не моргнув, выкрикнула: — Юнсу! Смотри на свои грядки, извращенец! Внук у меня европейский, у них так принято, эстетика это! — Ага, эстетика. Мои помидоры с утра уже красные стали — от стыда, небось! Чонгук убежал в дом с видом мученика. Он стоял в ванной (таз, шланг, ведро с жабой), держал шорты на вытянутых руках и смотрел, как с них капает, как предатели. На полу лежала бабушкина старая юбка от формы — плотная, клетчатая, пахнущая нафталином и кимчи. — Я не могу... Я же... Я же в Кембридже диплом получал, а тут… — выдохнул он, натягивая юбку поверх спортивных трусов. — Ну и пусть, пусть! Буду аграрной Мэри Поппинс! Он вышел обратно на огород. С гордо поднятой головой. В юбке. В кедах. И с губами, блестящими от нового слоя бальзама. — Мамааа! Он вернулся! С юбкой! — опять завопил тот же мальчик. — Да он ж фифа, ты чё хотел? — ухмыльнулся Юнсу, жуя зубочистку. Бабушка лишь буркнула: — Молодец. На юге Шотландии тоже в юбках ходят. Чего вы орёте, дикари.

***

К вечеру он так врос в этот огород, что начал различать сорняк от салата. Он разговаривал с томатами: "Вы достойны солнца, ребята", пугал ворон своей английской руганью "You feathered demons, get OFF!" и не чувствовал больше стыда. Даже когда бабушка, вытирая руки о фартук, подала ему тарелку с чем-то странным. — Что это? — Печень куриная с чили. И зелёный лук. Будешь? Он кивнул. И ел. Потому что было вкусно. Потому что вдруг стало уютно. Потому что это было не кафе в Лондоне, не паркет Кембриджа, а настоящая, пыльная, громкая, пахнущая чесноком корейская деревня, и… он в ней как-то начал уживаться.

***

Утро выдалось особенно влажным. Такое липкое, когда футболка прилипает к спине, а на лбу собирается испарина, даже если ты просто сидишь и дышишь. Чонгук сидел на веранде, старательно намазывая на икры крем с SPF 50. На нём были те же злополучные светло-бежевые шорты (на этот раз — с подкладкой), белая майка и огромная шляпа с надписью "Bonjour, bitch". С одной стороны — эстетика, с другой — защита от укусов и осуждения. Он вздыхал, размазывая крем, и уже начал в голове составлять письмо своей подруге в Лондоне: «Дорогая Клара, сегодня я снова пережил унижение. Местные считают, что я — монах из храма гламура. Куры меня боятся. Огород — не переносит. Мой зад — национальный мем. Я всё ещё жив, но вопрос — зачем?» В этот момент бабушка крикнула из-за угла: — Чонгук-а! Пойди вон на край поля, помоги Тэхёну! Он приедет сейчас на тракторе — покажешь ему, где картошка. — Трактор?! Слово звучало как приговор. Чонгук закусил губу. Он никогда не общался с тракторами. Или с людьми, которые ими управляли. В Кембридже трактористы были, скорее всего, героями документалок или фан-клубов девушек, мечтающих об аграрной романтике. Он же мечтал максимум о паре сильных рук… на фоне библиотек. Но он встал. Натянул носки, пригладил волосы и направился через двор, где его кеды то и дело прилипали к земле. В голове пульсировало: «показать картофель. Просто показáть картошку. Не облажаться. Не бежать.» Трактор появился, как в фильме. Сначала — рев, потом — облако пыли, затем — силуэт. Грузный, старый, ржаво-зелёный, с капотом, словно бы пережившим Войну за Независимость. Но важнее был не он. Тэхён. Сидел за рулём, одной рукой держался за руль, другой — поправлял бейсболку. В майке, натянутой на широкие плечи. Лицо загорелое, губы — слегка прикушенные, глаза щурились на солнце, а волосы торчали, как после сна. Вид у него был усталый, небритый, и... до ужаса красивый. Чонгук встал, как статуя свободы, только с SPF-кремом вместо факела. — Ты, значит, внучок? — голос Тэхёна был низкий, хрипловатый. Он выключил двигатель и слез с трактора, растягиваясь, будто кот на солнышке. — А то бабка твоя сказала: ‘внук приехал, почти ангел’. Я гляжу — точно, с крылышками на трусах. — Это ромбики, — буркнул Чонгук, прижав сумку с водой к груди. — Ага. Ромбики. Сладкие такие, на булках твоих сидят, как узор на пироге. Чонгук подавился слюной. — Я просто… должен показать вам грядку с картошкой. — Я и сам вижу, где они. А вот ты — это интересней. Тэхён шёл, медленно, лениво, как тигр в зоопарке. Окинул Чонгука взглядом. Снизу вверх. Очень снизу. — Ты в курсе, что у тебя коленки как у младенца? В этой деревне от таких ноги кусают. Или берут замуж. — Вы — крайне невежливы. — Я — тракторист. У нас вежливость трактором переехало ещё в 2005-м. Чонгук пытался собраться. Он выпрямился. Достал платочек. Промокнул лоб. — Пройдёмте. Вот, сюда, направо. Картофель здесь. Восемь грядок. Примерно по два ряда в каждой. Я проверял. Кстати, некоторые увядают, но бабушка поливает — всё нормально. — Ты как GPS, только с блеском на губах. — Это Dior. — А я думал — масло из супа. Тоже блестит.

