пока Курортный плачет

а «жизнь» — только слово,

есть лишь любовь и есть смерть.

эй! а кто будет петь,

если все будут спать?

— «легенда». кино

В Курортном темно. Жители закрывают ворота своих домов на замок, отпуская собак, чтобы охраняли покой хозяев. В Курортном тихо. С железнодорожной станции уходит последний поезд — до утра их больше не будет. Поезда уже везут в большие неуютные города крошечных людей, которые строят масштабные планы, ставят внушительные цели, до которых будут бежать и бежать. В Курортном страшно. В Курортном на перроне лежит пятилетняя девочка и смотрит на бесконечное звездное небо. В Курортном одиноко. Рядом с девочкой лежит потрепанный плюшевый мишка. Такой же маленький и потерянный, как и она сама.

***

Надя устало трет переносицу, сидя за столом и смотря в никуда. К полуночи она уже словно лишается всех чувств — вместо них остается лишь терпкое разочарование, горчащее на языке, и концентрированная боль. Боль от потерь и от поломанных человеческих судеб, с которыми они в милиции так часто сталкиваются. Женщине сложно даже просто подняться на ноги, выйти из отделения и дойти до дома. Она увидела сегодня в морге две смерти. И это так странно — думает Надя. Эти люди еще вчера сидели на работе, нянчились с детьми, целовали губы любимых людей, а сейчас от них осталось только тело. Нянчить детей больше некому. Целовать чужие губы — тоже. Наде кажется, что это отсутствие жизни поглощает и ее. Пустота оказывается просто неподъемной, хотя, казалось бы, она же пустота — поднимать ее вовсе не тяжело. Но нет. Поднять ее попросту невозможно. Хотя Надя, конечно, старается. Надя не показывает никому, что ей больно или сложно. Или что происходящее она не вывозит совсем. Или что пустота вокруг пожирает ее, выгрызает внутренности, стискивает острые зубы и мотыляет из стороны в сторону женское тело. Надя железная. И она старается. Она делает голос холодным и тогда, когда поднимает трубку телефона в отделении — в тишине милиции он звонит громко, орет даже, пока Надя пытается игнорировать растущую внутри тревогу и скручивающийся узел в животе. Это страх — почти живой. Наде кажется, что он сейчас даже живее, чем она сама. — Надежда Семеновна! — Надя в трубке слышит хриплый голос начальника станции, Виктора Ивановича. — Тут, так сказать, ЧП произошло. Я шел, шел, а тут — вот оно что! Надя всегда испытывала особый восторг от людей, которые могли часами ходить вокруг да около, но ни к чему в итоге не прийти. Такая суперспособность — поглощать чужое время. Особенно — в двенадцать часов ночи. Кроме разговоров по телефону с начальником станции Наде делать было действительно нечего. Разве что спать. Но это уж совсем скучно. — Виктор Иванович, можно ближе к сути, пожалуйста? — Да-да, конечно! — Надя представляет, как пожилой мужчина с усами выпрямляется весь и собирается с мыслями. — Тут на перроне, в общем, девочка лежит маленькая… Одетая, живая, но лежит и не двигается. Я с ней говорить пытаюсь — а она вообще ни слова мне в ответ. У Нади в голове проносится лишь одна мысль: «Блять». Виктор Иванович что-то еще тараторит — и про открытые глаза, и про высохшие слезы, и про пару синяков на руках, и про плюшевого мишку, и про отмороженный детский нос. — Виктор Иванович! — Надя в спешке набрасывает пальто и шарф, хватает пачку сигарет со стола и прерывает чужую нервную речь, призывая себя успокоиться. Она же железная, помните? — Пожалуйста, Виктор Иванович, девочку нужно занести в теплое помещение. В ваш вагончик получится? — Да, да! Надежда Семеновна, вы мне тут очень нужны! Сейчас занесу ее, отогрею. Надя кусает губы уже по привычке и сильно сжимает зубы. Она всем нужна. Она же железная. В Курортном холодно.