***

Пока они шли вдоль грядок, Тэхён то и дело поглядывал на него, вроде бы насмешливо, но не враждебно. Как на странную птицу. Красивую. Пёструю. И явно не отсюда. — Ты чего сюда вообще припёрся, Кембридж? — К бабушке. Каникулы. — А дома не сиделось? — Я решил сменить обстановку. Осознать корни. — Нашёл где корни осознавать. Тут одни ботва, да куры. И я. Трактор — почти монах. — Вы... странно говорите. — А ты странно стоишь. У тебя носки в ромбик, а под ногтями нет ни грамма земли. Это вообще законно? Чонгук вздохнул. Он отвернулся, поправляя шляпу. Но краем глаза заметил, как Тэхён смотрит ему вслед. Не на лицо. Ниже. Намного ниже. — Вы опять смотрите мне на… зад. — Ну так ты же сам его выставил. Тут нет моей вины, принцесса. Принцесса?

***

Когда они дошли до последней грядки, Тэхён наклонился, взял лейку, и, не оборачиваясь, сказал: — Слушай. Я могу быть грубым. Но ты мне нравишься. В смысле — прикольно, что ты тут, среди нашей картошки. — Мне казалось, я вам отвратителен. — Нет. Просто ты как маникюр на кувалде. Странно, но приятно. —Сочту за комплимент Маникюр на кувалде?

***

Они стояли рядом. Между ними пахло пылью, баклажаном и летом. Тэхён покосился на его ноги. Чонгук — на его руки. Загрубевшие, с грязью в складках пальцев. И вдруг, отчётливо, захотел, чтобы эти руки… — Нет! — выдохнул он вслух. — Что — нет? — Ничего! Просто... комар! — Сильно укусил? Где? — На мысли. Тэхён фыркнул. — Ну, смотри, если что — я рядом. Я местный. Я знаю, где у нас алоэ и куда прятаться от соседей. Так что… если захочешь ещё кого-то поводить по баклажанам — ты зови. Он подмигнул. Ушёл к трактору. И уехал, оставив за собой след пыли и лёгкую головную боль у британского метиса. Чонгук остался стоять. Лицо — красное. Сердце — колотится. В голове — «Твою мать, он мне нравится?!».