***

В вагончике Виктора Ивановича тепло. Надя забегает в него без формальностей в виде стука, потому что ей панически страшно отчего-то за девочку. Хотя, казалось бы, подобный случай — далеко не первый, с детьми Надя дело уже имела, но именно сейчас у нее внутри что-то скребется дикой кошкой. — Здрасьте, Наденька! Как хорошо, что вы приехали! — Виктор Иванович забывает про формальности, кажется, тоже. После беглого взгляда на него Надя читает в мужчине такую же панику, как и у нее самой. Она думает, что им срочно нужно успокоиться. Выдохнуть. — Здрасьте, здрасьте, — она пожимает руку мужчине и на пару секунд в этом прикосновении остается — знает, что тактильный контакт заземляет в любой ситуации. В вагончике стоит полутьма, потому что горит только одинокая лампа на столе рядом с горячим чаем в двух кружках, от которых даже пар идет. Маленькое тело лежит на узкой кровати, которая покрыта сверху колючим (Надя не проверяла, но знает точно) клетчатым пледом. Женщина опускается на колени перед кроватью и собственные ледяные руки прикладывает ко рту, пытаясь их хотя бы немного отогреть, чтобы не делать девочке еще более неприятно. Она лежит в тонком свитере (тоже колючем), направив взгляд зеленых глаз вверх и практически ими не моргая. Просто гипнотизирует потолок. У нее губы подрагивают, нос наверянка холодный до сих пор, а на открытых руках Надя уже своими глазами видит ссадины, которые расползаются на бледной детской коже, не желая рассказывать историю своего возникновения. Ссадины молчат. Девочка молчит тоже. Виктор Иванович за спиной сербает чаем, у малышки дрожат губы и ресницы, Надя вдыхает и выдыхает пару раз, собираясь с мыслями. Ничего ужасного пока что не произошло. Девочка жива. — Как тебя зовут, солнце? — у Нади голос тихий совсем, она боится ребенка напугать. Страшно представить, что ей удалось пережить за свою крошечную жизнь. Надя так не хочет делать ей еще больнее. Надя отчаянно хочет ее спасти. Но солнце никуда, видимо, не зовут, потому что девочка молчит и на звук чужого голоса даже не реагирует. Просто продолжает неотрывно смотреть в потолок. — Вы видели, как она оказалась на перроне, Виктор Иванович? — Надя взгляда от девочки не отводит и затекающие ноги успешно игнорирует. Как и потребность во сне. Как и кровь на губах от того, что она их совсем искусала. — Народу было полно, все хотели успеть на ночной поезд до Москвы. Он только уехал, я вышел посмотреть, не осталось ли кого на перроне, а тут она. Так что нет, Надь, не видел вообще. Она еще и лежала возле первого вагона, у входа на вокзал, совсем от вагончика далеко. Надя выдыхает. — Нужно ее в отделение везти, в общем, если сейчас скорая не возьмет трубку. Не поможете до машины донести? — она на Виктора Ивановича, наконец, оборачивается, переставая испепелять малышку взглядом. Надя пытается прикинуть, сколько той лет. Кажется, около пяти, хотя Надя в определении детского возраста не сильна от слова совсем. В расследованиях — да, в стойкости — тоже да, в общении с преступниками — абсолютно точно. Но не в определении детского возраста. Точно не в нем. Скорая не отвечает — Надя хмыкает лишь и шепчет под нос тихое «работяги, блять». Когда Виктор Иванович бережно укладывает девочку на заднее сидение Надиной старенькой Волги, женщина думает, что не отказалась бы сейчас от пары стопок коньяка. И от того, чтобы пересчитывать звезды, лежа на холодном перроне.