***

Полдень в деревне был как баня, только бесплатная и в комплекте с комарами. Жара накатывала с полей густым воздухом, пахнущим пыльцой, горячим рисом и где-то вдалеке — коровьими лепёшками. Даже собаки прятались в тень, а старый кот Теон растёкся по полу, как старая тряпка, и подвывал, будто тоскует по кондиционеру. Чонгук сидел на веранде, прикрываясь веером с Hello Kitty, в новых светлых шортах — этот раз бабушка подарила, "Вот, хлопок, не просвечивает, а то опять деревню смутишь». Он закинул одну ногу на другую, и у него слегка приподнялся подол — под шортами мелькнул тонкий белый край кружевного белья с цветочной вставкой. Бельё было британским, деликатным, как его вкус к лимонному чаю и нежным книгам. Он сам не знал, зачем взял именно это бельё — может, привычка, а может... желание доказать себе, что даже среди грядок он может быть собой. Хотя и прятал его, как государственную тайну. — Чонгук, а ну вставай! Мою рубаху постирай, пока солнце не ушло. Только в таз не лезь — у меня спина заболела, иди на реку — крикнула бабушка, выскочив с охапкой мокрых вещей. — Реку? А что, мы теперь в историческом романе? Могу ещё умыться лепестками лотоса. — Можешь, если найдёшь. А пока бери вот таз, и топай. Только шорты не мочи. Вон, новые же.

***

Дорога к реке шла через поле и спускалась к небольшому ручью, который местные гордо называли "Рекой, в которой вон та свинья однажды утонула". Вода была прохладной, чистой, и журчала так, будто пыталась прошептать деревенские сплетни. Чонгук осторожно снял кеды, закатал подол шорт и присел на камень. Солнце слепило глаза, вода приятно холодила пальцы. Он аккуратно намочил ткань рубахи и начал её тереть, вспоминая, как бабушка учила: «Мылом по шву, потом шоркай — как будто ты Тэхёна отмываешь, ага!» Он даже усмехнулся про себя. Тэхён. Этот трактарист с руками, как наждачная бумага, и глазами, в которых, если быть честным, хотелось утонуть. Он был грубый, нахальный и… Чонгуку это начинало всё больше нравиться. Он наклонился ниже, чтобы отжать рубаху, и в этот момент… шорты предательски сползли. Не совсем, конечно. Но достаточно, чтобы из-под пояса выглянули ажурные белые завитки кружева. — Ха. Ну ты даёшь. Чонгук вздрогнул. Тэхён. Он стоял чуть выше, на пригорке, в той же майке, в лёгких рабочих штанах, с веником в руке (видимо, нёс для уборки сарая), и смотрел прямо на него. Вернее, на его… низ спины. — Ты это… специально, что ли? — Что — специально?! — Чонгук вскочил, чуть не уронив таз в воду. — Ну, бельё ж не случайно такое. Я думал, ты опять в своих розовых носках, а тут… ты как булочка в подарочной упаковке. Чонгук покраснел до ушей. Он быстро натянул шорты повыше и поправил майку, надеясь, что, может быть, всё это было галлюцинацией от жары. Но нет. Тэхён всё ещё стоял, ухмыляясь, как кот, увидевший сливки. — Мог бы сказать, что ты смотришь! — Так ты ж сам сидишь, зад вывалил, бельё светится, солнце в него как прожектор. Мне чё, ослепнуть, чтоб тебя не обидеть? — Это... бельё просто удобное! — Ага. А я просто шёл и увидел удобную попу. Чонгук сел обратно, максимально прикрываясь тазом, как рыцарь щитом. — Если ты скажешь кому-то… — А что? Что ты носишь кружево? Я наоборот уважаю. Не каждый мужик может в таком выглядеть нормально. — Я не мужик! Я… Я Чонгук. И мне просто нравится, когда красиво. — Ну вот и славно. Тэхён спустился ниже и сел рядом. Взял один из полотенец и начал его без разрешения отжимать. — Руки твои, небось, не умеют в грязь, зато бельё классно выбираешь. Сочетаешься с рекой. Такой… невинный, но с намёком. — Ты всё превращаешь в… в… — Во флирт? Да. Тэхён повернул голову. Их лица были ближе, чем Чонгук ожидал. — Слушай, а ты мне не только задом нравишься. Ты вообще как будто с другого мира. Но при этом ты тут. С нами. На реке. И моешь бельё. Это круто. Молчание. Лишь вода плескалась, да где-то вдали крикнула утка, как будто подыгрывая напряжённому моменту. — Ты… странный. — выдохнул Чонгук. — А ты — красивый. Чонгук смотрел на него. В его голове гудело, в животе — крутило, а в груди — будто щёлкнули рубильник и включили странное тепло. — Может, нам стоит вернуться? Бабушка будет беспокоиться. — Может. А может — подумает, что ты просто нашёл кого-то, кто тоже любит кружево. Только на тебе. Чонгук снова покраснел. Встал. Взял таз. Повернулся, но остановился. — Спасибо, что не смеёшься. — Я не смеюсь. Я, честно, держусь, чтобы не поцеловать тебя прямо тут. — …что?! Но Тэхён уже повернулся к воде и сунул руки в таз, будто ничего не сказал. Чонгук пошёл вверх по тропинке, дрожа. Он чувствовал, как его шорты прилипают к влажной коже, как солнце сушит майку, как кружево под ними слегка шуршит при каждом шаге. И как сердце бьётся так, будто кто-то завёл мотор в груди.