***

Надя сильная. Надя несет на руках девочку в отделение милиции. Надя сильная. Надя курит третью прямо в кабинете, пока девочка сидит на кожаном диване и продолжает смотреть в одну точку, упорно игнорируя мир вокруг. Надя сильная. Надя делает голос мягче, глушит в нем усталость и переживания, опускается перед девочкой на корточки и говорит-говорит-говорит. Надя хочет быть сильной. Боков заходит в кабинет, хлопая дверью, принося за собой запах табака, ноябрьского дождя и отчаяния. Кажется, он тоже сегодня кого-то похоронил. У Нади силы на то, чтобы быть сильной, заканчиваются. Поэтому на Женино агрессивное «заебали меня все» она вовсе решает не отвечать. И на наличие ребенка не тыкать. И вообще минимально с ним коммуницировать. Она знает — он уедет. Рано или поздно, но они закроют дело, Боков соберет свои немногочисленные вещи, выкурит сигарету на прощание и оставит Курортный за спиной. Он вряд ли забудет то, что было с преступником и смертями, но Надя знает, что ее он забудет точно. Сотрет из памяти. Потому что ничего не было. Сигаретой и незнакомцы на улице делятся. Тоже мне — романтика. — Эт кто вообще? — он перестает мерить шагами кабинет и останавливается перед диваном. Надя чувствует его своей спиной. — Начальник станции нашел ее на перроне. Она лежала и смотрела на небо. Молчит, — Надя делает паузы между предложениями вовсе не специально, просто у нее будто кончаются силы даже на то, чтобы строить сложные предложения. Ей просто очень хочется спать. — А че к себе не забрала? Будем всю ночь ее охранять? Ночлежку сделаем? На место усталости к Наде ожидаемо приходит злость — она поднимается, вновь игнорируя затекшие ноги, поворачивается к Жене и сталкивается с его прямым и уверенным взглядом. Он никогда от нее не скрывался. Скрывал — да, но не скрывался. — Я не держу тебя, — женщина разводит руки, а потом резко опускает их себе на бедра, хлопая по ним. Боков ловит позади нее какое-то движение — Надя уверена, что девочка громкого звука пугается и вздрагивает. Черт. — Вдруг кто-то объявится? Позвонит? Вдруг ее будут искать родители? Вдруг это маньяк? Вдруг… — Надю несет. Поток риторических вопросов останавливается лишь тогда, когда на ее щеки опускаются чужие ледяные руки. Вот кто об их температуре точно не переживает. Боков подходит ближе, заглядывая в глаза и пару раз несильно похлопывая по щекам. — Ты че, Надь? Вопрос, конечно, удивительный. Глубокий такой, рассудительный. Умный. Как и его создатель. — Да заебалась я, Жень, — она чужие руки на своих щеках пытается игнорировать. Она пытается, ладно? — При ребенке? Матом? Некультурно, мой компас земной, некультурно, — у Бокова на лице нет ни тени улыбки, но его это, кажется, действительно веселит. Краем сознания Надя думает, что это — просто защитная реакция от усталости и злости. — Да пошел ты, — Надя чужого веселья, конечно, не разделяет, поэтому от чужих рук уворачивается и на диван рядом с девочкой садится. — Я положу на твое плечо руку, — она не спрашивает, а предупреждает, согласия не дожидаясь (его, скорее всего, и не последовало бы). — Меня Надя зовут, это — Женя, — она легко кивает на мужчину, который на них не смотрит даже. Боков просто заваривает чай. — Мы очень хотим понять, что с тобой случилось. Ты не поможешь нам? — Надя делает голос настолько мягким, насколько позволяют ей ее изломанные нервы. У девочки вновь подрагивают губы и пальцы на руках — это Надя замечает лишь сейчас. Малышка сцепила их в замок и продолжала смотреть в одну точку. В окно, кажется. На звезды. — Ты любишь звезды, да? Легкий кивок. Почти незаметный. Но Надя это движение ловит и отмечает. — Они очень красивые, — женщина почти не дышит. — Там, где ты живешь, тоже есть звездочки? Быть мягкой и стойкой. Быть мягкой и стойкой. Быть мягкой и… — Били ее? — Боков сербает чаем и встает напротив дивана. Близко совсем: вот-вот — и его колени коснутся ботиночек девочки. Она зажмуривает глаза. Надя пытается совладать с желанием подняться и ударить Бокова по лицу. За прямоту, блять. Женщина встречается с ним взглядом и поднимает кулак, показывая его Жене на пару мгновений. Он лишь плечами пожимает. Пожимает, сука, плечами! Немыслимо. У них ребенок в синяках и с отсутствием речи, а он плечами жмет! Как же Наде нравится с ним работать. — То, что нам нужно выяснить информацию, — не значит, что нельзя выяснять ее по-человечески, — она говорит это, не разрывая зрительного контакта. Наблюдая за Женей. Он наблюдает за ней в ответ. — Там, где ты жила, не было звезд, да? Совсем? — девочка мотает головой отрицательно и глаза не отрывает, сжимая руки сильнее. Растрепанные косички болтаются из стороны в сторону. — Надо повреждения зафиксировать, — Боков опирается на стол и на Надю смотрит в упор. — Все спят. У нас даже фотоаппарата нет. Ты как это сделать предлагаешь? — женщина девочку приобнимает еле-еле, но она сама к Наде прижимается, утыкаясь крошечным носом ей в пиджак. Надя задерживает дыхание. Надя сильная. Надя не будет плакать. Но в уголках глаз собираются слезы, когда она чувствует, как маленькое тело под ее руками дрожит. Девочка замирает, боясь, видимо, пошевелиться. Опасаясь, что ее оттолкнут. — Надя, — Боков привлекает внимание женщины вновь. И, возможно, ей мерещится, но его голос словно становится мягче. Спокойнее. Словно лед тает. — Нужно хотя бы ее осмотреть. А потом — попробовать уложить спать. Мы же просто мучаем детскую психику. Надя очень хочет ответить что-то про то, что детская психика и так уже, кажется, изломана и изучена, что им всем не помешает здоровый и крепкий сон, что Боков со своими советами может катиться куда-нибудь далеко и надолго, но… Но она знает, что он прав. Снова. — Я подниму твой свитер, ладно? Нам нужно посмотреть, нет ли еще ссадин, — рука Нади тянется к жесткой ткани, когда девочка резко напрягается всем телом и мотает головой едва-едва. В голове мелькает догадка, почему. — Выйди, Жень. Боков испепеляет Надю взглядом пару секунд, но она выдерживает это стойко. Он выходит. У девочки под свитером ссадин не оказывается. На ногах — тоже. Надя выдыхает и обнимает малышку крепче. — Ты хочешь чай? С печеньем? Девочка отрицательно мотает головой и опускается на Надины колени, до сих пор не решаясь на нее посмотреть. Кроха поджимает ноги и закрывает глаза, обнимая себя руками. — Поспи, — Надя гладит девочку по голове совсем невесомо. Боясь навредить, — Здесь безопасно. Мы тебя защитим. Когда дверь кабинета скрипит и Боков входит внутрь, опускаясь на подоконник и доставая пачку — кто бы сомневался — сигарет, тишину милицейского участка разрезает детский голос: — Вера. Меня зовут Вера. Иногда Наде хочется сказать простое «звоним в милицию». Жаль, что милиция — это она сама. — Папа злой. Вера засыпает. У Нади по щекам катятся одинокие слезы. Такие же, как и она сама.