***

В доме пахло чесноком, тёплой соей, огурцами по-корейски и жареным луком. На низком столе парили тарелки: блины с кимчи, запечённая скумбрия, рис, суп с перепелиными яйцами. Бабушка, как всегда, разошлась, будто кормит весь деревенский совет. Тэхён сидел на полу, по-деревенски, скрестив ноги. Майка на нём была мокрая от дневной работы — с левой стороны отпечатался силуэт ключицы, и Чонгук не знал, куда смотреть. Он сам устроился напротив, немного подальше, в свежей рубашке, шортах (всё тех же), и с лицом человека, который притворяется, что ничего не было. Ни реки. Ни кружева. Ни «ты красивый». — Кушайте-кушайте, Тэхён, он у меня, конечно, городской, но рис умеет варить. Правда, с авокадо! — хихикала бабушка, подливая чай. Тэхён чавкал громко, с удовольствием, ел, как будто не ел неделю, и время от времени бросал взгляды на Чонгука, будто ждал, когда тот снова вспыхнет. И тот вспыхивал. От каждого чавкающего «вкусно» до каждой вспышки взгляда. Когда поели, бабушка встала, поправила волосы, накинула поверх халата ветровку и сказала: — Я к тётке Юнхи, у неё там сериал идёт и семечки. Вы тут посидите, попейте чай. Не подеритесь, а то внука-то я знаю — нежный как пельмень без теста. — Не переживайте, аджума — хмыкнул Тэхён. — Я его только в мыслях рву. — Ага, ага, и не смейте курить в доме! Когда хлопнула дверь, и бабушка исчезла в темноте улицы, в комнате стало… напряжённо. Тэхён протянул Чонгуку чашку чая, тот взял, стараясь не задеть пальцы. Но пальцы всё-таки коснулись. Чонгук почувствовал, как электричество прошлось по спине — и чай чуть не пролился. — Нервный ты. — Я — культурный. — Ну, тогда культурно отвечай на вопрос. — Какой вопрос? Тэхён, с самым серьёзным лицом на свете, поставил свою чашку, развернулся к нему и спросил: — Сколько будет сто пятьдесят плюс сто пятьдесят? Чонгук моргнул. — …Триста? И тут последовала та самая фраза, которую, возможно, не ожидал никто в этой вселенной. — Отсоси у тракториста. Молчание. Полное. Звенящее. Чонгук застыл. Его глаза чуть не выкатились из орбит. Уши порозовели. Он попытался что-то сказать, но губы открывались без звука, будто он был рыбой, которую вытащили на сушу, а там — мем. — Ты…! Ты, это… ты! Это была ловушка! — Ага. — Вы — вы… вы… абсолютно невыносимы! Тэхён усмехнулся, но спокойно поднёс чашку ко рту. — Но ты всё равно милый, когда злишься. Чонгук вскочил — резко, порывисто. Его стул скрипнул, задняя ножка ударила по полу, и он отшатнулся от низкого столика… но в этот момент произошло непоправимое. Гвоздь. Гвоздь, торчащий из старой тумбы позади него, царапнул ткань шорт и с изяществом хирурга порвал их, прямо посередине, сзади, на всю округлую поверхность. Громко. Ярко. Безжалостно. Чонгук замер. На секунду. Потом медленно обернулся через плечо — и увидел прямоугольную дыру. Которая вполне отчётливо открывала доступ зрению ко внутреннему миру, то есть к его кружевному белью цвета кремового маршмеллоу, в форме облегающих джогеров с завышенной талией и тонкими кружевными вставками по бёдрам. Нет. Даже хуже. Поскольку бельё было максимально облегающее, а шорты — довольно свободные, в месте разрыва — виднелся чисто обнажённый участок ягодицы, округлый, бледный и, как назло, на фоне дубовой мебели — почти светящийся. Тэхён сначала молчал. Потом издал звук, напоминающий хрюк от смеха, и захлебнулся собственным чаем. — …это что… это что… ты что ты вообще носишь?!" — Не смотри!! Чонгук в панике прикрылся руками, но из этого получился какой-то кукольный театр стыда. Он резко рванул в сторону, пол скрипнул, и уже через секунду он выбежал из комнаты, оставив на полу чай, ошеломлённого Тэхёна и свои моральные остатки. — Не смотри говарю!"