***

— Вера и Надежда, получается? — Надя опускается на стул напротив Бокова, который сидит уже привычно на подоконнике. И курит. Конечно, он курит. — Любви не бывает, — у нее голос хрипит, а глаза до сих пор жжет от слез, высыхающих на щеках. Вера спокойно спит на диване, сложив крошечные ручки под щеки. Она бормотала во сне, жмурилась и прижимала к себе ноги. Такие же крошечные, как руки. Надю разрывала простая и такая предельно понятная боль. — Бывает, конечно, — Женя откидывает голову на деревянную раму окна и прикрывает глаза устало. — Просто ее найти надо. Но она точно есть. Он говорит это так уверенно, что Надя даже хочет ему поверить. — Страшно это. — Что? Искать? — Боков приоткрывает один глаз и подносит сигарету к губам, Надю исподтишка рассматривая. — Любить, Жень, — женщина взгляд чужой на себе выдерживает, вступая с ним в немую схватку. — Любовь стоит того, чтобы ждать. Да и вообще любовь стоит того. Даже если страшно. Он снова жмет плечами, прикрывает глаза и затягивается сигаретой, выдыхая дым в приоткрытое окно, создавая таким образом видимость заботы о спящей Вере. На самом деле они уже все пропитаны едким сигаретным дымом без остатка. И никакие окна не помогут. Надя качает головой, пальцами перебирая полы пиджака, и поднимается со своего кресла, пересаживаясь на подоконник тоже. Касаясь чужого локтя своим. Она сигареты забыла в машине — с Верой на руках было совсем не до них, — поэтому гипнотизирует взглядом сигарету в пальцах Жени. Ей то ли кажется, то ли его пальцы и правда дрожат. Надя думает, что у них в Курортном дрожь стала уже привычным состоянием — кажется, что дрожат все, кто может дрожать, а те, кто не дрожит, попросту мертвы. Тремор становится показателем — да, ты борешься, борешься из последних сил, но свою борьбу все равно не прекращаешь. Не останавливаешься. — Сигарета за сигарету? — Боков поворачивает голову на нее и натыкается на внимательный взгляд карих глаз, которые скользят по телу мужчины сканирующе. Надя не кивает даже — просто на пару секунд пересекается взглядом со взглядом Жени и в схватку взглядов больше не вступает. Просто рассматривает, пытается найти в чужих глазах ответ или истину, но ни того, ни другого в них нет. В них есть только усталость и сила. Силы в них полно. Боков двигается к Наде чуть ближе, протягивая руку к чужому лицу и поднося сигарету к губам. В безмолвном приглашении. Она пару секунд на никотиновую тлеющую палочку просто смотрит, а потом обещает себе подумать обо всем этом позже. Сейчас она просто касается губами фильтра, затягиваясь неглубоко, и случайно сталкивается своими обкусанными сухими губами такой же сухой кожи на чужих пальцах. Ну конечно. По губам словно проходит разряд тока. Надя от сигареты отстраняется быстро, выдыхая скомкано дым, — она даже не заботится о том, чтобы выдыхать его в открытое окно. — Надь, — Боков начинает тянуть гласную в ее имени уже привычно — он делает так всегда, когда они остаются наедине. Сейчас это злополучное «наедине» ощущается как пытка или клетка — у Нади внутри что-то бурлит, готовясь выпрыгнуть наружу.       — Я так устала. Я так сильно устала, — она горбит спину и кладет локти на бедра, опуская вниз и голову. Надя уменьшается. — А когда усталость меня буквально опустошает, то я начинаю верить, что мы друг другу нужны.              Тишина кабинета нарушается двумя громко стучащими сердцами. Кажется, их нервное — почти общее — тук-тук-тук слышит даже овчарка во дворе отделения милиции.              — А так ты не веришь? — Женя, кажется, медлит и что-то обдумывает, но потом кладет свою большую руку на хрупкую женскую спину. Наде не хочется быть хрупкой, Наде хочется быть сильной и железной, но любое железо однажды может расплавиться.              Вот она плавится и сейчас, когда Женя гладит ее спину. Наде кажется, что это — ее конечная. Личная точка невозврата, в которой хочется остаться навсегда. — Я знаю, что ты хороший. Сильный, смелый, стойкий, — Надя облокачивается щекой на ладонь и поворачивает голову к Жене. У него на лице — заземляющее спокойствие. Надя не знает, но ей кажется, что у нее на лице — комок из нервов. Буря, готовая сносить все на своем пути. — Но ты же не останешься. Ты просто останешься в моей памяти как хороший человек. Но… — Но я уйду, — Женя смотрит на нее, не моргая, и взглядом скользит по лицу, которое стало для него уже таким знакомым и понятным. Таким привычным, что хочется это лицо видеть как можно чаще. Или не расставаться с ним вовсе. — Но ты уйдешь. Надя кивает и отворачивается, пряча взгляд в собственных холодных ладонях. — Ты дрожишь, — у него голос хрипит — теряется всякая сталь и жесткость, которыми он козыряет перед людьми. Перед Надей ими козырять не нужно вовсе. Они ей не нужны. У Бокова глаза блестят — то ли от едкого сигаретного дыма, то ли от подступающих слез. У Нади глаза уже высохли совсем — она выплакала все, что можно было выплакать. — Ты тоже, — она шепчет это еле слышно. Словно дает Жене шанс на отрицание или торг. Но он не торгуется