***

Он добежал до бани. Маленькой, деревянной, старой, пахнущей эвкалиптом и сеном. Захлопнул за собой дверь, запер крючок, сел на скамейку, уткнувшись лицом в колени, и зарычал: — Всё. Конец. Меня выгонят из страны. Я теперь мем. Меня назовут "человек с кружевом и дырой". Я — фарш. Он сидел так минут пять, пока сердце не начало стучать чуть медленнее. Грудь всё ещё поднималась судорожно, щеки горели, как уголь в костре, и даже нос, казалось, стыдился вместе с ним. И тогда он услышал шаги. Снаружи. — Чонгук? Он не ответил. — Я не смеюсь, клянусь. Ну, может, чуть-чуть. Но честно… Я не думал, что ты настолько… хрупкий. Я правда не хотел обидеть. — Уходи. — Я… наоборот. Я думаю, ты… Пауза. — Ты офигенный. Серьёзно. Я таких, как ты, раньше не встречал. Ты красивый, странный, смешной, и у тебя, прости, зад — как драгоценный фарфор. Хрупкий. Беззащитный. И ох как хочется… — Уходи!! — …обнять, — закончил Тэхён, уже шепотом. Тишина. — Я пойду. Но я жду, когда ты выйдешь. Хоть через час. Хоть завтра. Я не перестану тебя уважать из-за белья. А вот влюбиться — вполне могу. Шаги удалились. А внутри бани, среди пара и стыда, Чонгук медленно поднял голову. И впервые — засмеялся. Тихо. Но по-настоящему.

***

Утро пришло рано, как соседская курица с комплексом будильника. Солнце ещё только пробивалось сквозь туман, а над деревней тянулся запах дыма, травы и кимчи, оставленного в кастрюле с вечера. Чонгук проснулся в бане — с покрасневшими глазами, раскрасневшимися щеками и ощущением, что он прожил три жизни за одну ночь. Он не спал, он больше… крутился, думая обо всём и сразу. О своём белье. О дыре в шортах. О том, как Тэхён сказал «влюбиться — вполне могу». Он посмотрел на себя. Вчерашняя футболка — короткая, тонкая, белая с надписью “Tender is the butt”. Он вздохнул. Лучше бы была чёрная. Или хотя бы с котиком. Юбка — бабушкина, плотная, длинная, в крупную клетку серо-зелёных оттенков, пахла лавандовым саше, нафталином и старыми письмами. Он нашёл её ночью, свёрнутую аккуратно возле двери бани. Рядом — листок с каракулями: “Если хочешь выйти красиво — выходи как королева. Или кореева. Без разницы." Тэхён. Он долго смотрел на этот листок. Потом на юбку. Потом снова на листок. Теперь она была на нём. Чонгук стоял у двери, пальцы сомкнуты на старой ручке. Он чувствовал, как воздух сквозь щели щекочет колени — под юбкой ничего не было. Ни белья, ни страховки. Чистая храбрость. Он вдохнул. Выдохнул. И вышел.