и не отрицает это — они друг друга изучили, выучили, научились клеточками тела другое тело чувствовать. — Страшно потому что, — женщина выпрямляет спину и корпусом к Жене разворачивается. Он курит уже вторую. Или третью. И на женщину совсем не смотрит. — Меня страшно любить? — Надя дает ему карт-бланш. Она выбирает передавать собственную силу в чужие руки, разрешая им ею распоряжаться, как им вздумается. Она знает, что чужие руки эту силу не убьют. Чужие руки могут убить саму Надю, но ее силу — нет. Но даже на собственное убийство она согласна, потому что любить Женю — больно. Сложно и опасно. Почти как работать в милиции. Только в тысячу раз тяжелее. Но его невозможно не любить. Вот такой парадокс. — Жизнь вообще — штука страшная, Надь. Но жизнь стоит того, чтобы жить. И любовь стоит того, чтобы любить, — он тушит окурок о деревянную оконную раму и корпусом к Наде разворачивается тоже. Сидеть так неудобно, конечно, но в этом есть своя интимность абсолютная. — Там было «смерть стоит того, чтобы жить», дурак, — они воздух начинают делить на двоих, когда Надя двигается еще чуть ближе. Между лицами в полутемном кабинете — десять сантиметров. Ничтожно мало. Катастрофически много. — Это слишком пессимистично, — он уже привычно пожимает плечами и бросает короткий взгляд на Надины губы. Мимолетный такой. Надя хочет остаться в этом моменте навсегда. — Ты же уйдешь. Мы же уничтожим друг друга просто, ты понимаешь? — это не воззвание к совести. Это последняя трезвая мысль, которая посещает Надю перед тем, как она опьянеет от вкуса чужих губ. — Понимаю. Но мы и так друг друга уничтожаем. И даже шанса не даем на попытку все это принять. У них соприкасаются кончики носов. Вера ворочается на кожаном диване. Черный несладкий чай уже давным давно остыл и одиноко стоит на столе. Документы рассыпаны на полках. Пряники с маком остались нетронутыми. Надя прикрывает глаза, на что-то решаясь. За окном шумит проезжающая машина. Собака лает во дворе. На небе зажигается еще одна звезда, которую завтра обязательно увидит Вера. — Ну и похер тогда? — у Нади дрожат уголки губ, пытаясь растянуться в улыбку, когда она говорит это. В ее подобие, потому что Надя улыбаться уже давно, кажется, разучилась. — Получается так. Женя ее целует. У него губы отдают табаком. Они сухие совсем — Надя на секунду думает, что у нее-то вообще губы обкусанные, несолидно как-то. Но она про это быстро забывает, когда проводит по чужой нижней губе языком. Чтобы губы его увлажнить, естественно. Надя не помнит, когда целовала кого-то в последний раз. Кажется, что это было где-то в прошлой жизни. В той светлой жизни, когда Надя умела улыбаться и верить в любовь. Сейчас она умеет только хмуриться, кричать матом и верить в правду. Но это не мешает ей целовать Женины губы. Он кладет свои руки на ее талию, не притягивая к себе, а просто придерживая. Сохраняя контакт. Тактильный контакт заземляет ведь. А тактильный контакт губами заземляет, кажется, еще лучше. Наде хочется, чтобы Вселенная остановилась прямо сейчас. Чтобы все вокруг застыли, чтобы им не нужно было раскручивать дела об убийствах, не нужно искать преступников и думать, что делать с Верой. Чтобы мир прекратил движение. Чтобы Женя просто продолжал ее целовать. Так странно: люди просто решили, что касаться губами чужих — романтично и здóрово. Но Надя этих людей понимает. Без поцелуев — совсем не то. — Не страшно, получается? У Жени глаза в пелене, у Нади губы горят, голова кругом идет, а в животе завязывается узел. Они друг от друга отстраняются, сталкиваясь лбами и прикрывая глаза. — Получается так, — голос Надю подводит, но она улыбается. И выдыхает спокойно совсем. Боковскую фразу повторяет. Через час Надя будет опускать голову Жене на плечо, переплетая с ним пальцы. Через два они будут смотреть на тихий курортный рассвет за окнами. И думать о том, что солнце будет появляться все равно. Вне зависимости от того, через какие испытания проходят маленькие люди на такой большой планете. Потому что после темноты всегда будет свет. Через три часа Надя будет думать, что кроме темноты, которая сидит в Бокове, в нем есть еще и такой ослепительно яркий свет. Свет надежды на спасение. На правду. Через четыре часа в отделении появится мать Веры — в слезах и в порванной одежде — и скажет, что ее муж-тиран застрелился. И Надя опять начнет искать свет в кромешной темноте, в которую будет уже привычно проваливаться. Через пару недель Боков уедет, пообещав вернуться. И позвав с собой. Надя пожмет плечами и ничего не ответит. Только поцелует на прощание как-то горько. Через год в Курортном все встанет на свои места. Преступник будет наказан, люди будут обо всех кошмарах забывать, а разбитые сердца будут исцеляться. Только одно разбитое сердце не сможет зажить, потому что оно будет навсегда заточено в тот миг на подоконнике, когда он обладательницу этого разбитого сердца целовал. И будет дрожать рука у того, кто остался жив. И внезапно в вечность будет превращаться миг. А в Курортном будет светлеть.