***

Двор был пустой. Коты лежали на ступеньках. Овощи в ящиках парились. Где-то капала вода из бочки. Над горизонтом тянулись тонкие струйки дыма от чьей-то утренней печки. А у калитки стоял Тэхён. Опершись плечом о столб, он держал в руке хлебную корочку и делился ею с собакой, которая виляла хвостом, будто знала, что участвует в моменте. Когда он увидел Чонгука, хлеб застыл в руке. Он провёл взглядом снизу вверх: босые ноги, пальцы, торчащие из-под подола юбки; складки ткани, развевающейся от лёгкого ветерка; обнажённый живот, просвечивающий через ткань футболки; ключицы — острые, как лезвие. И лицо. Такое, как будто Чонгук хотел казаться гордым, но изнутри дрожал. — Ты… выглядишь как… последняя надежда на любовь в мире грядок. — выдохнул Тэхён. — Ты что, поэт теперь? — Я — тракторист. Но ты заставляешь сочинять. Чонгук шагнул ближе, юбка мягко колыхалась, как занавес на театральной сцене. Он остановился в двух шагах. — Ты ведь смеёшься. — Нет. — Ты скажешь кому-нибудь. — Не скажу. — Ты думаешь, я… чудной. — Нет. Я думаю, ты храбрый. Тэхён поставил корку на камень, сделал шаг вперёд. — Знаешь, мне плевать, в чём ты. В шортах, в юбке, в платье, без всего — это всё твоя оболочка. Но под ней… Он протянул руку и осторожно, будто боялся испортить, провёл пальцами по плечу Чонгука. Ткань футболки едва чувствовалась, а прикосновение было тёплым. Настоящим. — …там человек. Такой красивый, что у меня слов нет. А я, между прочим, уважаю слова. — Ты же даже учился только до девятого класса. — Вот именно. У меня мало слов — но все честные. Они смотрели друг на друга. Секунды, как мокрые капли, медленно стекали между ними. Тэхён вдруг нахмурился: — Ты дрожишь? — Я… да. Я не привык, чтобы на меня так смотрели. — А я не привык, чтобы кто-то так шёл навстречу. И, блин… в юбке. Он засмеялся. Чонгук тоже. Напряжение немного спало. — Ты правда думаешь, я не стыжусь? — прошептал Чонгук. — Я думаю, ты был бы самым смелым парнем у нас на сельском танцполе. Я бы первый в очередь за медленным танцем встал. Солнце поднялось выше. Птицы чирикали, как саундтрек к признанию. А Тэхён вдруг сделал шаг ближе и медленно, спокойно обнял Чонгука. Руки лёгкие, но крепкие. Надёжные. Юбка прижалась к ногам, грудь — к груди, подбородок — к плечу. — Ты очень настоящий. Не теряй это. — Даже если я в юбке? — Особенно если в юбке.

***

Когда бабушка вернулась, они сидели на лавке. Тэхён вцепился в чашку с чаем, а Чонгук — в хлебную корку. Они оба молчали, но между ними была та тишина, в которой можно было услышать, как начинается что-то важное. Бабушка посмотрела на них, на юбку, на смущение, хмыкнула: — Ну что, наконец подружились? — Мы… да, — сказал Чонгук, глядя в глаза Тэхёну. — Даже, может, больше. — добавил тот и улыбнулся.